ГЛАВА 20

АВАНГАРД

Я просыпаюсь до рассвета — в этом нет ничего нового.

Новым является женщина в моей постели.

Мия свернулась на боку, одна рука согнута в запястье, будто во сне она изображает тираннозавра; тёмные волосы растекаются по моей подушке, словно чернила по снегу. Простыня соскользнула до талии, открывая изящный изгиб позвоночника, выпуклость бёдер и россыпь отметин, которые я оставил на её коже за последние восемнадцать часов.

Восемнадцать часов. Именно столько она уже находится в моей орбите. Вчера вечером она ушла — сказала, что ей нужно забрать кое-какие вещи из отеля, привести себя в порядок, связаться с редактором, — и каждую минуту её отсутствия я мерил шагами свой пентхаус, словно зверь в клетке, убеждённый, что она не вернётся, что она — прекрасная экзотическая птица, которую я преждевременно выпустил из клетки.

Но она вернулась.

Она вошла в мою дверь два часа спустя с дорожной сумкой и нервной улыбкой — и я прижал её к стене ещё до того, как она успела поставить сумку. Это был наш второй секс — медленнее, чем первый, более осознанный. Я узнал звуки, которые она издаёт, когда я нахожу нужный угол. Узнал, что ей нравится, когда тянут за волосы, что она не боится боли. Узнал, что, приближаясь к кульминации, она шепчет моё имя, словно молитву.

А потом был третий раз — посреди ночи, когда она разбудила меня, прижавшись ягодицами к моему члену, и я взял её сзади — полусонный и отчаянно жаждущий. Мы оба были слишком увлечены, чтобы складывать слова в предложения.

Три раза — и я всё ещё хочу большего, хочу её прямо сейчас, даже несмотря на то, что ей, должно быть, больно. Голод не считается с логикой, а моё тело неутомимо.

«Моё», — шепчет тьма, пока я наблюдаю, как она спит. Теперь она моя.

Мне следовало бы встревожиться оттого, насколько правильным это кажется, насколько естественным — что она здесь, в моём пространстве, дышит моим воздухом. Прежде я никому не позволял оставаться на всю ночь — с тех пор, как служил в армии, а даже тогда всё было иначе. В те времена всё казалось таким мимолётным, ничего устойчивого: каждая связь, каждая встреча в конце концов уносились ветром.

Я приподнимаюсь на локте и разглядываю её в сером предрассветном свете. Трепетание пульса у неё на горле. Крошечный шрам над левой бровью. То, как приоткрываются её губы с каждым выдохом, всё ещё припухшие от жадных поцелуев.

Во сне она выглядит моложе. Её резкие черты словно сглаживаются, и она кажется почти невинной.

Впрочем, видно и другое — что ночь была бурной: синяки на бёдрах, раздражение от щетины на её коже, след от укуса, расцветающий на плече, — не помню, чтобы я его оставлял. В пылу страсти я порой теряю голову, и следы моих притязаний отпечатаны на её теле.

«Хорошо», — шепчет тьма. «Пусть все увидят».

Я осторожно выбираюсь из постели, стараясь не разбудить её, и иду на кухню. В пентхаусе тихо, за окнами город всё ещё спит. Включаю кофеварку и прислоняюсь к столешнице, проводя ладонью по лицу. Думаю о том, как мне со всем этим разобраться. Мне повезло, что за последние восемнадцать часов не случилось никаких чрезвычайных ситуаций, что не было никого, кого нужно было спасать. Похоже, бог или кто-то там, кто ко мне благосклонен, решил дать мне передышку и подарил кусочек времени, когда я наконец могу быть собой.

Когда я могу быть Нейтом Уитейкером. Когда могу быть до безумия эгоистичным.

И, честно говоря, это меня убивает. Потому что я знаю: такие моменты редки. Как бы я ни старался выстроить жизнь только для себя, такую, что существует вне образа Авангарда, всё рухнет в тот миг, когда придётся выбирать. Выбирать между тем, чего хочу я, и долгом, который я должен исполнить. Выбирать между собой и своим предназначением.

Кофе готов. Я наливаю две чашки, добавляю в её чашку безлактозное молоко — его доставили на днях, — и несу напитки обратно в спальню.

Она уже проснулась, сидит, прислонившись к изголовью, подтянув простыню под руки. Её волосы в полном беспорядке, макияж стерся, и она щурится на окно, словно утренний свет её чем-то обидел.

— Кофе, — объявляю я, протягивая ей чашку. — Безлактозное молоко.

— Ты бог среди мужчин, — она делает большой глоток и издаёт такой стон, что у меня тут же встаёт член. — Честно. Который час?

— Чуть больше шести.

— Почему ты так рано проснулся?

— Привычка, — я присаживаюсь на край кровати, наблюдая за ней поверх края своей чашки. — К тому же мне хотелось посмотреть, как ты спишь. Это жутко, да? Наверное, жутко.

— Да, но в хорошем смысле. Так сколько же ты на меня смотрел?

— Достаточно долго, чтобы запомнить твоё лицо. То, как ты дышишь. Звуки, которые издаёшь во сне. То, как подкладываешь руку под себя — словно маленький тираннозавр.

Она фыркает:

— Это очень жутко.

— Я предпочитаю слово «внимательный».

Она смеётся, и этот звук заполняет пустоту в моей груди. Мне хочется слышать этот смех каждое утро. Более того, мне хочется быть причиной этого смеха.

— Наверное, мне скоро нужно будет уйти, — говорит она, но в её голосе нет уверенности. Она вздыхает: — Полно работы. Нужно написать заметки. Успокоить редактора.

— Или ты можешь остаться, — я ставлю чашку и провожу пальцами вверх по её руке. — Позавтракай со мной. Проведи со мной день.

— Нейт…

— Я знаю. У тебя есть обязанности. Есть жизнь. Я не пытаюсь держать тебя взаперти, — я делаю паузу, — ну, почти.

— Это не очень успокаивает.

— Я и не собирался успокаивать, — я наклоняюсь и целую её обнажённое плечо, прямо поверх следа от укуса. — Мне нравится, что ты здесь. В моём пространстве. С моими отметинами на коже.

У неё перехватывает дыхание.

— Ты такой собственник для человека, с которым я знакома всего пару недель.

— Я предупреждал. А ты это приняла.

Она усмехается, снова вздыхает и одаривает меня умиротворяющей улыбкой.

— Но мне действительно рано или поздно придётся уйти. Нужно связаться с людьми. Сохранить хоть какое-то подобие профессиональной жизни. Иначе в журнале могут решить, что с меня хватит. Скажут, что я слишком сблизилась с источником и потеряла объективность.

— Что ж, это было бы ужасно, — усмехаюсь я.

Она закатывает глаза. Я вынимаю чашку из её рук и ставлю на тумбочку, не обращая внимания на её протестующий возглас. Затем откидываю простыню, открывая её утреннему свету, и устраиваюсь между её бёдер.

— Нейт… — она уже задыхается. — Мне больно. Ты объездил меня, как лошадь.

— Знаю, — я целую её в тазобедренную кость, а затем опускаюсь ниже. — Я буду нежным.

— Ты не умеешь быть нежным.

— Я быстро учусь.

Я доказываю это, действуя медленно: вместо жадного поглощения — мягкие ласки языком, вместо отчаянного напора — нежное всасывание. Я поклоняюсь ей губами, не торопясь, изучая, от чего у неё перехватывает дыхание, от чего она стонет, от чего сжимает пальцами мои волосы и тянет их.

На этот раз она достигает пика тихо, издаёт содрогающийся вздох вместо крика, и я продолжаю ласкать её, пока она не отталкивает мою голову.

Я поднимаюсь выше по её телу и нависаю над ней, прижимаясь возбуждённым членом к её бедру. Она тянется ко мне, но я перехватываю её запястье и прижимаю к подушке.

— Ещё не время, — шепчу я.

— Почему?

— Потому что сначала я хочу на тебя посмотреть.

Я удерживаюсь над ней и всматриваюсь в неё: румянец, растекающийся по её груди, затуманенный взгляд её больших карих глаз, приоткрытые, припухшие губы, словно ждущие чего-то.

«Красивая», — думаю я. «Чёрт возьми, красивая».

Но не только это — она моя. Она в моей постели, на ней мои отметины, она всё ещё влажная от моих ласк. И я хочу большего. Хочу оставить на ней более глубокий след. Хочу наполнить её собой так, чтобы она никогда не забыла, кому принадлежит.

Эта мысль разгоняет жар в моей крови. Во мне всегда было это… это стремление. Потребность заявить свои права, обладать, оставить частицу себя. С другими женщинами я подавлял это, запирал глубоко внутри. Но с Мией дверь уже широко распахнута.

Я хочу отдать ей всё.

Протягиваю руку между нами и пристраиваюсь у её входа, глядя ей в лицо.

— Скажи, если будет слишком, — говорю я, слегка двигая твёрдой головкой, чтобы подготовить её.

Она кивает, не отрывая от меня взгляда.

Я смотрю туда, где соединяются наши тела, и медленно проникаю внутрь, наблюдая, как исчезаю в ней. Мы оба стонем. После прошлой ночи она стала ещё более чувствительной — сжимает меня, словно тиски, — и ощущения почти невыносимые.

— Чёрт, — выдыхаю я, медленно, очень медленно выходя и глядя на то, насколько я теперь мокрый.

Затем она обвивает ногами мою талию и притягивает меня обратно, ещё глубже. Я начинаю двигаться, издаю медленные, глубокие толчки, от которых скрипит кровать, а её дыхание сбивается. Это уже не та неистовая страсть, что была вчера, — нечто более обдуманное. Более осознанное. Словно я пытаюсь запечатлеть себя в её душе.

— Ты так прекрасна сейчас, — говорю я, глядя на место, где мы соединены. — Так хорошо принимаешь мой член.

Она стонет, издаёт глубокий, отчаянный звук, и её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня.

Я вспоминаю прошлую ночь: как кончил в неё и смотрел, как потом это вытекает наружу. Как снова погружал в неё пальцы, не желая терять ни капли. Я думаю о том, чтобы сделать это снова. Наполнить её. Оставить свой след изнутри.

А затем думаю о том, что бы это значило, если бы я действительно мог зачать ребёнка. Эта фантазия бьёт меня словно удар в живот. Мия, беременная, с налитыми грудью и растущим животом, и каждый, кто увидел бы её, будет точно знал бы, кто стал причиной этого. Окончательное заявление прав. Окончательный след.

Я не могу дать ей этого. Моё искалеченное, искусственно изменённое тело не может.

Скорее всего, именно поэтому я так сильно хочу подобного. Из-за этого первобытного, всепоглощающего желания, и ловлю себя на том, что двигаюсь быстрее, проникаю глубже, гонясь за каким-то призрачным удовлетворением.

— Нейт… — теперь она задыхается, её ногти впиваются в мою спину. — О боже, вот так.

Я меняю угол, чтобы попасть в то самое место, которое ей нравится, от которого её глаза закатываются, и чувствую, как она начинает сжиматься вокруг меня.

— Вот так, малышка, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Кончи для меня. Дай мне это почувствовать.

Она кончает — вскрикивает, содрогается всем телом, выгибаясь дугой над кроватью.

Это ощущение провоцирует и мой оргазм: я погружаюсь в неё до самого конца и изливаюсь внутрь горячими, нескончаемыми струями.

Оргазм длится бесконечно, волна за волной, её тело вытягивает из меня всё до последней капли, и мы цепляемся друг за друга, словно выжившие после кораблекрушения.

Когда всё наконец стихает, я опускаюсь на неё, стараясь перенести большую часть веса на предплечья. Она дрожит, лёгкие отголоски наслаждения всё ещё пробегают по её телу.

— Чёрт, — выдыхаю я ей в шею.

— Да, — она с трудом сглатывает и облизывает губы. — Это было…

— Слишком?

— Нет, — она поворачивает голову и целует меня в висок. — Боюсь, этого всегда будет мало. Возможно, ты из меня монстра сделал.

Я смеюсь и медленно выхожу из неё, шипя от обострившейся чувствительности. Она в полном беспорядке — моё семя вытекает из неё, её бёдра скользкие, — и я, опустив руку, собираю пальцами, провожу по её мягким бёдрам, а затем снова погружаю пальцы внутрь, туда, где это должно быть.

Она кивает с хитрой улыбкой. Она помнит, о чём я говорил насчёт моих пристрастий.

Похоже, она не против.

Удовлетворённый — пока что, — я переворачиваюсь на спину и притягиваю её к своей груди.

— Не уходи никуда, — шепчу я ей в волосы. — Останься со мной. Хотя бы чуть-чуть подольше.

— Рано или поздно мне всё-таки придётся уйти.

— Знаю, — я крепче сжимаю её в объятиях. — Но это будет рано или поздно, а не сейчас. Подари мне утро. Завтрак. Может быть, душ, — я делаю паузу. — Точно душ. Ты вся грязная.

Она смеётся и шлёпает меня по груди:

— И чья это, интересно, вина?

— Моя. Но, чтобы ты знала, я ни капли не сожалею.

Мы лежим так какое-то время, сплетясь телами, её сердцебиение постепенно успокаивается. Я глажу её волосы, спину, бедро, прикасаюсь к ней просто потому, что могу, потому что она здесь, позволяет мне это, и я чертовски от неё зависим.

— Когда ты вернулась прошлой ночью, — наконец говорю я, — я удивился.

— Что я вернулась?

— Что ты вернулась так быстро, — я колеблюсь. — Хотя, да, вообще что вернулась. Я думал, что ты исчезнешь. Выселишься из отеля. Уйдёшь, не попрощавшись.

— Почему ты так подумал?

Я сжимаю губы, обдумывая ответ.

— Боялся.

Она вздрагивает и приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня.

— Чего?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Боялся, что, возможно, ты получила от меня всё, что хотела. Ведь я же твоя цель, верно?

Её глаза расширяются:

— Цель?

— Ну, ты понимаешь. Объект. Ты пишешь обо мне, и, может быть, это означало, что ты получила всё, что тебе нужно. Знаешь, такое уже случалось, кто-то сближался со мной, а потом отстранялся, чтобы потом похвастаться перед друзьями.

Она смотрит на меня с озабоченным выражением, а затем качает головой:

— Ты думаешь, я всё это делаю, чтобы похвастаться перед друзьями? Нейт, у меня нет друзей.

Теперь я смотрю на неё с тем же недоумением:

— Нет друзей? Как такое возможно?

Она отводит взгляд.

— В моей работе это непросто. Да и, наверное, я трудоголик. В основном это моя вина, — она снова смотрит на меня. — Я не собираюсь вдруг взять и исчезнуть. Мне ещё нужно написать статью.

— А потом, когда закончишь, уйдёшь.

Она моргает и мягко улыбается.

— Не уйду, если не захочу. Если найду причину остаться.

Я с трудом сглатываю. Её слова немного успокаивают меня, отгоняют демонов. Тяжело избавиться от ощущения, что тебя используют, а мысль о том, что всё это для неё ничего не значит, просто убила бы меня.

— Знаешь, из-за тебя очень трудно вести себя разумно, — шепчет она.

— Хорошо, — я нежно целую её. — Разум переоценён.

Мы остаёмся так, дыша одним воздухом, пока её желудок не издаёт громкий звук, нарушая момент.

Я смеюсь:

— Проголодалась?

— Ужасно, — говорит она, обхватив живот.

Я сажусь и подтягиваю её к себе.

— Пойдём. Я приготовлю тебе завтрак.

— То есть ты умеешь готовить что-то кроме тостов с сыром?

— Еще яичницу. И не забывай про кофе.

— Мужчина со множеством талантов.

Я нахожу спортивные штаны, а она надевает мою вчерашнюю футболку — вид её в моей одежде действует на меня странным образом, — и мы направляемся на кухню.

Она устраивается на барном стуле, пока я собираю ингредиенты, и меня снова поражает, насколько всё это кажется естественным, словно мы делаем это годами, а не несколько часов.

«Удержи её», — шепчет тьма. «Любой ценой».

На этот раз я не спорю.

— Скрэмбл или жаренные? — спрашиваю я, разбивая яйца в миску.

— Скрэмбл.

— Хороший выбор.

Я готовлю, а она наблюдает, время от времени отпивая кофе или протягивая руку, чтобы коснуться моей руки, — эти маленькие проявления близости, может, и не кажутся чем-то особенным, но для меня значат всё.

Когда еда готова, мы едим за кухонным островом, наши колени соприкасаются под столешницей. Она рассказывает мне о том, как её родители готовили, о воскресных обедах и йоркширских пудингах. Я рассказываю ей о кошмарных пайках, которыми приходилось питаться во время командировки, о мечтах о настоящей еде в афганских горах.

Мы уже наполовину доели, когда её телефон вибрирует.

Она смотрит на экран, и на её лице появляется противоречивое выражение.

— На этот раз мне правда нужно идти, — говорит она с извиняющейся улыбкой. — Редактор хочет увидеть мои черновые заметки. Убедиться, что очерк идёт по плану.

— Когда?

— Сегодня днём.

— Значит, у нас есть целое утро, — я откладываю вилку, подхожу к ней и притягиваю к своей груди. — Вполне достаточно времени.

— Нейт…

Я пресекаю её протест медленным, глубоким поцелуем. Когда отстраняюсь, её взгляд затуманен.

— Сначала душ, — шепчу я ей в губы. — А дальше посмотрим, куда нас приведёт это утро.

— Звучит опасно.

— Самые лучшие вещи обычно таковы.

Она смеётся и позволяет мне вести её в ванную, и я думаю — уже не в первый раз, — что сжёг бы весь мир, лишь бы удержать её здесь.

«Одержимость», — эхом звучит в голове голос Джулии.

Может быть.

Но, боже, какая же это прекрасная одержимость.

ГЛАВА 21

ДЖУЛИЯ

Джулия Ван Вин стояла перед стеной экранов в своей приватной мониторинговой комнате, скрестив руки, и отстранённо следила за бегущими цифрами. Данные показывали частоту его сердцебиения, уровень кортизола, всплески дофамина — замысловатый танец нейрохимии, который сообщал ей всё то, о чём Авангард умолчал бы: ведь данные не лгут.

Он провёл ночь с ней.

С ней.

С Мией Бакстер.

Биометрические показатели подтвердили это несколько часов назад: учащённое сердцебиение сохранялось до раннего утра, а окситоцин заполнял его организм — такие паттерны Джулия не видела с первых дней его кондиционирования. Гормоны, химические вещества, отвечающие за привязанность. Биологический механизм мужчины, влюбляющегося в ту, в кого не должен, в ту, с кем не может быть вместе.

Джулия увеличила данные за ночь, изучая пики и спады, словно сейсмограмму желания. Вот — в 23:47 — устойчивый всплеск дофамина и эндорфинов, за которым следует безошибочно узнаваемая фаза физического освобождения. А затем — снова посреди ночи, и ещё раз утром, на этот раз нарастание было более медленным, но не менее интенсивным.

Не говоря уже о том, что днём ранее Мия, едва завершив экскурсию с Джулией, прямиком отправилась в постель Авангарда.

Она с раздражением закрыла окно с данными.

Её беспокоил не секс. Авангард и раньше вступал в интимные отношения — тщательно спланированные встречи с женщинами, которые подписывали соглашения о неразглашении и понимали, что их роль временна. Джулия всегда позволяла ему это. Определённая физическая разрядка полезна, даже необходима: она поддерживает его стабильность, делает его счастливым.

К тому же благодаря проведённым модификациям он не мог ни заразиться, ни заразить кого-то. Кроме того, его сперма теперь была стерильной, хотя у Джулии хранилось немало пробирок с образцом, который она собрала и заморозила до операций — на всякий случай. В любом случае, риск того, что он случайно оплодотворит какую-нибудь охотницу за богатыми покровителями, отсутствовал.

Нет, её беспокоило то, что последовало за сексом.

Она вывела на экран данные о его местоположении за последние двенадцать часов. Она осталась. На всю ночь. Ушла лишь около полудня, и даже тогда показатели его жизнедеятельности демонстрировали сопротивление — маркеры стресса, характерные для человека, который не хочет, чтобы она уходила.

Джулия подошла к столу и открыла нейронную карту, которую отслеживала с момента прибытия журналистки. Скопление активности, которое она заметила две недели назад, удвоилось, распространяясь, словно лиана, по его лимбической системе. Пути формирования привязанности активировались. Центры памяти срабатывали каждый раз, когда он думал о ней — а, судя по паттернам, это происходило почти постоянно.

И под всем этим таилось что-то ещё.

Что-то более тёмное.

Показатели агрессии были повышены — и оставались таковыми уже несколько дней, неуклонно растущие с момента гала-вечера, с той самой ночи на крыше, с того, что между ними произошло, когда она потеряла визуальный контакт. Его базовый уровень изменился, стал более нестабильным, более реактивным. Тьма, которая всегда была в нём, то, что они так усердно старались держать под контролем, подбиралась всё ближе к поверхности.

Она знала об этом, когда создавала его. Нельзя взять такого человека, как Нейт Уитейкер, — солдата, который уже убивал, который прошёл через хаотичное детство, который нёс в себе столько ярости, что её хватило бы на небольшую страну, — и усовершенствовать его, не усилив при этом всё остальное. Тьма была частью этого пакета. Именно она делала его столь эффективным оружием.

Но предполагалось, что она останется погребённой. Под контролем. Направленной на санкционированное насилие, героические поступки, приемлемое воплощение американской силы… до дальнейшего распоряжения. Только они должны были пробуждать силу ради будущих целей, а не наоборот.

Она долго смотрела на него — своё творение, своё величайшее достижение. Человека, которого она собрала из осколков, превратив в нечто новое и великолепное.

А теперь эта британка разбирает его на части — по одному поцелую за раз.

Джулия не верила в ревность. Это непродуктивная эмоция, слабость, от которой она избавилась много лет назад вместе с сентиментальностью и сомнениями. То, что она чувствовала, наблюдая, как Авангард думает о ком-то другом, не было ревностью.

Это была всего лишь… собственническая озабоченность, естественная реакция создателя, наблюдающего, как кто-то, не понимающий, к чему прикасается, небрежно обращается с его творением.

Джулия увеличила нейронный поток, наблюдая, как паттерны пульсируют и меняются. Скопление привязанности продолжало расти, но теперь появилось что-то ещё — новая нить активности, тёмная и настойчивая, обвивающая светлые участки, словно лиана, душащая дерево.

Одержимость и агрессия, переплетённые воедино.

Ей следовало бы встревожиться. И часть её действительно была встревожена. Но другая часть — учёный, архитектор, женщина, посвятившая свою жизнь изучению пределов человеческого усовершенствования, — была заинтригована.

Как далеко он зайдёт? Насколько сильно он сможет чувствовать, прежде чем эти чувства его сломают? И что появится из обломков, когда (если) это случится?

— Покажи мне, — прошептала она экранам, данным, человеку, который не знал, что за ним наблюдают. — Покажи мне, кто ты на самом деле.

Тьма на его нейронной карте пульсировала, словно в ответ.

Джулия устроилась поудобнее, чтобы продолжить наблюдение.

ГЛАВА 22

МИЯ

— Так, давай проясним, — говорит Байо, откидываясь на стуле и скрещивая руки на груди. — Ты вернулась в его пентхаус. Провела там ночь. Без связи.

— Я отчиталась перед тобой, прежде чем поехать, — стараюсь говорить ровно. — Позвонила из отеля, как ответственный взрослый человек.

Он на секунду поднимает взгляд к потолку:

— А потом ты отключила всё и пропала на четырнадцать часов.

— Я сохраняла легенду. Легенду журналистки. А она требует заниматься журналистской работой — проводить длительные интервью и писать материалы, — я смотрю ему в глаза, не отводя взгляда. — За одну ночь я получила больше информации, чем мы собрали за две недели наблюдения.

Формально это правда. Между… э-э… другими занятиями Авангард много о чём рассказывал, в том числе о «Глобал Динамикс». Если сложить это с тем, что Джулия рассказала и показала мне во время экскурсии, понемногу начинает вырисовываться картина. Правда, что именно она собой представляет, я пока не понимаю.

В любом случае час назад я поделилась с Байо и Кэт той частью информации, которая важна для миссии.

А остальное… то, как он обнимал меня после, слёзы, которые я не могла остановить, то, как он слизывал соль с моих щёк, словно моя печаль была чем-то бесценным… это я оставила при себе. Это их не касается. В нашей работе каждый знает только то, что ему положено.

— Она не ошибается, — подаёт голос Кэт, сидящая у окна. Большую часть разбора она молчала, наблюдая за мной своими стальными глазами, которые ничего не упускают. — Одна только информация о нейронном импланте оправдывает риск. Если у них действительно есть механизм самоуничтожения, встроенный в него…

— Тогда он ещё опаснее, чем мы думали, — заканчивает за неё Байо. — Или, наоборот, более контролируемый. Смотря с какой стороны посмотреть.

— И то, и другое, — говорю я. — Он и то, и другое.

В конспиративной квартире повисает тишина. Послеобеденный свет пробивается сквозь грязные окна, подсвечивая пылинки, кружащиеся в воздухе. Где-то снаружи завывает сирена и затихает вдали, и я задумываюсь: надел ли Авангард свой костюм, откликаясь на вызов? Он не может быть везде одновременно.

— Ты с ним переспала, — внезапно произносит Кэт.

Мне кажется, это и так очевидно.

— Ну и что?

— И что дальше?

— Что «и что дальше»? Дело сделано. Произошло. Ура, Мия больше не девственница. Послушайте, я не собираюсь извиняться за то, что использую все доступные мне инструменты для выполнения миссии.

— Инструменты, — Кэт кривит губы, а Байо усмехается. — Теперь это так называется?

Я чувствую, что на меня наезжают, и мне совсем не смешно.

— Чего вы от меня хотите? — я встаю, внезапно ощутив беспокойство, и подхожу к окну, глядя на город: дождь, который шёл раньше, сменился моросью. — Сказать, что это была ошибка? Ладно, это была ошибка. Сказать, что мне следовало держаться на расстоянии? Возможно. Сказать, что я утратила объективность? — я поворачиваюсь к ней. — Нет, не утратила. Зато я ближе к истине, чем кто-либо до меня. Так что скажите мне — каков план?

Кэт долго изучает меня, словно взвешивая все варианты.

— План, — медленно произносит она, — в том, чтобы ты сохраняла ясность ума и помнила, зачем ты здесь. Ты не его девушка. Не его возлюбленная. Ты оперативник, собирающий информацию о потенциальной угрозе национальной безопасности, — она делает паузу. — Ты сможешь это сделать?

— Да.

— Сможешь смотреть ему в глаза и лгать? Использовать против него то, что он тебе рассказал? Уйти, когда миссия будет завершена, и никогда не оглядываться назад?

Эти вопросы вонзаются, как стрелы, попадая в уязвимые места, о существовании которых я и не подозревала.

Я открываю рот, чтобы ответить, и не нахожу слов.

На долю секунды я будто снова в его постели. Серый утренний свет льётся сквозь окна пентхауса. Его рука чертит ленивые узоры на моём бедре, а я притворяюсь, будто сплю, — потому что не знаю, как быть бодрой рядом с кем-то, не знаю, какое выражение должно быть у моего лица, когда я не играю роль.

Он целует моё плечо. Нежно. Почти рассеянно. Словно это самая естественная вещь на свете.

И я ощущаю, как внутри что-то сдвигается. Тупая боль от того, что дверь распахивается после долгих лет. Ужас от того, как свет проникает туда, где привыкли выживать в темноте.

— Да, — говорю я, и голос не дрожит, потому что я действительно так думаю.

Просто жаль, что от этой искренности на душе так погано.

Кэт ещё мгновение удерживает мой взгляд. Потом кивает — она видит правду.

Что, несмотря на то что последние двадцать четыре часа меня буквально разрывало на части из-за живого божества, я всё ещё безжалостная шпионка под всей этой оболочкой. Я всё ещё агент УСО, готовая приступить к исполнению обязанностей.

Впрочем, это не значит, что я от этого в восторге.

— Тогда действуем по плану. Но, Мия… — она подходит ближе и понижает голос. — Что бы ты ни чувствовала, что бы, как тебе кажется, ни происходило между тобой и этим мужчиной — то, что выходит за рамки секса, — похорони это. Зарой чертовски глубоко. Потому что, когда всё закончится, произойдёт одно из двух: либо он невиновен, и тебе придётся жить с тем, что ты с ним сделала, либо он виновен, и кому-то придётся его устранить. И этим кем-то должна быть ты, — её взгляд впивается в мой. — В любом случае чувства только всё усложнят.

Я открываю рот, чтобы сказать, что она неправа. Хочу сказать, что мои чувства к Авангарду, — и то, что начинает во мне просыпаться, то, что, кажется, я уже не в силах остановить, — не слабость. Что, возможно, впервые за долгие годы я ощущаю себя по-настоящему живой.

Может быть… вообще впервые в жизни?

Но я не говорю этого. Потому что она права, и мы обе это знаем.

— Принято, — вместо этого произношу я.

— Хорошо. — Она отступает, и голос её снова звучит в обычном тоне. — А теперь иди напиши что-нибудь в журналистском стиле. Твоя легенда сама себя не поддержит.

Спустя двадцать минут я покидаю конспиративную квартиру. Сумка с ноутбуком перекинута через плечо, лёгкая морось оседает на плечах, пока я иду по улице. До Хэллоуина осталась неделя — город утопает в украшениях, а в воздухе витает сладкий запах карамельной кукурузы.

Я думаю о том, каково было жить здесь в Мрачное Десятилетие. Если не считать моего краткого визита в самом начале, я наблюдала за происходящим лишь через репортажи зарубежных журналистов — единственных, кто мог говорить правду, — и читала рассылки тех, кто был в подполье. Я знаю: несмотря на крах экономики и обесценивание доллара, на то, что работу у людей забрали ИИ и роботы, несмотря на сегрегацию, ужас на улицах и едва не вспыхнувшую на территории США гражданскую войну, порой всё казалось… почти нормальным.

Хэллоуин по-прежнему отмечали. Как и Рождество. Люди по-прежнему покупали дома, ходили в школу, устраивали свадьбы. Они умудрялись жить дальше, даже находясь под властью автократов и олигархов, строить свои судьбы, хотя и не знали, не станут ли мишенью для правительства — и не лишатся ли всех прав лишь за то, что не так посмотрели на чиновника на пропускном пункте.

Семьи, жившие здесь поколениями, вдруг оказывались под подозрением. Иммигранты, построившие в этой стране целую жизнь, исчезали в центрах содержания под стражей. Я видела кадры, просочившиеся наружу, — они пробирали до костей. Рейды. Дети, кричащие вслед родителям, которые уже не вернутся. А когда всё закончилось, когда режим в конце концов рухнул под тяжестью собственной гнили, ответом Америки стало создание супергероя. Завернуть весь этот кровавый хаос во флаг и назвать надеждой. Я понимаю, правда. После такой травмы любой стране нужно во что-то верить. Но я видела слишком много стран, которые пытались исцелиться, глядя только вперёд, а не назад, — отказываясь учиться на уроках истории.

Вот почему я должна постоянно держать свою миссию в центре внимания.

Потому что слова Джулии про «проваливаться вперёд»… У меня такое чувство, будто это было своего рода признанием. Почти исповедью. «Глобал Динамикс» переписали путь в будущее, выжигая всё, что раньше не работало. Но что, если заодно они выжгли и то, что работало? Что, если новое будущее окажется в каком-то смысле даже хуже — просто под прикрытием того, что оно якобы лучше?

Я думаю об Авангарде и о том, насколько он идеально подходит на роль символа: если его и правда можно использовать как оружие, они спрятали это в самой прекрасной, самой успокаивающей обёртке из всех возможных.

Если Авангард — оружие, то всё, что они отстроили заново, рассыплется в прах.

Я возвращаюсь в отель окольным путём: срезаю через боковые улочки и дважды делаю петлю, чтобы проверить, нет ли хвоста. Старые привычки умирают с трудом, и всё такое. Но именно такие привычки и сохраняют тебе жизнь, пусть даже какая-то часть тебя и задаётся вопросом, стоит ли эта жизнь той цены, которую приходится платить. В любом случае теперь мне нужно быть особенно бдительной, ведь у меня есть так называемый преследователь, который умеет становиться невидимым.

Телефон вибрирует у бедра. Это одноразовый аппарат, не тот, что для журналистского прикрытия.

Я смотрю на экран — и у меня внутри всё падает.

Кал.

Он никогда не звонил мне, пока я на задании, а значит, новости, скорее всего, не из хороших. На мгновение я подумываю не отвечать, дать уйти на голосовую почту, чтобы разобраться с этим позже.

Но Кал всё равно перезвонит. Он настойчивый. Мы все такие.

Я ныряю в дверной проём закрытой таверны и принимаю вызов.

— Кал.

— Мия. — Его голос тёплый, знакомый, пронизанный тревогой, которую он старается скрыть. Честно говоря, так приятно его слышать.

— Как ты?

— Всё в порядке. Занята. Ну, ты понимаешь, как это бывает.

— Понимаю ли? — Пауза. — Потому что, судя по тому, что я слышу, там у тебя всё становится сложнее.

Я закрываю глаза. Конечно, Байо отчитался. Конечно, Кэт тоже. Таков протокол — держать Лондон в курсе, следить, чтобы домашняя команда знала, что происходит на месте. Просто я не ожидала, что на том конце провода окажется Кал. Надо полагать, Манку они всего не рассказали — иначе звонил бы он.

А может, уже готовил бы мою эвакуацию.

— Ситуация под контролем, — осторожно говорю я.

— Правда?

— Кал…

— Ты как будто стала другой, что ли. — Его голос смягчается, теряет часть профессиональной строгости. — Может, Америка на тебя влияет. Ты в порядке?

— Я в порядке, — говорю я. — Правда. Просто устала. Джетлаг и всё такое.

— Джетлаг не держится неделями. Ты там уже несколько недель.

— Может, просто плохо сплю. Не могу найти сериал «Улицу Коронации», чтобы под него заснуть.

— Мия, — он произносит моё имя так, будто ему от этого больно. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Я прижимаюсь спиной к холодному металлу охранных ворот — рёбра решётки впиваются в позвоночник сквозь куртку. Я могла бы сказать ему правду. Не всю, но ту часть, что по-настоящему важна. «Я нашла того, кого могу коснуться, Кал. Того, кого могу поцеловать — и не убить».

Горло сжимается. Я жду, когда придёт облегчение, радость, ликование — от того, что я наконец свободна от проклятия, которое таскала с собой с тринадцати лет. Столько времени я наблюдала, как другие держатся за руки, целуются при встрече, засыпают, сплетясь друг с другом, а сама была монстром из сказки — тем, чьё прикосновение несёт смерть.

А теперь нет.

Но облегчения не приходит. Вместо него накатывает что-то, чему трудно подобрать название. Странная печаль — не по тому, что я потеряла, а по тому, что пережила. По той версии себя, которая научилась жить без прикосновений, возвела стены настолько толстые, что они стали несущими. Кто я, если я больше не та девушка, которая убивает поцелуем? Что останется, если убрать то, что делало меня неприкасаемой? А вдруг, когда всё будет сказано и сделано, я всё равно окажусь недостойной любви?

А под этим, ещё темнее, прячется вина. Потому что Кал на другом конце линии, в трёх тысячах миль отсюда, а два года назад он стоял передо мной, предлагая своё седпце. Он говорил, что ему плевать на яд, что он научится любить меня без поцелуев, без всего того, что делают обычные пары. Что я того стою.

А я сказала «нет». Сказала, что не могу так с ним поступить, не могу обречь его на такую жизнь ради того, чтобы быть вместе.

А теперь есть Авангард. Тот, кого я могу целовать. Кого могу касаться. Тот, кто пробуждает во мне чувства, о которых я клялась себе, что никогда их не испытаю.

И я не могу рассказать об этом Калу. Это его уничтожит.

Если только он уже не догадывается.

— Не о чем тут говорить, — говорю я. — Миссия идёт по плану. Собираю разведданные. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторяет он ровным, лишённым интонации голосом. — Ясно.

Я слышу его дыхание. И представляю его: как он стоит — одна рука в кармане, другой слишком крепко прижимает телефон к уху; морщинка между бровей, появляющаяся, когда он волнуется; прядь волос, упавшая на лоб. Он на работе? Внезапно меня накрывает острая тоска по нашему неряшливому офису — месту, куда я три месяца, пока была вне заданий, с ужасом думала возвращаться, а теперь понимаю: это было единственное место за долгое время, где я чувствовала себя как дома, среди своей семьи. Слава богу, что Байо и Кэт сейчас здесь, в Нью-Йорке, — иначе эта тоска просто разорвала бы меня изнутри.

— Слушай, — я стараюсь придать голосу лёгкость, — спасибо, что проверяешь, как я. Правда. Но я справляюсь. Не надо волноваться.

— Я всегда за тебя волнуюсь, — он прокашливается. — То есть… мы все волнуемся. Команда. Роджер. Все. Поэтому я и звоню.

Ну да. Команда. Конечно.

Я вспоминаю, как в свой первый день здесь шла по Таймс-сквер — в окружении миллионов людей — и хотела кому-нибудь позвонить, хоть кому-нибудь, чтобы рассказать, как горят фонари, чем пахнет город, каким странным, удивительным и пугающим всё это кажется. Листала контакты и понимала: нет никого, ни единого человека, которому я могла бы просто так позвонить, чтобы просто поделиться, просто почувствовать связь, просто сказать: «Я здесь, жаль, что ты этого не видишь».

Все в моём телефоне — это коллеги. Все мои отношения построены на лжи, на насилии — или на том и другом сразу. Даже Кал — милый, надёжный Кал, который любит меня несмотря ни на что, — звонит потому, что получил отчёт, а не потому, что думал обо мне за утренним кофе.

Такова работа. Такова жизнь, которую я выбрала. Я это знаю. И знаю, что они тоже кажутся мне семьёй.

Но иногда… это ощущается совсем иначе — будто в этом деле ты призрак, у которого никогда не будет нормальной жизни.

Это напоминает, что всё, что у меня есть с Авангардом, — просто выдумка.

— Передай команде спасибо, — говорю я. — И скажи Роджеру, что следующий отчёт будет у него на столе к пятнице.

— Мия…

— Мне пора. Статья сама себя не напишет.

Долгая пауза. Потом вздох.

— Просто будь осторожна, ладно? Что бы там ни происходило, о чём ты мне не рассказываешь… будь осторожна.

— Я всегда осторожна.

— Нет, не всегда. Ты безрассудна, упряма и думаешь, что можешь со всем справиться в одиночку. — Пауза. — Я не хочу туда приезжать, Мия. Не хочу лететь через океан, потому что миссия пошла наперекосяк. Я хочу тебе доверять. Скажи, что я могу тебе доверять.

Слова повисают в воздухе, тяжёлые от всего того, о чём мы не говорим.

Я думаю о руках Авангарда на моём теле, о его губах на моей коже. О том, как он смотрел на меня — будто я нечто такое, что стоит сберечь.

Думаю о предупреждении Кэт: «Когда всё закончится, кому-то придётся его устранить».

Словно лошадь на пастбище.

Думаю обо всей лжи, которую я говорила — своим целям, команде, себе самой, — и о том, что эта ложь, возможно, худшая из всех.

— Ты можешь мне доверять, — говорю я.

Мне хочется в это верить.

— Ладно, — Кал медленно выдыхает. — Хорошо. Скоро ещё созвонимся, да?

— Да. Скоро.

— Пока, Мия.

— Пока, Кал.

Я завершаю звонок и ещё долго стою в проёме, сжимая в руке телефон. Дождь начинает усиливаться. Мимо проходит женщина с собакой на поводке — смеётся над чем-то в своём телефоне. Двое подростков под одним зонтом добродушно спорят, в какой пиццерии пицца лучше. Мужчина в деловом костюме торопливо шагает мимо, едва успевая обогнуть лужу, — он уже куда-то опаздывает.

Обычные люди. Обычная жизнь. Обычные связи.

Я убираю телефон в карман и снова иду вперёд, теперь быстрее, будто, если двигаться достаточно быстро, можно убежать от этой пустоты в груди.

Мне нужно написать статью. Поддерживать легенду. Завершить миссию.

Всё остальное — одиночество, желания, пугающая мысль о том, что я, возможно, влюбляюсь в мужчину, которого никогда по-настоящему не смогу иметь, — придётся подождать.

Оно всегда ждёт.

ГЛАВА 23

АВАНГАРД

Я становлюсь невидимым ещё до того, как добираюсь до Челси.

Это не осознанное решение. В один миг я лечу на юг над Гудзоном, а город раскинулся подо мной — сетка света и тени, сверкающая после сегодняшнего дождя; а в следующий — я смотрю, как исчезают мои руки, как моё тело растворяется в ночном небе, будто меня здесь никогда и не было.

Так лучше. Никто не гадает, почему Герой Америки кружит над отелем среднего класса, вместо того чтобы патрулировать линию горизонта. Никаких телеобъективов. Никаких вопросов.

Только я, один в темноте, делаю то, чего делать не должен.

Её окно тёмное, шторы задернуты, балкон пуст. Но я всё равно зависаю там, сканирую пространство в поисках движения; инфракрасный датчик на часах ищет тёплый размытый контур человеческого тепла сквозь стекло.

Ничего нет.

Но где она? Разговаривает с другими источниками? Изучает город? На свидании?

Мысль о ней с кем-то другим будоражит ту самую тьму внутри, грозя задушить меня гневом. Она не пошла бы на свидание — не после того, как мы провели ночь вместе… правда?

Мне стоит улететь. Отправиться куда-нибудь ещё, ответить на вызов, делать то, для чего меня создали. Вместо этого я кружу над зданием, и с каждым витком надеюсь, что она вдруг появится.

Да что с тобой не так, чёрт возьми?

Всё. С тех пор как Мия вошла в мою жизнь, я не понимаю, что нормально, а что нет.

Часы вибрируют на запястье. Я бросаю взгляд на экран — Джулия запрашивает отчёт о статусе. Уже третий за последний час.

Я отправляю короткий ответ: «Всё чисто. Патрулирую нижний Манхэттен».

Ложь даётся легко. Слишком легко. Раньше я никогда им не лгал — по крайней мере, напрямую и не о чём-то важном. Но в последнее время правда кажется чем-то, что нужно оберегать, — чем-то, что им не положено знать.

Я беру курс на восток, увеличивая расстояние между собой и её отелем, пытаюсь сосредоточиться на городе внизу. Вот что я должен делать. Охранять их. Беречь. Быть тем символом, который им нужен. Помогать стране заново отстраиваться, чтобы люди снова могли верить в своё будущее.

Снова вибрируют часы.

Напоминание: брифинг для СМИ завтра в 09:00. Отдел гардероба подобрал тёмно-синий костюм. Подтвердите, пожалуйста.

Со вздохом я подтверждаю, как всегда. Так поступают хорошие активы.

Активы. Я слышал, как Джулия произносила это на совещаниях — будто меня там и нет. Слышал, как Марш бросал это слово, словно я — строка в бюджетном отчёте. Я знаю, кем я для них являюсь. Всегда знал. Но в последнее время это знание обзавелось зубами — и они начинают кусаться.

Где-то внизу воет сирена — дрон службы предотвращения потерь направляется в район Митпэкинг. Я автоматически отслеживаю его, жду сигнала диспетчера, который отправит меня вниз, к очередной чрезвычайной ситуации.

Сигнал не приходит. Сегодня это чья-то чужая проблема.

Я продолжаю лететь. Продолжаю кружить. И снова и снова оказываюсь над Челси, в какую бы сторону ни направлялся.

Ты жалок. Ты это понимаешь, да?

Голос в голове звучит как голос Эммы — эта смесь раздражения и нежности, которая всегда появлялась у неё, когда я упирался в чём-нибудь. Будь она жива сегодня, я бы точно знал, что она сказала бы: «Просто поговори с ней, как нормальный человек. А, подожди, ты ведь не нормальный человек. Ты генетически сконструированный супергерой, который, видимо, забыл, как работают телефоны».

Я почти улыбаюсь.

Дело в том, что я не хочу звонить Мие. Во-первых, я чертовски ненавижу разговаривать по телефону. Во-вторых, не хочу этой игры в непринуждённую беседу.

Да, услышать её голос было бы прекрасно, но на самом деле я хочу…

Часы снова вибрируют. На этот раз не Джулия — это автоматический запрос проверки состояния, тот самый, что время от времени приходит, чтобы убедиться, что я «функционирую в пределах нормальных параметров».

Я долго смотрю на экран. Маленький значок сердца пульсирует, ждёт, когда я нажму на него, подтверждая: да, со мной всё в порядке. Да, я стабилен. Да, я тот самый примерный солдат, каким меня создали.

Но не нажимаю.

Вместо этого открываю меню настроек и листаю до опции, которой никогда раньше не пользовался. Она спрятана на третьем слайде, подписана мелким серым шрифтом: «Режим приватности» — будто они не очень-то хотели, чтобы я её нашёл.

«Режим приватности временно приостанавливает связь, не связанную с чрезвычайными ситуациями, и мониторинг состояния здоровья. Отслеживание местоположения останется активным в целях безопасности. Продолжить?»

Мой палец замирает над кнопкой подтверждения.

Это глупо. Они точно заметят. Джулия увидит разрыв в потоке моих данных и начнёт задавать вопросы — если только прямо сейчас не следит за мной в реальном времени. Марш получит отчёт об аномальном поведении и добавит его в ту самую папку, которую ведут на меня, чтобы потом использовать как аргумент на следующей калибровке.

Но хоть раз — всего один раз — я хочу просто существовать без присмотра, без того, чтобы каждый удар сердца и всплеск гормонов фиксировали, анализировали и обсуждали в комнатах, куда меня не приглашают.

Я нажимаю «Подтвердить».

Часы замолкают. Ни вибрации, ни пульсации, ни мягкого напоминания о том, что я никогда по-настоящему не бываю один. Только тишина, ветер и бескрайнее тёмное небо.

Это похоже на то, как будто снимаешь ботинок, который годами был слишком тесным. На первый вдох после того, как долго пробыл под водой.

На свободу — или на что-то очень похожее на неё.

Я разворачиваюсь в сторону Челси.

Теперь в её окне горит свет.

Я замечаю его ещё за несколько кварталов — тёплое золотистое сияние за неплотно задёрнутыми шторами, маленький прямоугольник света в городской сетке. Сердце глухо ударяется о рёбра.

Она внутри.

Приближаясь, я замедляюсь, опускаюсь ниже, оставаясь невидимым. Рациональная часть моего мозга вопит, чтобы я остановился, развернулся, вернулся к той версии себя, которая не делает подобных вещей.

Остальная часть меня не слушает. Я подлетаю ближе к ее окну, достаточно близко, чтобы заглянуть сквозь щель в занавесках в комнату за ним.

Она там.

На кровати.

И она…

У меня перехватывает дыхание.

О, чёрт.

Она лежит, откинувшись на подушки, в распахнутом халате. Одна рука скрывается под простынями, медленно описывая круги, делая что-то, чего я не вижу, но отчаянно хочу увидеть. Другая сжимает простыни у бедра, костяшки пальцев побелели.

Ее голова запрокинута, губы приоткрыты, влажные, мягкие и восхитительные. Даже отсюда я вижу, как румянец разливается по её шее, как поднимается и опускается её грудь при каждом неровном вдохе.

Убирайся, чертов извращенец.

Эта мысль пришла из какой-то другой галактики. Я знаю, что должен что-то чувствовать, но не могу понять, что именно. Вместо этого я ощущаю жар, тянущее чувство внизу живота, которое распространяется вниз, пока все мое тело не начинает гудеть от этого ощущения. Появляется какое-то мощное желание трахаться.

Она слегка выгибается, приподнимая бедра над матрасом, и я вижу, как её губы издают звук, который я слышу даже через стекло. Её рука движется быстрее, настойчивее, приближая оргазм.

Интересно, о чем она думает.

О ком она думает.

Та часть меня, которая жаждет обладания — та часть, которую я изо всех сил старался подавить, — хочет, чтобы она думала обо мне. Хочет, чтобы я был тем, о ком она думает с закрытыми глазами, чтобы от этой фантазии у нее перехватывало дыхание.

Моя.

Я не отгоняю эту мысль, а, наоборот, принимаю и лелею её.

Она моя.

Её спина выгибается еще сильнее. Свободная рука отпускает простыню и скользит вверх по телу, накрывая грудь под распахнутым халатом. Она уже близко — я чувствую это по напряжению в её бедрах, по тому, как все её тело словно замирает.

Я двигаюсь, не раздумывая.

Балкон узкий, на нем едва помещаются пара стульев и маленький столик, и я бесшумно приземляюсь на него. Теперь вижу её через стеклянную дверь более отчетливо. Я легонько касаюсь двери… Она не заперта. Да и зачем кому-то запирать балконную дверь на такой высоте, если единственный, кто может быть здесь, — это… я?

До меня доносятся звуки — тихие вздохи, хриплые стоны, шорох простыней под ее двигающимся телом. От каждого из этих звуков мой член напрягается, а руки сжимаются в кулаки.

Я мог бы постучать. Дать знать о себе. Дать ей выбор.

Но нет.

Тянусь к дверной ручке, все еще невидимый, все еще безмолвный, и как можно тише открываю дверь. В комнате пахнет ею. Чистой кожей, ванилью и кокосом. Этот аромат окутывает меня, когда я вхожу.

Она этого не слышит. Она слишком далеко зашла, её глаза зажмурены, а губы приоткрыты, и из них вырываются звуки, от которых мой член твердеет. Я стою в тени, невидимый, наблюдаю, как она наслаждается.

И жду.

ГЛАВА 24

МИЯ

Какая же ты извращенка.

Эта мысль проносится в моей голове, но мне ничуть не стыдно. По крайней мере, не настолько, чтобы остановиться. Мой халат уже распахнут. Рука скользит под простыню, трусики сдвинуты в сторону.

Где-то в центре города Кэт ждет, пока я просмотрю её разведданные. Мой ноутбук открыт на столе, курсор нетерпеливо мигает на статье. Между мной и этим моментом лежит бесчисленное множество ответственных решений, но я игнорирую их все до единого, потому что прямо сейчас, сегодня вечером, мое тело взяло верх — и оно чертовски возбуждено.

Потому что мое тело помнит его руки. Его губы. То, как он смотрел на меня — словно я была чем-то удивительным и в то же время разрушительным. И теперь, в темноте, наедине с собой, я не могу остановить поток воспоминаний о последних нескольких днях. Плотину здравого смысла прорвало.

Я закрываю глаза и медленно вожу рукой по кругу, пытаясь поймать призрачное ощущение его прикосновения. Это не то же самое — ничто не сравнится, — но мое воображение рисует настолько яркую картину, что у меня перехватывает дыхание, а бедра слегка приподнимаются над матрасом.

Я хочу его.

Нейта.

Его имя в моей голове, его лицо перед моими закрытыми глазами. Я представляю, как он нависает надо мной, его хищный взгляд, то, как напрягаются его невероятные мышцы, когда он сдерживается пресса. Представляю, как его губы скользят по моему телу, как его щетина царапает внутреннюю поверхность моих бедер, как его язык…

Из меня вырывается стон, такой тихий и страстный, что мне становится неловко, хотя я совсем одна. Свободная рука отпускает простыню и скользит вверх, чтобы обхватить грудь под распахнутым халатом, а большой палец касается соска, как это делал он.

Я уже близко, так близко, что это неприлично быстро, потому что, судя по всему, одной мысли о Нейте «Авангарде» Уитейкере достаточно, чтобы я напряглась, как пружина.

Мои пальцы двигаются быстрее, сильнее надавливая на клитор, и я чувствую, как нарастает оргазм, как внизу живота появляется знакомое напряжение, готовое вот-вот достичь пика…

Кровать прогибается.

Я резко открываю глаза.

Никого нет. Комната пуста, дверь по-прежнему закрыта, а балконная дверь…

Она была открыта?

Я замираю — рука всё ещё между ног, а сердце вдруг колотится уже совсем по другой причине. Каждый инстинкт во мне кричит: что-то не так, здесь кто-то есть, я не одна. Я чувствую чужое присутствие, едва уловимое смещение воздуха, тяжесть на матрасе, которой быть не должно.

Пожалуйста, пусть это не будет какой-нибудь чёртов призрак.

— Кто там? — голос выходит напряжённым, сдавленным. Чуть приподнимаюсь, убираю руку и тянусь к лампе…

Чьи-то пальцы смыкаются на моём запястье.

Крик застревает в горле.

Что за чёрт?!

Я дёргаюсь назад, но хватка остаётся мягкой — крепкой, но не причиняющей боли. А потом из пустого воздуха рядом со мной раздаётся голос — низкий, хрипловатый и до боли знакомый.

— Не останавливайся из-за меня.

Авангард.

В голове всё разом замыкает. Он здесь. В моей комнате. И он невидимый — невидимый, блять, — и он смотрел на меня…

— Сколько ты уже… — голос выходит писклявым.

— Достаточно долго, — теперь его голос звучит совсем рядом, прямо у самого уха, и я чувствую, как прогибается матрас, когда он двигается. — Достаточно долго, чтобы точно знать, о чём ты думала.

О боже.

Лицо заливает жар.

— Это… ты не можешь просто…

— Что «не могу»? — что-то касается моей щеки, возможно, костяшки его пальцев скользят вниз к подбородку. Я не вижу его, но чувствую тепло его тела, движение воздуха от его дыхания. Мне кажется, что я схожу с ума. — Не могу смотреть, как женщина, о которой я не могу перестать думать, прикасается к себе? Не могу гадать, думает ли она обо мне, пока делает это?

Я качаю головой, глядя в пустоту.

— Ты невыносимый. Невидимый и невыносимый.

— А ты мокрая, — его невидимая рука скользит вниз по моему горлу, по ключице, между грудей. — Разве нет, милая? Мокрая, возбужденная и думаешь обо мне, пока ласкаешь себя своими прелестными пальчиками?

Я должна разозлиться или хотя бы встревожиться. Оттолкнуть его, потребовать объяснений, как он сюда попал, напомнить, что взлом гостиничного номера — это нарушение закона, даже если ты американский супергерой.

Но вместо этого я возбуждаюсь как никогда.

— Да, — шепчу я, признаваясь без тени смущения. Я такая бесстыдница.

У него перехватывает дыхание. Я скорее чувствую это, чем слышу — в воздухе рядом со мной повисает напряжение.

— Скажи это еще раз.

Боже, какой он властный.

— Да, — теперь мой голос звучит увереннее и смелее. — Я думала о тебе. О твоих руках. О твоих губах, — поворачиваю голову в ту сторону, где, как мне кажется, он находится, и говорю в пустоту. — О том, как ты довел меня до такого оргазма, что я забыла, как меня зовут.

Слышится рычание. Низкое, грубое, почти звериное. А потом его губы прижимаются к моим — появляются из ниоткуда, горячие и требовательные, — и я целую его в ответ, прежде чем успеваю опомниться. Это безумие — целоваться с мужчиной, которого не видишь, чувствовать руки, за которыми не можешь уследить, когда они отодвигают в сторону мой халат, дрожать от прикосновений, которые, кажется, исходят из самого воздуха.

Это сбивает с толку, пугает и так чертовски возбуждает, что я едва могу дышать.

— Нейт… — выдыхаю я ему в губы.

— Ш-ш-ш, — его губы скользят по моему подбородку, шее, ключице. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Его невидимые руки находят мою грудь, обхватывают ее, большие пальцы кружат вокруг сосков, пока те не становятся твердыми, как камешки, и не начинают ныть. Я выгибаюсь навстречу этим мучительным прикосновениям, постанывая от этого удовольствия без источника, от этих ощущений без зрительных образов. Мой мозг пытается сопоставить то, что я чувствую, с тем, что вижу (или не вижу), и почему-то от этого ощущения становятся еще острее, каждое нервное окончание напрягается, каждое прикосновение усиливается.

— Я думал об этом весь день, — шепчет он, уткнувшись в мою кожу, и его губы опускаются ниже. — Летал по городу, притворяясь героем, а думал только о тебе. О том, как ты стонешь. Какая ты на вкус. Ты, ты, ты, моя дорогая…

Его руки скользят вниз по моему животу, пальцы цепляются за пояс моих трусиков, а затем он стягивает их по моим ногам, и я остаюсь перед ним обнаженной. Он опускается ниже, под одеяло, и тогда я наконец вижу его или, по крайней мере, его силуэт.

Его сильные пальцы сжимают мои бедра, раздвигая их, и от его горячего дыхания по моему телу пробегает дрожь.

От первого прикосновения его языка я вскрикиваю.

Как будто я закрываю глаза, но это не так, как будто у меня повязка на глазах, но в то же время нет повязки. Вот что делает это таким ошеломляющим — разрыв между зрением и ощущениями, когда кажется, что удовольствие возникает из ниоткуда. Я смотрю на пустое пространство между раздвинутыми бедрами, на то, как половина простыни словно парит в воздухе, и чувствую его там. Его язык кружит вокруг моего клитора, его пальцы скользят внутри меня, его щетина царапает мою чувствительную кожу.

Слишком. Это, черт возьми, слишком.

— О Боже… — протягиваю руки в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться, но не нахожу ничего, кроме простыней.

— О, черт… — стонет он, прижимаясь ко мне, и вибрация пробегает по моему позвоночнику, а затем он поглощает меня, облизывая, посасывая, трахая меня пальцами, в то время как его язык работает с моим клитором с потрясающей точностью. Я извиваюсь на кровати, издавая звуки, которые не узнаю, и не могу наблюдать за происходящим, могу только чувствовать, как удовольствие нарастает.

— Пожалуйста… — даже не знаю, о чем прошу. — Пожалуйста, мне нужно…

Он отстраняется. Ровно настолько, чтобы заговорить, и я чувствую его горячее дыхание на своей влажной коже.

— Что хочешь?

Всё. Ничего. Я не знаю.

— Тебя. Хочу тебя видеть. Пожалуйста, я…

Воздух мерцает. И вот он уже между моих бёдер, его голубые глаза потемнели от желания, губы влажные и припухшие. Он полностью одет в костюм Авангарда, и в этом есть что-то непристойное: он в своей униформе супергероя, а я лежу перед ним обнажённая.

— Так лучше? — хрипло спрашивает он, и моя влага блестит на его бороде.

Чертовски возбуждающее зрелище.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Он улыбается — той опасной, волчьей улыбкой, которую я так люблю, — и снова наклоняется.

Смотреть на него почти невыносимо: как его язык кружит вокруг моего клитора, как его пальцы исчезают внутри меня, как он прикрывает глаза, словно я — лучшее, что он когда-либо пробовал. Я запускаю пальцы в его шелковистые мягкие волосы, цепляясь за что-то реальное, за что-то прочное.

— Ты невероятная на вкус, — он подкрепляет свои слова глубоким поцелуем, от которого у меня перехватывает дыхание. — Я мог бы есть эту киску целыми днями.

— Нейт…

— Да, — еще один сокрушительный поцелуй в киску. — Это то, что я хочу слышать. Скажи еще раз.

— Нейт…

Оргазм обрушивается на меня без предупреждения. Вот я взбираюсь на вершину, а в следующий миг рассыпаюсь на части, выгибаясь дугой, пока волна за волной меня накрывает наслаждение. Я смутно осознаю, что выкрикиваю его имя, что мои бедра сжимают его голову, словно я пытаюсь выдавить из него жизнь, что мои пальцы дергают его за волосы так жестоко, что кому угодно, кроме него, было бы больно.

Он доводит меня до оргазма, не пропуская ни одной дрожи, ни одного толчка, его губы не останавливаются, пока я не обмякаю, хватая ртом воздух и слабо отталкивая его за плечи, потому что это уже слишком. Я не могу…

Он отстраняется, облизывая губы, и от его вида — раскрасневшегося, голодного и чертовски довольного собой — мое измученное тело снова сжимается.

— Я с тобой еще не закончил, — говорит он, возвышаясь надо мной, как бог.

— Не сомневаюсь, — выдавливаю я, чувствуя, как сердце бьется чаще.

Он целует меня, и я чувствую на его языке свой вкус — что-то настолько первобытное, что я стону прямо ему в рот. Его тело в одежде прижимается к моему обнаженному, ткань царапает сверхчувствительную кожу.

— Я хочу попробовать кое-что, — шепчет он, почти касаясь моих губ.

— Что именно? — спрашиваю я, не понимая, что ещё вообще может быть.

Вместо ответа он подхватывает меня с кровати. Я вздрагиваю, вцепляюсь в его плечи — и вот мы уже движемся к балкону, к стеклянной двери, которая так и осталась приоткрытой после его появления.

О нет. Это точно ничем хорошим не кончится.

— Нейт, что…

Он бедром толкает дверь пошире и выносит меня наружу.

Холодный воздух обжигает кожу, по всему телу пробегают мурашки. Мы так высоко, а под нами раскинулся город — переплетение улиц и сверкающая сетка огней. Я стою на узком балконе почти обнажённая, лишь в распахнутом халате.

— Я не хочу никуда лететь! — протестую я, от паники у меня подкашиваются ноги.

— Мы не летим, — говорит он. — Мы трахаемся.

— Ты с ума сошел? — шиплю я. — Кто-нибудь увидит…

— Никто не увидит, — он усаживает меня на узкий балкон, прислонив спиной к перилам, и я чувствую, как холодный металл впивается в кожу. — Смотри.

Он мерцает, как плохой телевизионный сигнал, его изображение дрожит, а потом он исчезает. Он снова стал совершенно невидимым, но я все еще чувствую его. Его руки на моих бедрах. Его дыхание на моей шее. Прикосновение его тела, теплого и крепкого, такого крепкого, несмотря на то, что его совсем не видно.

— Видишь? — его голос звучит отовсюду и ниоткуда. — Никто нас не видит. Только ты и я… и весь город внизу.

Ох.

— Это безумие, — выдыхаю я. — С ума сойти можно.

— Ты отказываешься?

Я поворачиваю голову и смотрю вниз, ветер треплет мои волосы. Между мной и улицей — сотня футов пустоты. Мое почти обнаженное тело прижато к перилам невидимым мужчиной, который может сломать эти перила, как зубочистку.

Это ужасно — страх, заложенный в мозге, страх разбиться насмерть, страх быть такой уязвимой, страх полностью довериться кому-то. Каждый нерв в моем теле напряжен, по нему словно бегают иголки.

Но за страхом скрывается кое-что еще. Это полная и абсолютная свобода в сочетании с изощренным эксгибиционизмом. Я с трудом сглатываю и облизываю губы, прежде чем ответить.

— Нет.

Его невидимые руки сжимают мои бедра. Я слышу его стон — чувствую вибрацию у себя на шее, там, где должен быть его рот.

— Повернись.

Я повинуюсь, не раздумывая, поворачиваюсь лицом к городу и хватаюсь за перила обеими руками. Металл холодит ладони, ветер обжигает обнаженную грудь, раздувая халат, и я внезапно остро ощущаю свою уязвимость — обнаженная, беззащитная, я стою, перегнувшись через перила высоко над Манхэттеном, а за спиной у меня невидимый супергерой. Меня может увидеть любой, у кого есть дрон, не говоря уже о жителях соседнего здания, если у них есть бинокль или зум-объектив.

Я слышу, как он расстегивает молнию. Этот звук, кажется, заполняет все вокруг, и моя киска пульсирует в ответ. А потом я чувствую жар, прикосновение теплой кожи и головку его члена, упирающуюся в мое лоно. Снова дрожу всем телом.

— Вот бы ты видела всё моими глазами, — шепчет он. — Какая же ты чертовски красивая.

Он входит в меня. Ощущение уже знакомое, но не менее ошеломляющее — эта невероятная наполненность, жжение, граничащее с болью. Я вскрикиваю, крепче хватаюсь за перила и чувствую его руки на своих бедрах, которые удерживают меня на месте, хотя мне кажется, что я уже падаю.

— Вот так, дорогая, — его голос звучит как шершавый шелк. — Ты так хорошо принимаешь меня, без всяких усилий, — мы оба замираем, воздух на секунду застывает в моих легких. Город гудит под нами, ничего не замечая, и ветер уносит звуки, которые я издаю, — всхлипы, вздохи, незаконченные мольбы. Меня насаживают на член, держат за руки, я выставлена на обозрение всему Манхэттену, и это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.

— Смотри прямо вниз, — приказывает он. Я смотрю на улицу далеко внизу, заполненную крошечными машинками и людьми, которые понятия не имеют, что происходит у них над головой. И хорошо.

— Кто угодно может посмотреть вверх прямо сейчас, — он отводит бедра назад, а затем резко подается вперед, и я стону. — Кто угодно может взглянуть на этот балкон и увидеть красивую женщину, вцепившуюся в перила, с раскрасневшимся лицом и дрожащим телом, с обнаженной грудью и такими чертовски крошечными сосками, — еще один толчок, сильнее. — Они не поймут, в чем дело, не увидят, как я вхожу в тебя. Они увидят только, как ты кончаешь на свежем воздухе, словно на частной выставке.

Я сейчас взорвусь.

— Они бы удивились, увидев, чем ты тут занимаешься, — он ускоряет темп, с каждым толчком проникая все глубже, и эти хлюпающие звуки звучат так непристойно. — Удивились бы, почему у тебя такой измученный вид. Удивились бы, что может заставить женщину так стонать, когда она совсем одна на балконе.

Боже, да.

Каждое слово обжигает меня изнутри, заставляя сжиматься вокруг него так сильно, что он шипит.

— Тебе это нравится, — в его голосе слышится удивление и восторг. — О, тебе пиздец как нравится, когда за тобой наблюдают, да, маленькая шлюшка?

От его слов у меня перехватывает дыхание. Это первый раз, когда он унижает меня, а не хвалит, и, черт возьми, я в восторге.

— Нравится, да? — тихо хрипло произносит он. — У тебя уже течет по ногам, ты меня намочила. Такая грязная маленькая шлюшка. Такая тугая маленькая киска для такой грязной потаскушки.

Черт возьми, я не могу это осознать. Моя кожа пылает, внутри меня бушует огонь, он душит меня, хочет поглотить целиком.

Нейт трахает меня все жестче, одной рукой держась за перила рядом со мной, а другой обхватив мое бедро, чтобы я подавалась навстречу каждому толчку. Угол проникновения невероятный, каждый толчок задевает ту самую точку внутри меня, от которой у меня закатываются глаза и приоткрывается рот. Я издаю звуки, которые смутили бы меня, если бы я могла думать, но я не могу думать, а только чувствовать.

— Ты такая тугая, — его голос срывается. — Такая чертовски влажная. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я схожу с ума. Ты сводишь меня с ума, Мия. Ты хоть представляешь, какую власть имеешь надо мной?

Последняя фраза произнесена так тихо, что звучит как признание, от которого у меня замирает сердце. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но могу только стонать.

Мысль о том, что я имею власть над этим мужчиной, над всеми мужчинами…

— Я хочу, чтобы ты кончила, — его невидимые губы находят мое ухо, зубы царапают мочку. — Кончи на моем члене на глазах у всего Нью-Йорка.

Ему не нужно повторять дважды, хотя он и повторил. Я сдаюсь.

Оргазм накрывает меня с невероятной силой, все мое тело содрогается, крик уносит ветер. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, продолжая двигаться, трахая меня до тех пор, пока я не начинаю всхлипывать от перевозбуждения.

— Мия… — мое имя звучит как беззвучная молитва, его ритм сбивается. — Черт, я…

Он делает последний глубокий толчок, и я чувствую, как он кончает, чувствую, как он пульсирует внутри меня, как жар разливается по моему телу. Он стонет, произнося мое имя, словно это и проклятие, и молитва, и я чувствую, как его лоб прижимается к моему плечу, а его прерывистое дыхание обжигает мою кожу.

Мы замираем на долгое мгновение, зависнув между небом и улицей, его невидимое тело прижимается к моему видимому. Ветер высушивает пот на моей коже. Город внизу пульсирует, совершенно не подозревая о нас.

Затем он снова становится видимым, обнимает меня за талию и несет внутрь.

Позже мы лежим, запутавшись в гостиничных простынях, ноги переплетены, и его рука медленно скользит по моим изгибам. Должно быть спокойно, но в этих движениях нет покоя — будто он никак не может найти правильную точку, никак не может выдохнуть.

— Что не так? — я приподнимаюсь на локте и смотрю на него.

Его пальцы замирают прямо на моей коже.

— Сегодня я отключил мониторинг состояния, — наконец выговаривает он, будто эти слова даются тяжело. — Впервые в жизни. Просто… выключил и прилетел сюда. Вместо патруля.

— Будут проблемы?

— Скорее всего, — он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Джулия уже должна была заметить пробел в данных. Марш точно захочет объяснений. — Челюсть у него напрягается, глаза темнеют. — Они следят за всем: за каждым ударом сердца, за каждым всплеском гормонов, за каждым моим шагом. Я так от этого устал, Мия.

Я протягиваю руку, убираю прядь волос с его лба. Он чуть наклоняется навстречу, будто тянется к этому прикосновению, как к чему-то, чего ему отчаянно не хватало.

— Я хочу увезти тебя куда-нибудь, — говорит он вдруг, резко, будто решается на ходу.

— Куда?

— В Монтану. В Ливингстон. Туда, где я вырос, — он смотрит мне в глаза, и в этот момент кажется чуть моложе. Я почти вижу его тем самым юным ковбоем из прошлого. — «Глобал Динамикс» когда-нибудь хочет превратить ранчо в музей. «Опыт Авангарда» или какая-то такая ерунда. Но оно моё, пока ещё моё — и настоящее.

— Монтана, — повторяю я. — Это не за углом.

— Не за углом, точно. Но Дэнни может отвезти нас. Я оставлю часы здесь. Ну, меня всё равно будут отслеживать через машину, но хотя бы не станут дёргать каждые пять минут. — Он делает паузу. — Я хочу показать тебе, кем я был до всего этого. До того, как стал их собственностью.

Слово повисает между нами, тяжёлое, горькое — «собственность».

Я думаю о своей миссии, о разведданных, которые должна собирать, о докладах, которые обязана отправлять в Лондон… о лжи, которую уже наговорила. Вспоминаю предупреждение Кэт: когда всё закончится, кому-то придётся его устранить.

А потом смотрю на мужчину напротив. На того, кто отключил слежку, чтобы просто побыть со мной. На того, кто хочет показать мне свой дом, своё детство, себя настоящего — того, кем он был, прежде чем из него сделали символ.

«А может, и оружие», — проносится в голове чей-то холодный голос.

— Ладно, — говорю я.

Его лицо вдруг озаряется — по-настоящему, как у мальчишки, которому сказали, что Рождество наступит раньше срока. Это до нелепого очаровательно.

— Правда?

— Правда. — Я наклоняюсь и легко касаюсь его губ поцелуем. — Отвези меня в Монтану, Нейт Уитейкер. Покажи, какой ты на самом деле.

Он крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись мне в волосы.

«Это опасно», — мелькает у меня в голове. «Чертовски опасно».

Но я уже зашла слишком далеко, чтобы оглядываться.

ГЛАВА 25

АВАНГАРД

Дом, милый, чёрт возьми, дом.

Дэнни сажает «Меридиан» прямо на поле, где раньше пасли лошадей. Я сижу и какое-то время просто смотрю, как вокруг оседает пыль. До дома — наверное, ярдов сто: обветренные серые доски обшивки, просевшая веранда, окна, похожие на пустые глаза. Сарай позади наполовину обрушился — крыша провалилась от многолетнего запустения, и от этого в груди колет чувство вины.

Страна Большого Неба — так называют Монтану. И это правда: небо здесь огромное, оно тянется от горизонта до горизонта, синее настолько глубокое, что от него будто сжимается грудь. В детстве я часами лежал в этом поле и смотрел вверх, притворяясь, что могу в него провалиться, что смогу просто исчезнуть. Если бы я только знал, что однажды смогу провалиться в него, взлетев, что смогу буквально раствориться в воздухе… Я бы думал, что это решит все мои проблемы.

Я сильно ошибался.

— Нейт? — рука Мии касается моего локтя. — Ты в порядке?

Только тут я понимаю, что не шевельнулся и не сказал ни слова. Просто сижу и смотрю сквозь стекло на дом, который не видел столько лет.

— Да, — я прочищаю горло. — Да, всё нормально. Пойдём.

Дэнни остаётся у машины. Он знает, что лучше не спрашивать, зачем мы здесь. Просто кивает и устраивается поудобнее в кресле. Я помогаю Мие спуститься на сухую траву — её ладонь маленькая и тёплая в моей руке, — и мы идём к дому.

Ветер пахнет шалфеем, пылью и сеном. А под этим — что-то более старое: может, навоз с пастбища соседского скота или минеральный привкус ручья, что течёт вдоль границы участка. Запахи, о которых я успел забыть. Они бьют куда-то под грудину — давят так, что к глазам почти подступают слёзы.

Чёрт, эта ностальгия умеет подслащивать прошлое и прятать всю горечь.

— Здесь красиво, — тихо говорит Мия, глядя на далёкие горы, на золотистую траву, что волнами колышется от ветра. — Понимаю, почему ты хотел сюда вернуться.

Да, красиво — даже красивее, чем я помнил. Но дело не в этом. Пятнадцать лет я не хотел сюда возвращаться, не хотел вспоминать, не хотел чувствовать то, что чувствую сейчас.

— Есть за что любить это место, — говорю я ей. — За просторы, за горы, за дикую природу. А вот люди тут… не очень. Особенно те, кто помог начать Мрачное Десятилетие. Им хотелось только больше земли и свободы — для скота и подземных бункеров. Но здесь, вдали от всего этого, мы хотя бы были отрезаны от их слепоты.

Ступени крыльца скрипят под моим весом. Тот же скрип, то же место — третья ступенька снизу, справа. Я раньше её перешагивал, когда возвращался поздно, а «поздно» тогда означало наказание. Ноги вспоминают раньше головы — автоматически делают шаг в сторону, обходя эту ступеньку.

Мия замечает. Она вообще ничего не пропускает.

Входная дверь не заперта. Так не должно быть — компания, которая присматривает за участком, обязана держать всё на замке. Но замок всегда был капризным: надо было одновременно приподнять и толкнуть, да ещё чуть пошевелить ручку. Я делаю это не задумываясь — мышечная память от тысячи таких входов.

Внутри дом пахнет пылью, старым деревом и чем-то едва уловимо странным, возможно, гнилью. Надеюсь, в стенах не лежит мёртвое животное, хотя мои чувства наверняка дали бы знать. Мебель укрыта белыми чехлами, в тусклом свете, что пробивается сквозь грязные окна, они похожи на призраков. Кто-то недавно прибирался: ни паутины, ни следов зверей, но пустота здесь абсолютная, у неё даже есть свой вес, своя тяжесть.

Мия остаётся в дверях — даёт мне пространство. Будто понимает, что эту часть пути я должен пройти один.

Я иду через гостиную, не задерживаясь. Мимо дивана, где отец обычно сидел после ужина, уставившись в пустоту. Мимо угла, где Эмма делала уроки, чуть высунув язык от усердия. Мимо места у камина, где я стоял той ночью, когда толкнул маму — трясясь от адреналина, ужаса и чего-то, что пугающе походило на удовлетворение. Это была самооборона, я вовсе не хотел толкать её так сильно… но, оглядываясь назад, понимаю: тогда я впервые коснулся той самой тьмы. Просто тогда ещё не знал об этом.

Кухня кажется меньше, чем я помнил. Всё кажется меньше. Столешница, у которой мама стояла со стаканом в руке, глядя на нас своими непредсказуемыми глазами — в них вечно мешались ненависть (не столько к нам, сколько к себе) и страх. Стол, за которым мы ели в тишине, слыша, как вилки скребут по тарелкам, а напряжение висит в воздухе, такое густое, что его почти можно было попробовать на вкус. Пол, где я нашёл её тело.

Я замираю.

Моя рука сжимает дверной косяк. Не помню, как я до него дотянулся.

— Нейт?

Голос Мии звучит сзади — тихо, осторожно. Я скорее чувствую, что она подходит, чем слышу: лёгкое изменение давления воздуха, тепло чужого тела, покой от того, что рядом есть ещё одна душа. Сейчас я не один.

— Она умерла прямо там, — киваю в сторону места у холодильника. Линолеум с тех пор поменяли — другой узор, цвет светлее, — но я знаю точное место, могу нарисовать его с закрытыми глазами. — Мне было двадцать. Приехал в отпуск. Нашёл её, когда спустился к завтраку.

Мия не спрашивает, о ком речь. Она уже знает из нашего разговора в закусочной. Но не знает всего остального.

— Я простоял там, наверное, секунд тридцать, прежде чем кому-то позвонил, — мой голос звучит странно, будто издалека. — Тридцать секунд. Это долго, когда кто-то лежит на полу и умирает. Достаточно долго, чтобы подумать о вещах, о которых думать не стоит.

— О чём ты думал? — тихо спрашивает она.

Вопрос повисает между нами. Я никогда раньше на него не отвечал, никому не рассказывал про эти тридцать секунд, про голос в голове, который шептал: «Пусть она останется лежать», про то облегчение, которое накрыло меня прежде, чем его утопила вина. О том, что я почти радовался, что всё наконец закончилось… пока не ударила реальность: я потерял маму, которой у меня, по сути, никогда и не было.

— Я думал… — горло перехватывает. Я пытаюсь снова. — Я думал: «Всё кончено». Не о том, чтобы помочь ей или позвонить в 911. Просто… всё кончено. Она больше никому не сможет причинить боль. А потом до меня дошло: она больше не сможет быть моей матерью. У меня никогда… у меня её никогда по-настоящему и не было.

Признание повисает в воздухе — уродливое, но правдивое. Я жду, что Мия отшатнётся, посмотрит на меня иначе — так, как смотрели бы все, узнай они, что за сын стоял над умирающей матерью и чувствовал облегчение.

Но вместо этого она берёт меня за руку.

— Ты был ребёнком, — тихо говорит она. — Ребёнком, которому она раз за разом делала больно. Ты имеешь право испытывать сложные чувства к тому, кто тебя ранил.

— Мне было двадцать.

— Но ранить тебя она начала, когда ты был ребёнком. И это не исчезает только потому, что ты вырос.

Что-то внутри меня сдвигается. Не ломается — скорее как лёд на озере, когда он начинает трескаться: первые признаки оттепели после долгой, ледяной зимы. Это похоже на самый долгий выдох.

— Пойдём, — я мягко тяну её к задней двери. — Хочу тебе ещё кое-что показать.

Сарай наполовину обрушился, но сеновал уцелел. Мы поднимаемся по старой лестнице — я проверяю каждую ступеньку, прежде чем дать Мие ступить следом, — и оказываемся в пространстве, залитом золотистым светом, где в воздухе кружатся пылинки.

— Сюда я приводил Эмму, когда становилось совсем плохо, — говорю я, усаживаясь на тюк сена — ему, наверное, лет двадцать, а он всё ещё держится. — Мы могли играть тут часами. В основном придумывали всякие истории. Она всегда была принцессой, а я — рыцарем. Очень оригинально, да.

Мия садится рядом — так близко, что наши бёдра соприкасаются. Это прикосновение словно возвращает меня в реальность, не даёт уплыть в прошлое.

— Ей чертовски повезло, что у неё был такой брат-рыцарь. Будто ты для этой роли и родился.

Я улыбаюсь:

— Ну, иногда она заставляла меня притворяться, что я тоже принцесса.

Мия смеётся:

— Я уже её люблю.

— Ты бы её точно полюбила, — я беру соломинку, кручу её между пальцами. — Она была умнее меня. И смелее — в том, что по-настоящему важно. В том, в чём я никогда не мог быть сильным. Я мог выдержать удар, а она могла выдержать, когда весь мир твердил ей, что она неправа, и всё равно продолжала бороться. Во время Мрачного Десятилетия она… — я трясу головой. — Она стала лидером. Люди слушали её, шли за ней. Она дарила им надежду, когда всё остальное рушилось.

— И поэтому её убили.

— Да, — слово выходит хриплым, тяжёлым. — Поэтому её и убили. У неё было сердце, она умела зажигать сердца других. А у них сердца не было. Они никогда не смогли бы заполучить то, что было у неё.

Ветер свистит в щелях стен сарая. Снаружи доносится далёкий крик ястреба, шелест травы — звуки моего детства, которые не изменились, хоть весь мир и перевернулся с ног на голову. Как этот мир просто идёт дальше…

— Я говорил, что был в Сирии, когда это случилось, — не могу удержаться, слова сами рвутся наружу. — Среди ночи, в какой-то глуши, командир отзывает меня в сторону и протягивает телефон. Я знал ещё до того, как взял трубку. Ты всегда каким-то образом знаешь. У таких звонков своя особая частота.

Рука Мии снова находит мою. Пальцы у неё холодные, и я накрываю их своей ладонью, пытаюсь согреть. Я знаю: у неё наверняка был такой же звонок — тот самый, когда ей сообщили о гибели матери и брата.

— Мне хотелось разорвать этот мир на части, — продолжаю я. — Хотелось найти каждого, кто к ней прикоснулся, каждого, кто отдал приказ, и заставить их заплатить. Но я был солдатом. У меня была миссия. Поэтому я дослужил свой срок, вернулся домой — и узнал, что её уже кремировали. Нет тела, чтобы похоронить. Нет точки, чтобы поставить жирную черту. Только флаг, урна и куча официальных соболезнований от людей, которые сами подписали ей смертный приговор.

— Мне так жаль, — тихо говорит Мия.

Я киваю, но не рассказываю ей остального. Не говорю, что я докопался до правды — сделал это своей главной целью. Тянул за все ниточки, требовал всех должников, выслеживал каждого офицера, который был там той ночью, пока вся картина не выжглась у меня в мозгу.

Двенадцать офицеров. Они прислали двенадцать вооружённых «федеральных» головорезов, чтобы ворваться в квартиру двадцатипятилетней женщины в 12:48 ночи. Ордер без предупреждения — в те дни его выписывали по щелчку пальцев. Она проснулась от света фонарей, от криков, от мужчин в тактическом снаряжении, заполонивших её спальню. И, говорят, она потянулась к телефону на тумбочке. Может, чтобы позвонить в 911. Может, чтобы набрать меня. А может, просто чтобы записать, что происходит, — ведь именно такой она и была. Эмма всё документировала, верила в силу свидетельства.

А может, она вообще ни к чему не тянулась. Может, просто сидела на кровати, подняв руки, и ждала казни, которую, наверное, уже предчувствовала.

Агент выпустил три пули. Две в грудь, одну в голову.

В квартире не нашли оружия. Агента даже не отстранили от службы. Скорее всего, его повысили. Конгресс ничего не сделал — как всегда. Обвинений не выдвинули. Насилие, санкционированное государством, вплетено в саму ДНК этой страны.

Но я знал правду. Все знали правду. За ней следили и хотели убрать с самого того дня, когда она произнесла речь на ступенях Мемориала Джефферсона на пороге Мрачного Десятилетия. Эту речь я могу процитировать наизусть — она въелась в каждую кость моего тела.

— Они всё спрашивают, когда закончится война. Сирия, Иран, бесконечные войны, в которых наши братья и сёстры сражаются с тех пор, когда большинство из нас ещё не имело права голосовать. Но вот что я поняла: война уже закончилась. Просто она сменила адрес.

Наблюдение. Рейды без предупреждения. Алгоритмы, которые решают, кто гражданин, а кто — угроза. Системы прогнозирования поведения, помечающие тебя за то, что ты можешь сделать. Это не новые изобретения. Сначала мы экспортировали их. Тестировали на деревнях в местах, которые наши новости даже не называют. А теперь это оружие вернулось домой. Я знаю, о чём думают некоторые из вас. Ноябрь. Следующие выборы. Если мы просто мобилизуемся, если будем активнее голосовать… Посмотрите вокруг.

Посмотрите, кто финансирует обе стороны. Посмотрите на оборонные бюджеты, которые принимают единогласно. На контракты с технологическими компаниями, которые переживают любую администрацию. Демократы не придут нас спасать. Республиканцы никогда и не притворялись, что придут. Это уже не борьба левых против правых. Это — верхи против низов. А мы очень, очень далеко от вершин. Но вот о чём они не хотят, чтобы вы помнили: они уже пробовали это раньше. Пробовали в Багдаде и Кабуле, в Сане и Могадишо. У них были пушки, бомбы, спутники и бесконечные деньги — и это не сработало. Нельзя вечно оккупировать людей. Нельзя добиться легитимности с помощью слежки.

Так что да, это здесь. И да, это ужасно. Но мы сделаем то, что люди всегда делали, когда правительство их подводило. Мы построим что-то новое. Не внутри этих сломанных систем — за их пределами.

Сети взаимопомощи. Общественная защита. Настоящая солидарность, которая не зависит от того, кто сидит в Белом доме.

Они пытаются превратить распад в контроль. Пусть. Потому что, когда институты рухнут — а они рухнут, — у нас уже будет своё.

Я впервые услышал эту речь, когда был на службе. Солдат, ставший солдатом просто потому, что не знал, что ещё делать. Чувство вины за то, что я был там, пока Америка рассыпалась на части, за то, что именно моя сестра стояла в авангарде этого движения… эта вина до сих пор со мной.

Вина поверх вины поверх вины.

Но я не говорю этого Мие — сегодня я и так выложил ей слишком много.

— Отец умер через полгода после Эммы, — снова нахожу я голос. — Инфаркт. Сказали — естественные причины. Но я думаю, он просто… перестал. Перестал пытаться жить в мире, где её больше нет. — Я делаю паузу. — Я и сам почти перестал. Наверное, и перестал бы, если бы меня не нашла Джулия.

Мия чуть напрягается при этом имени. Я её не виню.

— Она пришла на похороны отца. Сказала, что давно за мной наблюдала. Изучала моё военное досье, психологические оценки, мой «потенциал». Обещала дать мне цель — способ сделать так, чтобы то, что случилось с Эммой, никогда больше ни с кем не повторилось, — я выдавливаю горький смешок. — Я тогда был так разбит, что поверил ей. Согласился бы на что угодно, лишь бы эта боль хоть немного утихла. И пусть я знал, что «Глобал Динамикс» — ужасная компания, это ведь не армия и не правительство США… по крайней мере, мне хотелось в это верить. Мне отчаянно хотелось оказаться подальше от тех самых людей, которые убили мою сестру за то, что она просто говорила правду.

— Что они с тобой сделали? — спрашивает она. — Какая была процедура?

Я боялся этого вопроса. И даже удивляюсь, что она так долго его не задавала — особенно учитывая, что это напрямую связано с её заданием.

— Они меня «улучшили». Так это официально называется. И не торопились: годами держали в изоляции в своих лабораториях. Тесты, тренировки, процедуры — и снова тесты, снова тренировки, снова процедуры. Каждый раз они делали меня быстрее, сильнее, лучше во всём, что можно измерить, — я поднимаю руку, поворачиваю её в золотистом свете. Она выглядит как человеческая, ощущается как человеческая, потому что я и есть человек. Но я знаю, что скрывается под кожей: технологии, встроенные в укреплённую костную структуру, нейронная сетка, через которую они следят за моим мозгом.

— А потом была финальная процедура, — медленно продолжаю я. — Они сказали, что она завершит улучшение, раскроет весь мой потенциал, — челюсть у меня напрягается. — Почти ничего не помню, так и было задумано. Только как я уходил в небытие, отсчитывая секунды назад. Говорят, под анестезией не видят снов, но я видел, будто сходил с ума. То, что я там видел… эту тьму… она до сих пор меня преследует, — я трясу головой, не желая возвращаться к этим воспоминаниям. — А потом… я очнулся. После этого стал другим. Да, сильнее. Быстрее. Может, даже умнее. Но ещё… — я подбираю слова. — Отстранённым. Будто между мной и всем остальным — толстое стекло. Я не устаю, как раньше, не чувствую голода. Иногда ловлю себя на том, что просто прохожу через обычные человеческие ритуалы — ем еду, которая мне не нужна, притворяюсь, что сплю, — и думаю: сколько во мне осталось от того мальчишки, который вырос в этом доме, а сколько — от устройства, которое они создали.

«Наверное, именно поэтому мои чувства к тебе такие всепоглощающие», — думаю я, но не решаюсь произнести вслух.

Мия долго молчит. Потом поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Я смотрю. Её тёмные, серьёзные глаза удерживают меня на месте, будто она способна видеть сквозь все стены, сквозь всю броню — прямо к тому сломанному, что прячется внутри.

— Ты чувствуешь вину, — говорит она. — За мать, за Эмму, за то, что не смог их спасти. Устройство не чувствует вины, — её большой палец скользит по моей скуле. — Ты радуешься, когда летишь, злишься, когда не можешь кому-то помочь, боишься потерять контроль. Устройства этого не чувствуют.

— А что, если это просто условные рефлексы? Что, если Джулия меня запрограммировала?

— Ты что-то чувствуешь ко мне, — её брови сходятся, и в этом выражении столько нежности и уязвимости, что у меня сжимается сердце. — Правда ведь?

Этот вопрос пробивает все мои защитные стены.

— Да, — слово выходит хриплым, надтреснутым. — Боже, да. Больше, чем следовало бы. Больше, чем я умею выносить.

— Джулия это запрограммировала?

— Нет, — я знаю это с абсолютной уверенностью. Что бы они со мной ни сделали, это чувство, эта боль в груди, когда я смотрю на неё, эта потребность быть рядом, защищать её, показать ей настоящего себя… всё это моё. Только моё. — Нет, это настоящее.

— Значит, ты всё ещё ты, Нейт. Что бы они ни сделали с твоим телом, как бы сильно ни изменили тебя — человек, который защищал сестру, солдат, который хотел спасать людей, тот, кто посмотрел на меня на той крыше и заставил почувствовать, что я впервые за долгие годы не одна… он всё ещё здесь. Это не программа.

Она целует меня — нежно, медленно, до боли бережно.

«Эта женщина станет моей погибелью, я точно знаю», — мелькает в голове.

Когда она отстраняется, в её глазах стоят слёзы.

— Я вижу тебя, — шёпотом говорит она. — Настоящего тебя. И я никуда не уйду.

Мы остаёмся на сеновале до самого вечера. Солнце медленно клонится к горизонту. Иногда мы говорим, иногда просто сидим в полной тишине — только слышно, как поскрипывают балки сарая и ветер шепчет в стропилах.

Я рассказываю ей про охотничьи вылазки с отцом — единственные моменты, когда между нами хоть что-то было. Про ту ночь, когда мне было одиннадцать: я был так напуган и зол, что толкнул мать и потом получил за это ремнём. Про то, как Эмма потом прокралась в мою комнату и шептала: «Это не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина».

Мия рассказывает про брата, про аварию, которая забрала его и мать, про вину, которую она носит в себе за то, что выжила, потому что в тот день была дома, в безопасности. Про жизнь, которую пришлось оставить позади, про горе, от которого пришлось бежать.

Мы делимся шрамами, как валютой: каждое признание делает следующее чуть легче.

К тому времени, когда солнце окрашивается в густой золотой цвет, я чувствую себя легче, чем много лет подряд, — будто из меня вылили всю тяжесть, а потом наполнили чем-то более чистым.

Но под этой лёгкостью нарастает знакомый груз.

Мои часы лежат на кухонном столе в пентхаусе. Впервые за два года никто не знает, где я. Никто не сможет до меня добраться, если что-то пойдёт не так.

— Ты об этом думаешь, — говорит Мия. Она научилась читать меня слишком хорошо. Слишком.

— Трудно не думать, — я смотрю сквозь щели в стене сарая на глубокую синеву неба. — Прямо сейчас где-то происходит что-то плохое. Я это чувствую. Пожар. Ограбление. Авария. Что-то, что я мог бы остановить, будь я там. Кому-то мог бы помочь.

— Ты не можешь быть везде.

— Я знаю, — но от этого не легче. — Просто… — я облизываю губы, подбирая слова, — это первый раз, когда я выбрал себя, а не работу. Первый раз, когда сказал: «Нет, это время — моё». И из-за этого мне чертовски стыдно. Очень стыдно.

Она ненадолго замолкает. Потом говорит:

— Когда я только начинала в журналистике, у меня был редактор, который гонял меня без передышки. Шестнадцатичасовые рабочие дни. Если была история, я должна была быть на месте. За год я выгорела дотла. А когда наконец свалилась с ног, она усадила меня и сказала: «Нельзя наливать из пустой чашки. Сначала позаботься о себе — потом сможешь заботиться о других». Что, знаешь, звучало особенно иронично, учитывая, что именно она меня и загоняла. Но в её словах был смысл. Мне нужно было выкраивать время для себя, и если я сама об этом не позабочусь, никто другой не станет.

Она придвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Ты отдал им всё, Нейт. Своё тело, свою приватность, свою жизнь. Неужели так уж сложно посвятить хотя бы один день себе?

Я обдумываю её слова. Часть меня кричит, что да, сложно. Долг не берёт выходных. На меня рассчитывают люди, я не имею права быть эгоистом. Да и Нью-Йорк не может себе позволить, чтобы я был эгоистом.

Но её голова уютно греет плечо, небо такое красивое, воздух — сладкий и чистый. Впервые за столько лет я чувствую что-то похожее на покой.

— Нет, — наконец говорю я. — Наверное, не сложно.

В дверях сарая появляется Дэнни на фоне гаснущего света.

— Босс? Прости, что прерываю, но солнце сядет через час, а я уже отбиваюсь от звонков, как могу. Нам пора возвращаться… если, конечно, вы не хотите остаться на ночь.

Я смотрю на Мию. Она смотрит на меня.

— Что думаешь? — спрашиваю я.

Она улыбается — этой своей чуть кривоватой улыбкой, которая прямо в сердце бьёт, — и говорит:

— Думаю, нам стоит остаться.

Я киваю Дэнни.

— Не мог бы ты съездить в город? Если «Pat’s Blues and Burgers» ещё на месте, прихвати для нас всех те самые сэндвичи с расплавленным сыром.

— Сделаю всё, что смогу, — он прикладывает пальцы ко лбу, отсалютовав.

— Сэндвичи с сыром? — переспрашивает Мия.

— Надеюсь, ты взяла с собой таблетки от лактозы.