ГЛАВА 33

МИЯ

Голос раздаётся отовсюду и ниоткуда одновременно, и каждый нерв в моём теле вспыхивает.

— Привет, Мия.

Я резко оборачиваюсь, рука уже тянется к пистолету, которого нет — чёрт, я оставила его у Кэт — и вижу его стоящим у стола. Не тень. Не игра света.

Авангард.

Он в костюме. В полной тактической броне, полностью чёрной, местами блестящей чем-то, похожим на кровь, — от этого он выглядит не как человек, а скорее как оружие массового поражения.

А на столе лежит раскрытым мой блокнот, там, где он, должно быть, его уронил.

Мой блокнот. Тот самый, с моими наблюдениями, разведданными, моими…

О боже.

Чёрт возьми.

— Или мне следует сказать… как там правильно? — Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю. Его глаза пустые. Мёртвые. Невероятная синева, которую я запомнила, стала ледяной и отстранённой, словно что-то жизненно важное в них выключили. — Агент Бакстер? Оперативник Бакстер? — Он делает ещё шаг вперёд, я — ещё назад. — Как твои кураторы называют тебя, когда ты докладываешь о том активе, с которым трахалась? Бакстер — это даже не твоя фамилия, не так ли? А Мия?

— Нейт… — начинаю я, пытаясь придумать, как выбраться отсюда. Когда на складе всё пошло наперекосяк, часть меня думала, что это мог быть он — в той суматохе невозможно было понять наверняка, и я убежала при первой же возможности. Если это так, то моя легенда уже была раскрыта. Но, увидев его с моим блокнотом, понимаю — она не просто раскрыта, она полностью разрушена.

— Даже не пытайся, — его голос звучит как сталь. — Не произноси моё имя так. Как будто мы всё ещё… — он смеётся, и от этого звука у меня кровь стынет в венах. Смех граничит с безумием. — Как будто что-то из этого было настоящим.

Моя спина упирается в стену. Отступать некуда.

Боже, надеюсь, Байо сейчас слушает.

Авангард сокращает расстояние между нами, упирается рукой в стену рядом с моей головой, наклоняется ближе. Так близко, что я чувствую тепло его тела, запах ветра и чего-то более тёмного.

Чего-то похожего на едва сдерживаемое насилие.

Мне нужно придумать, как выбраться отсюда, пока не поздно, но я не могу вспомнить ни один запасной план, вообще ничего не могу вспомнить, потому что гнев, боль и миллион эмоций, разрывающих его изнутри, лишают меня способности мыслить рационально, быть тем агентом, которым я должна быть.

— Я был на складе сегодня вечером, — тихо говорит он.

Это подтверждает мои догадки.

— Наблюдал за всем, — продолжает он. — Ты настоящая маленькая убийца, не так ли? Может, это должно стать твоим новым прозвищем? Работа с ножом была впечатляющей. Профессиональной. Ты ведь ничего не чувствовала, правда? В твоём теле нет ни капли морали.

Моё сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле.

— Позволь мне объяснить…

— Объяснить что? — он поднимает блокнот, машет им перед моим лицом, прежде чем бросить на кровать. — Как ты соблазняла меня ради информации? Как каждое признание, которое я делал тебе, уходило прямо в… британскую разведку? — он начинает дрожать, дрожь пробегает по его могучей фигуре, словно вулкан перед извержением. — Как ты оценивала меня? Решала, нужно ли меня устранить?

О боже, о боже.

— Это не было…

— Я. Услышал. Всё, — его вторая рука поднимается, полностью заключая меня в ловушку. — В вашем маленьком убежище. Твои друзья, твои коллеги-шпионы, кем бы они ни были. Я слышал, кто ты. Зачем тебя послали, — его лицо искажается. — «Если Лондон решит, что он представляет угрозу, ты знаешь, что тебе, возможно, придётся сделать». Это прямая цитата, дорогая. От женщины, с которой ты работаешь.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Он был там. Невидимый, слушал всё. Услышал предупреждение Кэт, услышал, как я защищала его, следил за мной от Ред-Хука.

— Я убил дюжину человек ради тебя сегодня, — продолжает он, его глаза прожигают во мне дыры. — Разрывал их голыми руками. И всё это время ты лгала мне. Всё это время планировала, как убить меня, если твои хозяева отдадут приказ.

— Это не…

— «Эмоциональная привязанность формируется, несмотря на контрмеры», — он бросает мне мои же слова, процитированные из блокнота. — Контрмеры. У тебя были контрмеры, чтобы не привязаться ко мне. Как будто я был болезнью, которой ты пыталась не заразиться.

— Большинство этих записей было в начале! — слова вырываются отчаянно. — До того, как я по-настоящему узнала тебя, до того, как…

— До чего? — он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. — До того, как ты поняла, что я полезен? До того, как выяснила, как манипулировать мной для максимального извлечения информации?

— До того, как я влюбилась в тебя, ты чёртов идиот!

Слова повисают в тишине между нами.

Выражение его лица на секунду меняется. Трещина в этом ледяном пламени, позволяющая увидеть что-то сырое и раненое, прежде чем оно снова закрывается.

— Чёртова ложь, — шипит он, но в его голосе теперь меньше уверенности. — Всё, что ты говорила мне, было ложью.

— Не всё, — я удерживаю его взгляд, желая, чтобы он увидел за шпионкой настоящую женщину. — Миссия была реальной. Прикрытие было реальным. Но то, что я чувствовала — что чувствую — это тоже реально.

— И я должен в это поверить? — спрашивает он с едким смешком.

— Не знаю, — мой голос дрожит. — Не знаю, во что ты должен верить или во что хочешь верить. Но я говорю тебе правду.

Он смотрит на меня долгое мгновение, что-то нечитаемое мелькает в его глазах.

Его рука резко выскакивает и смыкается на моём горле, слегка сжимая — напоминание о том, что он может сделать.

О том, что он уже сделал.

Внезапно я слышу голос Байо в ухе:

— Э-э, Мия, я только что уловил конец разговора. Ты в порядке?

Я замираю.

Нейт замирает. Его ноздри раздуваются.

Он это услышал.

Он услышал Байо!

— Что это? — рычит Авангард, его внимание приковано к моим серьгам, пока Байо снова зовёт меня по имени.

— Мия, ты меня слышишь?

До Авангарда доходит, что мои серьги — это средства связи, что люди слушали меня каждый раз, когда я их надевала. Его лицо искажается так, как я даже не могла себе представить. Он словно превращается в кого-то другого.

Он вырывает серьги, едва не оторвав мочки ушей. Я вскрикиваю от боли, поднимаю руки к ушам, а он берёт серьги и кладёт их в рот, проглатывая.

Какого чёрта?!

Я смотрю на свои руки, на кровь, сочащуюся из пульсирующих мочек, но ему, похоже, нисколько не жаль — он проглатывает ещё раз для надёжности.

Он съел мои средства связи!

— Ты пойдёшь со мной, — цедит он. — И ты расскажешь мне всё. Каждую ложь. Каждый отчёт. Всё, что ты знаешь обо мне, о «Глобал Динамикс» и о том, какое отношение они имеют к российскому торговцу.

— А если я откажусь? — спрашиваю я, потому что отказываться отвечать на вопросы — это то, для чего я была рождена.

Он улыбается, но это не его улыбка — не та, что морщит уголки глаз, что заставляет меня чувствовать себя замеченной и желанной. Нет, эта улыбка вызывает страх в самых костях.

— Тогда мы узнаем, что произойдёт, когда ты зайдёшь за черту моего терпения.

Я вижу, как его рука движется к часам. Я знаю, что будет — читала характеристики его техники, знаю о функции транквилизатора — но знание не помогает. Я слишком медленная, слишком раненая и слишком разрушена взглядом в его глазах, чтобы двигаться.

Дротик попадает мне в шею.

Препарат действует мгновенно.

Мир кренится. Его лицо размывается. Я чувствую, как падаю, а потом его руки обнимают меня, ловят, поднимают к груди, словно я ничего не вешу.

Словно я что-то ценное.

Словно я то, что он хочет сохранить.

А потом тьма поглощает меня целиком.

Я прихожу в себя, лёжа на незнакомых простынях, с головной болью, которая ощущается как худшее похмелье, умноженное на миллион.

На мгновение я не понимаю, где нахожусь. Вижу белый потолок и серые стены. Окна от пола до потолка с умным стеклом, приглушённым до почти полной непрозрачности, за которым город кажется размытым пятном света. Всё дорогое, минималистичное и с знакомым мужским запахом, который я успела полюбить.

Его пентхаус. Должно быть, я где-то в его пентхаусе.

Воспоминания обрушиваются на меня — спор, дротик, его руки вокруг меня — и я резко сажусь, сердце колотится, сканируя помещение.

Комната пуста.

Это не та спальня, которую я помню, не его. Это одна из гостевых комнат. Мебель скудная, но дорогая. Две двери, массивные.

Заперты, конечно. Одна ведёт в небольшую ванную с туалетом, раковиной и душем — там ничего, что можно было бы использовать как оружие. Хотя, наверное, я могла бы попытаться оторвать металлическую лейку душа. Если бы меня схватил кто-то другой, я могла бы что-то придумать с металлическим шлангом. Могла бы задушить кого-то этим, как гигантской гарротой. Но речь идёт об Авангарде, самом могущественном человеке в мире, и он сломал бы всё это одним сжатием кулака. И меня заодно.

Я подхожу к окнам. Тоже заперты, умное стекло не реагирует на прикосновения. Ищу вентиляцию, слабые места в стенах, что-нибудь, что могло бы дать возможность сбежать. Ничего. Комната подготовлена профессионально, намеренно, словно кто-то тщательно продумал, как сдержать человека, знающего все способы побега.

Потому что он не глуп. Он просто в ярости.

Моя тактическая форма исчезла. Кто-то — он — переодел меня, пока я была без сознания, так что на мне только чёрный топ, лифчик и трусики, которые я носила под одеждой. Мысль о его руках на моём теле, пока я была беспомощна, оставляет неприятный привкус во рту.

Я осматриваю себя на предмет травм. Раны со склада обработаны — синяки перебинтованы, порезы очищены, плечо зафиксировано в надлежащей повязке. Кто бы это ни делал, он знал, что делает.

Щёлкает замок.

Я поворачиваюсь, принимая защитную стойку, несмотря на боль, и наблюдаю, как открывается дверь.

Авангард заполняет проём.

Он изменился с прошлой ночи — принял душ, оделся в свежую футболку и джинсы, выглядит почти нормально, если не присматриваться. Но я присматриваюсь. Не могу иначе.

И то, что я вижу, заставляет кровь стынуть в жилах.

Потому что это он, и в то же время там ничего нет.

Только пустота.

— Ты проснулась, — говорит он равнодушно. — Хорошо. Нам нужно многое обсудить.

— Я твоя заложница?

— Если хочешь так это называть. Я предпочитаю «пленница».

Я с трудом сглатываю. Это намного хуже.

Он кивает на меня:

— Твои уши выглядят намного лучше. Прости за это.

Я поднимаю руку и осторожно касаюсь мочек. Они покрыты коркой там, где раньше были серьги, и немного пульсируют. До сих пор не могу поверить, что он вырвал их, а потом проглотил. Я не могу поверить ни во что из этого.

— Ты должен меня отпустить, — тихо говорю я.

— Нет, — говорит он, потирая подбородок. — Нет, я так не думаю.

— Нейт…

— Ты больше не имеешь права называть меня так, — он заходит в комнату, закрывая за собой дверь. Замок щёлкает с мягким звуком. — Сейчас для тебя я — объект. Цель. Предмет наблюдения.

— Это не…

— На кого ты работаешь?

Вопрос прямой. Он допрашивает меня.

Я молчу.

Его челюсть напрягается.

— На кого ты работаешь?

Тишина наполняет комнату.

— В чём заключается твоя миссия?

Я удерживаю его взгляд и ничего не выдаю.

— Что ты докладывала обо мне?

Тишина затягивается. Я вижу, как что-то меняется в его глазах — разочарование перерастает в ярость.

— Думаешь, молчание тебе поможет? — он делает шаг ближе. — Думаешь, я не найду способ заставить тебя говорить?

Я сохраняю ровный голос, пряча эмоции обратно в ящик.

— Думаю, ты можешь попытаться.

Его ноздри раздуваются.

— Хорошо, — теперь он ближе, мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Давай попробуем по-другому. Что было настоящим? Между нами. Монтана. Статуя. Хоть что-то из этого?

На этот вопрос я хочу ответить. Боже, я хочу ответить так сильно, что у меня болит грудь. Но не могу. Потому что если начну говорить — если дам ему хотя бы ниточку — он потянет, пока всё не распадётся.

Поэтому я молчу. Это единственный способ, который я знаю. Я проходила через худшее и должна быть твёрдой как сталь, чтобы выжить.

Он смотрит на меня, ожидая ничего, и что-то ломается в его выражении лица.

— Ничего? — его голос опускается до чего-то отчаянного. Опасного. — Тебе нечего сказать обо всём этом?

Я заставляю себя удерживать его взгляд. Давать ему только пустую неподвижность.

— Ты, блять… — он хватает меня за подбородок, поворачивая моё лицо к себе, пальцы впиваются достаточно сильно, чтобы оставить синяки. — Посмотри на меня. Посмотри и скажи, что всё было фальшивкой. Скажи, что каждый раз, когда ты касалась меня, каждый раз, когда стонала моё имя, каждый раз, когда смотрела на меня так, будто я нечто большее, чем чёртова цель — скажи, что всё это было игрой.

Его лицо в дюймах от моего. Я вижу серые крапинки в его глазах, как пульс бьётся на горле. Ярость и боль, и под всем этим что-то отчаянное. Что-то умоляющее дать ему что-то, за что можно ухватиться.

Но я не могу.

Моё молчание — это ответ.

Его хватка усиливается.

— Скажи что-нибудь.

Я молчу.

В течение долгого, ужасного момента я думаю, что он ударит меня. Всё его тело вибрирует от усилия сдержаться, мышцы напряжены, дыхание прерывистое.

Затем его взгляд опускается к моим губам.

И я чувствую это — ту болезненную, электрическую тягу между нами, которая не исчезла, несмотря ни на что. Моё тело реагирует прежде, чем мозг успевает остановить это, жар пульсирует между ног, дыхание перехватывает в горле.

Он замечает.

Конечно, замечает.

— Господи, — его голос насыщенный от эмоции, которую я не могу определить. — Ты всё ещё хочешь меня. Даже сейчас. Даже так.

Я не отрицаю. Какой смысл? Он сам видит.

Его большой палец проводит по моей нижней губе, грубо и медленно.

Властно. Как будто он напоминает нам обоим, кто здесь главный.

— Это ненормально, маленькая убийца, — шепчет он. — Это действительно, действительно ненормально.

Затем он отпускает меня так резко, что я спотыкаюсь.

Он оказывается в другом конце комнаты прежде, чем я успеваю перевести дыхание, создавая дистанцию между нами, будто я заразна. Он не знает, что я действительно заражена.

— Ты поешь, — говорит он, не глядя на меня. Его голос снова становится жёстким, весь тот жар снова спрятан под лёд. — А потом поспишь. Завтра попробуем снова.

— А если я откажусь?

Он поворачивается. Улыбка, которую он мне дарит, не веселая.

— Тогда я перестану просить по-хорошему.

Через час он приносит еду.

Рис, овощи и курица. Здоровый и сбалансированный набор, как в Pret-A-Manger — именно такую еду дают тем, кого хотят держать в форме.

Я не прикасаюсь к ней.

Он стоит в дверном проёме, наблюдая, как я отказываюсь есть, и я вижу раздражение на его лбу.

— Голодовка тебе не поможет, — говорит он.

— Как и еда.

— Ешь, чёрт возьми, Мия!

Я смотрю на него твёрдо:

— Нет.

Он пересекает комнату в три шага. Прежде чем я успеваю отреагировать, он держит миску в одной руке, а мою челюсть — в другой, заставляя открыть рот.

— Я сказал — ешь.

Я дёргаюсь, но его хватка железная. Он запихивает вилку с рисом и овощами мне в губы, и у меня есть выбор: проглотить или подавиться.

Я глотаю.

— Хорошая девочка, — слова сочатся снисходительностью. — Видишь? Это было не так сложно.

Пошёл ты.

Унижение обжигает меня, остро и горячо. Я хочу выплюнуть еду ему в лицо. Хочу выцарапать ему глаза. Хочу…

Он запихивает еду мне в рот.

— Ты не будешь морить себя голодом, — говорит он почти небрежно. — Ты не будешь причинять себе вред под моим надзором. Так это не работает.

Под его надзором. Как будто я заключённая, которую он обязан держать в живых. Полагаю, именно так оно и есть.

В конце концов он накормил меня половиной миски. Его пальцы липкие от соуса, когда он отстраняется, и он вытирает их о джинсы, не глядя на меня.

— Теперь пора в душ, — говорит он.

— Что?

— Ты вся в засохшей крови и грязи со склада. Тебе нужно помыться.

— Я отказываюсь.

— Это не просьба.

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами потрескивает.

— Ты хочешь, чтобы я разделась при тебе? — спрашиваю я злобно. — Это имеешь в виду?

На его лице, всего на секунду, я вижу того мужчину из Монтаны — того, кто смотрел на меня так, будто я развесила звёзды на неб.

Потом это исчезает.

— Пять минут, — говорит он. — Я буду прямо за дверью.

Я не двигаюсь.

— Сейчас же, Мия.

Я поворачиваюсь и иду в ванную, с облегчением вздыхая, когда дверь закрывается. Мои руки дрожат, когда я снимаю топ, бюстгальтер, трусики. Я чувствую его по ту сторону двери, подслушивающего, и ненавижу, как это на меня влияет. Ненавижу, что даже сейчас, даже так, какая-то извращённая часть меня хочет, чтобы он вошёл.

Вода обжигающая. Я стою под ней и позволяю ей жечь мою раненую кожу, смывая кровь, пот и последние остатки той, кем я была до того, как он сказал «Привет, Мия», и мой мир рухнул.

Когда я выхожу, завёрнутая в полотенце, на кровати лежит чистая одежда. Его одежда. Футболка, в которой я утону, спортивные штаны, которые придётся подворачивать на талии. Без нижнего белья.

Его самого нет в комнате.

Я быстро одеваюсь, окружённая запахом, стиральным порошком и чем-то древесным, а под всем этим — его собственным ароматом. Футболка доходит до середины бедра. Штаны собираются у щиколоток.

Дверь открывается.

Он замирает, увидев меня в его одежде. Что-то сырое и голодное мелькает на его лице, прежде чем он подавляет это.

— Поспи, — грубо говорит он. — Мы продолжим утром.

— Продолжим что? Твои вопросы, на которые я не собираюсь отвечать?

Он оказывается возле меня прежде, чем я успеваю моргнуть, хватая ворот слишком большой футболки, поднимая меня на носки.

— Ты думаешь, это игра? — его голос низкий и смертоносный. — Ты думаешь, я играю с тобой?

— Я думаю, ты сам не знаешь, чего хочешь.

— Я точно знаю, чего хочу. — Его хватка усиливается. — Я хочу получить ответы. Хочу узнать правду. Хочу знать, было ли хоть что-то из этого… — Он замолкает. Его челюсть напрягается. — Чёрт возьми, я просто хочу, чтобы ты поговорила со мной.

— Тогда тебя ждёт разочарование.

В течение бесконечного мгновения я думаю, что он поцелует меня. Или задушит. Граница между этими двумя действиями никогда не казалась тоньше.

Но он просто толкает меня обратно на кровать и идёт к двери.

— В конце концов ты сломаешься, — говорит он, не оборачиваясь. — Все ломаются.

Дверь хлопает.

Замок щёлкает.

Я сворачиваюсь калачиком на простынях, пахнущих кондиционером для белья, и смотрю в потолок, считая удары своего сердца, гадая, сколько их у меня осталось.

ГЛАВА 34

АВАНГАРД

Я не могу уснуть.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как я запер Мию в гостевой спальне, и всё это время я мечусь по пентхаусу, словно зверь в клетке. Пытаюсь не думать о том, что она здесь, что её присутствие преследует меня, словно проклятие из рассказа По «Сердце-обличитель».

Я вздыхаю и прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая за тем, как Манхэттен бурлит под тёмным небом, не подозревая о моём внутреннем разладе.

«Моя…»

Эта мысль всплывает — примитивная и неоспоримая. Я пытаюсь её подавить.

Ирония в том, что она не моя. Никогда не была моей. Я был для неё всего лишь заданием, миссией. А она — тщательно продуманной ложью, созданной для того, чтобы проникнуть в мою голову, в мою постель, извлечь всё ценное и выбросить остальное. Она использовала меня, как и все остальные. Просто она первая, кто смог так полностью меня обмануть.

«Но она сейчас здесь. В твоём пространстве. Под твоим контролем. Сейчас она принадлежит тебе».

Я отхожу от окна, останавливаюсь у бара, наливаю себе виски и выпиваю одним глотком. Жжение не помогает. Ничего не помогает.

«Устрани угрозу».

Этот голос шепчет откуда-то из глубины моего сознания — холодная, механическая часть меня, которая звучит как мои собственные мысли, но не совсем. Он стал громче после событий на складе.

«Она обманула тебя. Она знает слишком много. Прекрати это».

Моя рука сжимает стакан до тех пор, пока он не трескается.

Нет.

Я осторожно ставлю разбитый стакан, наблюдая, как кровь выступает из порезов на ладони. Раны медленно начинают заживать прямо на глазах, но на мгновение я чувствую боль — настоящую физическую боль, которую я так редко испытываю.

Она проясняет мысли.

Я не собираюсь её убивать.

Не собираюсь.

Но я не знаю, что, чёрт возьми, мне делать.

Я оказываюсь у её двери в три часа ночи.

Не помню, как сюда пришёл. Только что я стоял у окна, наблюдая, как огни города размываются от усталости, а в следующий момент я уже здесь, в этом коридоре, с рукой на дверной ручке, не понимая, как долго здесь стою. Как будто время было стёрто из моей памяти.

«Это плохо», — отстранённо думаю я. «Это пиздец как плохо».

Я слышу её дыхание по ту сторону двери. Медленное и ровное — она спит. Или притворяется. С ней я больше не могу быть уверен.

«Вернись в постель».

Я не двигаюсь.

«Она шпионка. Наёмная убийца. Её послали оценить тебя. Решить, нужно ли пристрелить тебя, как бешеного пса».

Я знаю.

«Ей плевать на тебя. Всё было фальшивкой».

Я знаю.

«Тогда почему ты стоишь у её двери посреди ночи, как влюблённый подросток?»

У меня нет ответа на этот вопрос.

Моя рука опускается с ручки. Я заставляю себя развернуться, пойти обратно в свою спальню, лечь на простыни, которые всё ещё слабо пахнут ею — до того, как всё пошло прахом.

Я не сплю.

Утро приходит серое, холодное, мокрое от дождя. Я не спал всю ночь, ненадолго отлучившись в четыре утра, чтобы помочь полиции остановить погоню в Ньюарке, прежде чем вернуться сюда и погрузиться в своё недовольство.

Я принимаю душ, подравниваю бороду, одеваюсь, готовлю кофе, который не пью. Смотрю на часы — никаких срочных оповещений, никакого кризиса, требующего внимания Авангарда. Город пока спокоен.

«Хорошо. У тебя есть свои дела».

Я готовлю завтрак. Яйца, тосты, фрукты. Достаточно на двоих.

Когда я открываю её дверь, она уже не спит, сидит на краю кровати в моей слишком большой одежде, наблюдая за мной этими большими тёмными глазами, которые видят слишком много.

Которые всегда видели слишком много.

— Завтрак, — говорю я, ставя поднос на комод.

Она не двигается, даже не смотрит на еду.

— Тебе нужно поесть, — говорю я, надеясь, что она не начнёт снова эту ерунду с голодовкой.

— Зачем? Чтобы быть достаточно здоровой для того, что ты запланировал?

— Чтобы не вырубиться к чёртовой матери, пока я пытаюсь с тобой поговорить.

Её губы кривятся.

— Это то, чем мы занимаемся? Разговариваем?

Я скрещиваю руки и прислоняюсь к стене, держа дистанцию между нами.

— Ты могла бы облегчить себе задачу.

— Я могла бы, но не буду.

— Почему? — практически рычу я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Какой смысл? Твоя легенда раскрыта. Твоя команда знает, что ты скомпрометирована. Какая бы миссия у тебя ни была — она закончена. Так почему бы просто не рассказать мне?

Она наклоняет голову, изучая меня, словно я — головоломка, которую она пытается разгадать.

— А ты бы рассказал? На моём месте? Предал бы всех, с кем когда-либо работал, только потому, что какой-то мужик, с которым ты переспала, вежливо попросил?

«Какой-то мужик».

Стоп.

Эти слова вонзаются в меня, как нож между рёбер.

— Так вот кем я был для тебя? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Просто каким-то мужиком, с которым ты переспала?

Она смотрит на меня несколько мгновений, в её глазах столько всего плавает, как рыбы в тёмном пруду.

— Нет, — тихо говорит она. — Не только.

— Тогда кем…

— Это не имеет значения, — она отводит взгляд. — Теперь ничто не имеет значения.

Я хочу схватить её, встряхнуть, заставить посмотреть на меня и сказать правду — о её миссии, о её чувствах, о чём угодно. Но я знаю, что это не сработает. Её обучали противостоять допросам. Интересно, сколько раз она оказывалась в такой ситуации, были ли её похитители хуже меня, причиняли ли они ей боль и…

Я останавливаю себя от этих мыслей. Сейчас не время усложнять ситуацию ещё больше.

Тем не менее, давлением её не сломить.

Поэтому придётся попробовать что-то другое.

— Ешь, — говорю я снова, отходя от стены. — Я вернусь через час.

— Для чего?

Останавливаюсь у двери.

— Чтобы попробовать снова, маленькая убийца.

Второй допрос проходит хуже первого.

Я задаю вопросы. Она не даёт мне ничего. Ни слова, ни намёка, ни единой чёртовой подсказки, которую я мог бы использовать.

Это невероятно бесит.

И в каком-то извращённом смысле впечатляет.

— У тебя хорошо получается, — говорю я, расхаживая перед ней, пока она сидит на кровати с прямой спиной и пустым выражением лица. — Молчание. Сопротивление. Они хорошо тебя обучили.

Ничего.

— Чему вообще учат в шпионской школе? Ты ведь там училась, верно? В «Рукерии»? Как Джеймс Бонд? Учат противостоять пыткам? Держать рот на замке, несмотря ни на что? — я делаю паузу. — Должен сказать, в этом плане мы не так уж сильно отличаемся. В школе «зелёных беретов» тоже учат сопротивляться. Так что я точно знаю, что нужно сделать, чтобы тебя сломить.

Всё ещё ничего.

— Или, может, всё проще, — я останавливаюсь перед ней, достаточно близко, чтобы ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Может, тебе просто насрать. Может, я вообще ничего для тебя не значил, так что я ничем не смогу тебе угрожать, чтобы…

— Прекрати.

Это слово — едва слышный шёпот, но оно разрезает мой монолог, как лезвие.

— Прекратить что?

— Прекрати пытаться убедить себя, что мне было насрать, — её голос ровный, но теперь я вижу трещины. Напряжение вокруг глаз, тик челюсти. — Ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь это. В глубине души знаешь.

— Я больше ничего не знаю. — Я приседаю, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы видеть пульс на её горле. — В этом-то и проблема, Мия. Ты сделала так, что я не могу доверять ни одному своему воспоминанию о тебе. Каждая улыбка, каждое прикосновение, каждое чёртово «я вижу тебя, Нейт» — как я могу знать, было ли хоть что-то из этого настоящим?

— Никак, — её глаза теперь слишком яркие. — Никак. В этом и был смысл. Именно этому меня учили. Заставить тебя доверять мне. Заставить открыться. И ты открылся, а я… — она замолкает, тяжело сглатывает. — Я выполнила свою работу.

— Свою работу, — издаю горький смешок. — Верно. Твоей работой было спать со мной и писать отчёты. Твоей работой было целовать меня и говорить, что я тот, кто тебе небезразличен, пока ты просчитывала, как лучше меня прикончить, как какого-то пса.

— Я не…

— Что? Не думала об этом?

Я хватаю её за подбородок, заставляя смотреть на меня. Она не вздрагивает. Не отстраняется. Просто встречает мой взгляд этими тёмными, спокойными глазами.

— Скажи мне, о чём ты думала, — тихо говорю я. — Когда была в моей постели. Когда стояла передо мной на коленях. Когда кричала моё имя. Что проносилось в твоей голове?

У неё перехватывает дыхание.

— Ни о чём, — шепчет она.

— Впервые ты так плохо врёшь, — усмехаюсь я.

— Я не думала о задании! — её голос надламывается. — Когда я была с тобой, когда мы были вместе, я не думала ни о чём, кроме тебя. О том, каково мне. Каков ты на вкус. Как ты… — она обрывает себя. Качает головой. — Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Почему? — спрашивает она прерывисто и хрипло. — Какая разница? Я всё ещё агент. Ты всё ещё мой похититель. Ничего из того, что я скажу, не изменит то, что произойдёт дальше.

— О, но ты не знаешь, что произойдёт дальше.

— Да? Ну, и ты тоже.

Мы слишком близко. Я всё ещё держу её за подбородок, мой большой палец давит на нежную кожу под челюстью, и я чувствую, как её пульс колотится под моими пальцами. Её губы приоткрыты, дыхание учащённое, и между нами нарастает то знакомое напряжение — та магнетическая сила, которая была с самого начала.

Я хочу её поцеловать.

Но дело не только в этом.

Есть что-то ещё, и оно исходит из тёмного, голодного места.

«Возьми то, что принадлежит тебе».

Я отшатываюсь, будто обожжённый.

— Тебе нужно принять душ, — говорю я ей.

Поэтому я заставляю её снова принять душ, и на этот раз она не протестует.

Не потому, что ей это нужно — не нужно — а потому, что мне нужно расстояние, и по её готовности видно, что ей тоже. Мне нужно слышать шум воды и знать, что между нами ещё одна дверь, даже если я могу пройти через неё в любое время.

«И ты хочешь».

Да. Чёрт возьми, да.

Но вместо того, чтобы уйти, я стою за дверью ванной, слушая шум воды, представляя её обнажённой под струями, и ненавижу себя за то, насколько я возбуждён. За то, как сильно хочу войти туда, прижать её к плитке и трахать, пока ни один из нас не сможет думать.

Она твоя пленница.

Она солгала тебе.

Она собиралась…

Вода выключается.

Я отступаю, пытаясь придать своему лицу нейтральное выражение, пытаясь унять доказательства того, насколько я взволнован.

Дверь открывается.

Она закутана в полотенце, вода всё ещё стекает по её плечам, и вид её — как удар под дых. Маленькая, свирепая и настолько чертовски красивая, что каждая частичка меня ноет.

— Я оставил тебе новую одежду, — удаётся мне произнести, указывая на то место, где разложил её на кровати. Затем я снова запираю её в комнате, иду на кухню, наливаю ещё один напиток и пытаюсь вспомнить время, когда моя жизнь имела смысл.

Ночь опускается, словно занавес, без сумерек — так бывает, когда часы переводят назад и приближается зима.

Я приношу ей ужин. На этот раз она ест без возражений, и это кажется победой, хотя на самом деле это не так.

Я задаю новые вопросы. Она отвечает мне молчанием.

Так устанавливается закономерность: я давлю, она сопротивляется, мы кружимся друг вокруг друга, как двойные звёзды, попавшие в гравитационную яму, из которой никто из нас не может выбраться.

В одиннадцать вечера я оставляю её одну и ухожу в свою спальню.

В полночь всё ещё смотрю в потолок.

В час ночи я отказываюсь от сна и снова оказываюсь в коридоре, с рукой на её двери, этот магнетический притяжение тянет меня к ней, словно я попал в течение, которое грозит утопить меня, если я скоро что-нибудь не предприму.

«Держись подальше».

Тем не менее, я всё равно открываю дверь.

Она не спит. Сидит в кровати, одеяло собрано вокруг талии, моя футболка соскальзывает с одного плеча. Огни города окрашивают её в серебристый цвет. Она — видение света во всей этой темноте.

— Не можешь уснуть? — тихо спрашивает она.

— Нет.

— Я тоже.

«Повернись, уходи, запрись в своей комнате до утра».

Я подхожу к кровати и сажусь на край, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от её тела.

— Почему ты защищала меня? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить. — Когда твои коллеги-агенты спросили, как ты выбралась со склада, ты солгала. Ты не рассказала им обо мне.

Она молчит долгое время, глядя в окно на звёзды.

— Не знаю.

— Чушь.

— Не знаю, — теперь в её голосе слышится раздражение. — Я должна была рассказать. Протокол требовал, чтобы я сообщила обо всём. Но когда Кэт спросила… — она качает головой. — Я просто не смогла этого сделать.

— Почему?

— Потому что, — она встречается со мной взглядом, и в её выражении есть что-то серьёзное. — Потому что подвергла бы тебя риску. И я не могла этого сделать. Потому что даже после всего, я не смогла предать тебя. Я уже столько раз тебя предала.

Слова повисают между нами.

«Она врёт», — шепчет холодный голос. «Это очередная манипуляция».

Но я так не думаю.

Я думаю, что впервые с начала этого кошмара она говорит мне правду.

По крайней мере, это то, во что я отчаянно хочу верить.

— Это чертовски странно, — тихо говорю я.

— Знаю.

— Тебя послали сюда, чтобы оценить, нужно ли меня устранить. И ты даже не смогла сообщить, что я спас тебе жизнь?

— Всё было не так. Если бы я сказала им, что думаю, будто ты спас меня на складе, тогда…

— Тогда что?

— Тогда моё прикрытие снова было бы раскрыто. Это означало бы, что ты узнал правду о том, кто я на самом деле, а значит, с тобой нужно было бы… разобраться. Никаких свидетелей не должно быть, тем более в лице американского супергероя.

— Это пиздец какой-то.

— Знаю.

Значит, она заботилась. Значит, не всё было фальшивкой. Значит, хотя что-то между нами было настоящим. Но где же триумф в этом? Где оправдание? Всё, что я чувствую — это усталость. Гнев. Мне так чертовски одиноко, что я едва могу дышать. Потому что даже если бы она была честна со мной, даже если бы у нее были ко мне чувства, мы никогда не сможем вернуться к тому, что было. Эта дверь захлопнулась, как тюремная решетка.

— Ты мне снишься, — слышу я себя. — Каждую ночь. Монтана, то, как ты смотрела на меня, будто я чего-то стою. А потом я просыпаюсь и вспоминаю, кто ты, и хочу… — я останавливаюсь. Мои руки дрожат. — Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать. И я не знаю, что хуже. Оба варианта — это пули, заряженные болью.

Её рука касается моего предплечья.

Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Нейт.

— Пожалуйста, — мой голос ломается. — Не произноси моё имя так. Я даже не знаю, кто ты на самом деле. И всё между нами было фальшью.

— Я же говорила тебе. Не всё.

— Говорила. Но как я должен в это верить сейчас?

Она приближается. Достаточно близко, чтобы я мог почувствовать запах мыла после душа, ощутить тепло её тела через тонкий хлопок рубашки.

— Ты не должен, — тихо говорит она. — Ты не должен верить ни единому моему слову. Это разумно. Так и надо. Это то, чему тебя учили. — Её рука скользит вверх по моей руке, через плечо, останавливаясь у моей челюсти. — Но с каких пор мы оба поступали разумно?

Я с трудом сглатываю.

— Это плохая идея, — мне удаётся произнести, но я не отстраняюсь от её прикосновения. Скорее наоборот, я наклоняюсь к нему.

— Худшая, — её слова нежны.

— Ты моя пленница.

— Я в курсе.

— Я должен ненавидеть тебя.

— Так ты ненавидишь?

Вопрос повисает в воздухе между нами.

Я не отвечаю словами.

Я целую её так, будто пытаюсь наказать за каждую ложь.

Мои руки сжимают её волосы, и я притягиваю её губы к своим без всякой нежности, которую проявлял раньше.

Она ахает, и этот звук идёт прямо к моему члену.

— Это ничего не значит, — рычу я у её рта.

— Я знаю.

— И это не значит, что я прощаю тебя.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом, и то, что я вижу в них, заставляет мою грудь сжиматься. Я не вижу страха, и нет никакого расчёта. Только жар, голод и что-то сырое, открытое и обнажённое.

— Я не прошу тебя простить меня, — говорит она. — Я прошу тебя трахнуть меня.

Боже.

Я толкаю её обратно на матрас и оказываюсь сверху, прижимая её. Она выглядит такой изящной и маленькой подо мной, но теперь я знаю правду — она совсем не такая.

— Это то, чего ты хочешь? — я тяну футболку вверх по её бёдрам, мои руки грубо касаются её кожи. — Ты хочешь трахнуть человека, который держит тебя в плену? Того самого человека, которого ты так легко предала, человека, который может убить тебя голыми руками?

— Да. — Без колебаний. Без дрожи. Только этот устойчивый взгляд и быстрое поднятие и опускание её груди. — Боже помоги мне, да.

Я стягиваю футболку через её голову, и она полностью обнажена. Её тело одновременно знакомо и чуждо — я знаю каждую веснушку на её загорелой коже, но теперь я вижу её по-другому. Не как женщину, которую я любил, а как оружие, которым её обучали быть.

От обоих версий у меня член твердеет сильнее.

— Повернись.

Она подчиняется, и я прижимаю её лицом в матрас, положив руку на заднюю часть её шеи, удерживая её. Она могла бы сопротивляться — я видел, как она сражается, видел, на что она способна — но не делает этого. Она просто лежит, тяжело дыша, и ждёт.

Может быть, даже доверяет.

Но дело не в доверии. Дело во власти. В контроле. В том, чтобы вернуть то, что она у меня украла.

Одной рукой я снимаю с себя одежду, а другой продолжаю удерживать Мию за шею, не давая пошевелиться. Когда я заканчиваю, провожу другой рукой по её спине, по ягодицам, потом между ними, раздвигая их.

— Ты этого хочешь? — пристраиваюсь у ее входа, чувствуя, какая она влажная, какая готовая, независимо от того, что она ответит. — Скажи это. Ты же знаешь, мне нужно это услышать.

— Я хочу этого.

— Скажи «пожалуйста», маленькая убийца.

Пауза. Затем она тихо произносит:

— Пожалуйста.

Я резко вхожу в неё.

Она вскрикивает — от боли или удовольствия, а может, и от того, и от другого, — но я не даю ей времени прийти в себя. Я трахаю её жестко и быстро, наказывая каждым толчком, не убирая руки с её шеи и всем весом прижимая её к матрасу. Её жар сводит меня с ума, её стенки сжимают меня всё сильнее, и, как бы я ни старался отстраниться, у меня не получается. С каждым толчком из меня вырывается стон, словно он исходит откуда-то ещё.

И она принимает это. Она принимает всё. Её руки сжимают простыню, тело выгибается подо мной, и она издает звуки, которые будут преследовать меня до конца жизни.

— Ты этого хотела? — наклоняюсь к ее уху, не сбавляя темпа. — Чтобы я вошел в тебя еще раз, прежде чем…

— Заткнись, — её голос срывается. — Просто заткнись и…

Я хватаю ее за волосы и дергаю голову назад, меняя угол проникновения, и она кричит.

— Не указывай мне, что делать, — я уже близко, слишком близко, слишком напряжен, все эти дни напряжение нарастало, чтобы выплеснуться в этот момент, все эти эмоции, весь этот гнев… — Ты больше не имеешь права приказывать. Не имеешь права…

Она кончает.

Я чувствую это — сжатие и пульсацию вокруг моего члена, дрожь, проходящую сквозь всё её тело, — и это увлекает меня за грань следом за ней. Я вхожу до самого основания и изливаюсь в неё, перед глазами вспыхивают звёзды, пальцы непроизвольно сжимаются на её шее, пока где-то в глубине сознания голос не вопит «сильно, слишком сильно» — и я заставляю себя разжать хватку.

Мы падаем друг на друга.

Долгое мгновение слышно лишь наше сбитое дыхание. Тело всё ещё гудит, и послеоргазменная дымка окутывает всё мягкостью и невесомостью.

Я не могу ясно мыслить. Я вообще не думаю.

Именно поэтому не замечаю приближения опасности.

Только что она была подо мной — удовлетворённая и расслабленная. А в следующее мгновение её локоть вонзается мне в горло с хирургической точностью.

Я задыхаюсь, инстинктивно откидываясь назад, а она уже двигается — выскальзывает из-под меня, мчится к двери. Она — юркая маленькая штучка, она точно знала, в какой момент я буду наиболее уязвим, и ждала этого момента.

Чёрт!

Я бросаюсь за ней, обнажённый, с горящим горлом. Она почти у двери, её рука уже на ручке.

Не успевает она её повернуть, как я хватаю её за талию и впечатываю в стену.

Она борется. Чёрт возьми, она дерётся! Локтём в рёбра, пинает в голень, всё её тело извивается и корчится в попытке вырваться из моей хватки. Но я сильнее любого человека на этой планете, и я в ярости.

— Ты… — я разворачиваю её и прижимаю к стене, уперев предплечье ей в ключицу — достаточно сильно, чтобы затруднить дыхание. — Вот, значит, в чём дело? Ты переспала со мной, чтобы сбежать?

Она тяжело дышит, обнажённая, потная, и даже сейчас — даже с моей рукой на её горле и яростью, бурлящей в груди — какая-то извращённая часть меня отмечает, насколько она прекрасна. Какая же она чертовски свирепая, словно львица.

— А ты можешь меня за это винить? — выдыхает она. — Ты держишь меня в плену. И что, по-твоему, я должна была сделать — просто смириться?

— Я думал… — обрываю себя. О чём я думал? Что она хочет меня? Что она нуждается во мне так же, как я в ней? Что эти пять чёртовых минут мы могли притвориться, будто ничего не происходит?

Идиот. Чёртов придурок.

— Ты использовала меня, — цежу я сквозь зубы. — Снова.

У неё хватает совести выглядеть наполовину виноватой.

— Я использовала возможность, — тихо произносит она.

— Одно и то же.

Я долго смотрю на неё — на эту женщину, которая постоянно находит новые способы выставить меня дураком. Которая занимается со мной любовью так, будто действительно этого хочет, кончает и затем пытается сбежать, стоит мне лишь на мгновение ослабить бдительность. Которая заставляет меня одинаково желать её, сломать и защитить.

«Тебе следовало это предвидеть», — шепчет холодный голос внутри меня. «Она агент, шпион, убийца. Такова их работа — лгать ради выживания».

Но я не предвидел. Потому что какая-то до ужаса жалкая часть меня хотела верить, что всё по-настоящему.

— Вернись в постель, — говорю я, отпуская её.

Она не двигается.

— Сейчас же, Мия.

На мгновение мне кажется, что она снова начнёт сопротивляться. Её тело напряжено, готово к действию, острые глаза высчитывают расстояния и углы. Но, видимо, что-то в моём лице подсказывает ей — это не сработает. На этот раз я готов, меня больше не застанешь врасплох.

Она возвращается к кровати. Садится на край. Даже не пытается прикрыться.

Я надеваю брюки резкими, яростными движениями, не глядя на неё.

Горло всё ещё побаливает там, куда она ударила меня. Ребра ноют в месте удара локтем. Она не жалела сил.

«Хорошо», — думает какая-то извращённая часть меня. «По крайней мере, это было честно».

— Больше такого не повторится, — говорю я, не понимая, имею ли в виду секс, попытку побега или всё вместе. — Что бы ты ни пыталась из меня выжать — это не сработает. Я не настолько глуп.

— Очевидно, что настолько, — она одаривает меня режущей улыбкой. — Иначе я бы не добралась до двери.

Слова бьют как пощёчина.

Она права. Она абсолютно права. Я позволил своему члену думать за меня, и из-за этого она чуть не ушла.

— Поспи, — говорю я, потому что не могу придумать ничего другого.

— Я…

— Нет. Пошла ты.

Я не оглядываюсь, закрывая и запирая дверь.

Я теряю время.

Это единственное, как можно описать. Только что я был в душе, горячая вода стекала по коже, а в следующее мгновение я уже стою у её двери, держась за ручку, не помня, что было между этими моментами.

Что, чёрт возьми, происходит?

Я моргаю. Делаю шаг назад. Заставляю себя уйти от её комнаты. Иду делать кофе, проверяю часы на наличие оповещений.

Ничего. Город не нуждается во мне.

Кажется, никто не нуждается.

Головные боли сегодня сильнее. Я хочу сказать себе, что колющая боль за глазами — это просто стресс, напряжение, естественное следствие того, что я не спал три дня. Но есть что-то ещё. Голос.

Этот шёпот. Становящийся громче с каждым часом.

«Устрани угрозу. Она знает слишком много».

Я бью кулаком по кухонному столу так сильно, что мрамор трескается.

— Заткнись, — бормочу я.

«Интеграция завершена. Ожидаю указаний».

Головная боль накатывает ослепительно-белым пламенем, и на секунду я вижу что-то — вспышку белых стен, хирургических ламп и мужчину с седыми усами, смотрящего на меня сверху вниз.

«Прости. Это не то, чего я хотел».

Затем это исчезает, и я просто стою на кухне с треснувшим столом и кровью на костяшках, не понимая, что со мной было.

«Ты распадаешься на части», — думаю я. «Что бы они с тобой ни сделали — кем бы ты ни был — это разрушается».

Мне нужны ответы.

Я не знаю, как их получить.

Я приношу ей обед. Задаю больше вопросов. Получаю больше молчания.

Но теперь что-то изменилось. Она смотрит на меня с беспокойством.

— Ты выглядишь ужасно, — говорит она, когда я ставлю поднос.

— Спасибо, — вздыхаю я, потому что я действительно чувствую себя ужасно.

— Не думала, что генетически модифицированные могут выглядеть ужасно.

— Да, ну, такое впервые.

— Когда ты в последний раз спал?

— Не помню. Неважно. Мне это не нужно. Генетически модифицированный, помнишь.

— Нейт…

— Пожалуйста, прекрати, — я поднимаю руку. — Прекрати называть меня Нейт. Прекрати притворяться, что тебе не всё равно. Прекрати делать вид, будто прошлая ночь значила что-то большее, чем…

— Два человека, которые не могут перестать хотеть друг друга? — она поднимает бровь. — Именно так это и было. Но это не значит, что я хочу смотреть, как ты разваливаешься на части.

— Я не разваливаюсь.

Я разваливаюсь.

И взгляд, которым она меня окидывает, ясно говорит — она тоже не верит. Она видит это, видит, как я расползаюсь по швам в реальном времени, и именно она держит нитку.

— Я знаю, что с тобой что-то не так. Что-то большее, чем просто… мы. То, как ты теряешь время. Головные боли. Голос, с которым ты разговариваешь, когда думаешь, что я не слышу.

Я замираю.

— Какой голос?

— Иногда я слышу тебя через стены. Как ты говоришь кому-то заткнуться. Просишь их остановиться. Это чертовски тревожно, — её глаза изучают моё лицо. — С кем ты разговариваешь?

Устрани угрозу.

Она выуживает информацию.

Не рассказывай ей ничего.

Но что-то ломается внутри меня. Последняя защита рушится под тяжестью бессонных ночей, бесконечных вопросов, воспоминаний о её теле подо мной и голоса в голове, который не прекращает шептать.

— Я не знаю, — мой голос звучит пусто. — Не знаю, кто это и чего хочет. Знаю только, что он становится громче. И постоянно говорит мне…

— Что говорит?

Я взвешиваю правду. Не от меня ускользает тот факт, что я должен допрашивать её, а она вытянула из меня признание.

— Причинить тебе боль, — наконец говорю я. — Он постоянно говорит мне причинить тебе боль. Убить тебя.

Она медленно кивает, словно это подтверждает её догадки.

— Но ты этого не сделал.

— Нет.

— Почему?

Потому что я люблю тебя.

Эта мысль всплывает прежде, чем я успеваю её остановить, и я заталкиваю её обратно с такой силой, что кажется, будто она проделывает дыру прямо во мне.

— Потому что я не монстр, — говорю я вместо этого. — Кем бы меня ни сделали, кем бы я ни был — я всё ещё я. Я всё ещё могу выбирать.

Она молчит долгое время.

— Да, — наконец произносит она. — Можешь.

Звонок раздаётся в четыре часа дня.

На экране моих часов появляется лицо Джулии, и я чувствую, как что-то холодное скользит по позвоночнику. Я не разговаривал с ней со времён калибровки. Не проверял и не делал ничего из того, что должен был. И по какой-то причине они просто позволяли мне.

До этого момента.

— Нейт, — как обычно, её голос холоден и сдержан. — С тобой сложно связаться.

Это так или они давали мне время прийти в себя после перекалибровки?

— Был занят.

— Я слышала. Три ночи назад в Ред-Хуке произошёл довольно серьёзный инцидент. По сообщениям полиции, русская мафия. Несколько жертв, — пауза. — Ты ведь ничего об этом не знаешь, правда?

Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

— А должен?

— Наверное, нет, — она не выглядит убеждённой. — Тем не менее завтра утром ты нужен в штаб-квартире. Ровно в девять. Мы проводим брифинг по следующему этапу «Парагона».

У меня неприятно сводит живот.

— Какой брифинг?

— Тот, который требует твоего присутствия, — её улыбка едва заметна. — Не опаздывай.

Звонок заканчивается.

Я стою, уставившись на часы, размышляя обо всём, чего Мия не рассказала мне, но что я начинаю складывать воедино сам.

Мне нужны ответы. И они у Мии.

Я допрашиваю её уже три дня. Три дня вопросов, молчания и напряжения, которое можно резать ножом. Нет, она не сломается.

Но, возможно, я подходил к этому неправильно.

Возможно, мне нужно показать ей, что поставлено на карту.

Возможно, мне нужно сделать это личным.

В тот вечер я приношу ей одежду.

Она выглядит удивлённой, когда я кладу сложенную стопку на комод — майка, бюстгальтер, нижнее бельё, носки, брюки и куртка. Всё чистое, сухое и пахнущее кондиционером для белья.

— Ты постирал? — недоверчиво спрашивает она.

— Тебе нужна была чистая одежда, — объясняю я, прислонившись к стене. — Я давал тебе свою.

— А теперь у меня есть своя.

Она долго смотрит на стопку. Затем переводит взгляд на меня, и я совершенно не могу прочитать выражение её лица.

— Почему?

Я не отвечаю. Потому что правда в том, что я сам не знаю почему. Не знаю, почему постирал её заляпанную кровью одежду, почему так аккуратно сложил её, почему выполнение этой обычной бытовой работы для неё ощущалось как извинение, которое я не мог произнести вслух.

— Поспи, — говорю я вместо этого. — Увидимся утром.

— И что потом?

— А потом, — медленно произношу я, — у нас состоится разговор. Настоящий. И даже если ты не расскажешь мне, кто ты на самом деле, ты расскажешь мне всё, что знаешь о «Глобал Динамикс» и во что, чёрт возьми, они превратили меня.

Она смотрит на меня какое-то время.

— Не уверена, что это хорошая идея.

— А мне плевать, что ты думаешь. Ты расскажешь мне. Можешь даже начать прямо сейчас, с Марша, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Вы произносили его имя в своём убежище. Конрад Марш, генеральный директор «Глобал Динамикс», мой босс. Почему он встречался с русской мафией на складе в Ред-Хуке?

Она не выдаёт ничего. Ни малейшего проблеска.

— Что он там делал, Мия? Какая связь между этим Козловым и «Глобал Динамикс»?

Тишина. Выражение её лица не меняется. Её словно высекли из камня.

— Отлично, — я отталкиваюсь от стены, разочарование закипает внутри. — Храни свои секреты. Но что бы ты ни защищала, что бы ты ни считала важнее, чем рассказать мне правду, которую я заслуживаю знать — надеюсь, оно того стоит.

— Это «нужно знать», — наконец произносит она. — Так мы работаем.

— Так вы работаете! — мой голос повышается. — Не я! Я не грёбаный шпион. Я твой… твой…

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, и позволяю ей увидеть то, что в моих глазах. Отчаяние. Тьму. То, что растёт внутри меня, питаясь сомнениями, страхом и голосом, который не перестаёт шептать.

— Ты расскажешь мне всё. Так или иначе. Потому что у меня заканчивается время. И у меня заканчиваются терпение и идеи, и если ты не начнёшь говорить…

Я замолкаю.

— Что? — она садится прямее, глаза горят вызовом. — Что ты сделаешь?

Я думаю о крыше. О ветре, о падении и темноте, ждущей внизу.

— Я покажу тебе, кто я на самом деле.

Дверь закрывается за мной.

Щёлк замка.

И где-то в глубине сознания голос шепчет:

«Интеграция завершена. Ожидание директив».

«Нет», — думаю я.

Формирование указаний.

ГЛАВА 35

МИЯ

В пентхаусе тихо, когда я просыпаюсь. Ни шагов в коридоре, ни приглушённых звуков утренних сборов Нейта. Только гул системы климат-контроля и отдалённый пульс города внизу, живущего своей жизнью, не подозревая о двух людях, запертых в стеклянной башне, вращающихся друг вокруг друга, словно умирающие звёзды.

Я лежу неподвижно, уставившись в потолок, отмечая боль в теле. Синяки со склада пожелтели. Те, что появились прошлой ночью, свежее — отпечатки пальцев на бёдрах, чувствительное место на шее, где его рука слишком сильно надавила. Доказательства того, что мы делали. И того, что я пыталась сделать потом.

«Очевидно, что настолько».

Я жмурю глаза, отгоняя воспоминание о его лице, когда я это сказала. То, как что-то закрылось за его глазами, словно дверь захлопнулась. Я пыталась причинить ему боль. Напомнить нам обоим, что я не та женщина, какой он меня считал — что я оружие, как и он, а у оружия нет права на чувства.

Но правда ещё уродливее.

Правда в том, что я хотела его прошлой ночью. Не из-за плана побега. Я хотела его, потому что какая-то сломанная часть меня всё ещё верит: если мы будем достаточно часто прикасаться друг к другу, заниматься сексом, может быть, мы сможем вернуться к тому, что было в Монтане. Может быть, сможем притвориться, что ничего не было.

Очевидно, я тоже чертовски глупа.

Я переворачиваюсь на бок и поджимаю колени к груди, будто стараясь стать меньше. Это худший сценарий.

Я прокручивала его в голове тысячу раз со времён обучения — что происходит, когда шпион раскрыт. Протокол ясен: отрицать всё, защищать сеть, держаться как можно дольше, пока твоя команда не извлечёт или не устранит угрозу. Ты не ломаешься. Ты точно не признаёшься. Ты выдерживаешь всё, что они делают, потому что миссия важнее любого отдельного оперативника.

Но протокол никогда не учитывал этого.

Он никогда не учитывал влюблённость в цель.

Никогда не учитывал, как его лицо искажается, когда он понимает, что всё, во что он верил, — ложь. Как в его голосе появляется надлом, когда он спрашивает, было ли хоть что-то настоящим, и я знаю, что ответ причинит ему ещё большую боль.

Никогда не учитывал моё слабое маленькое сердце.

«Я не знаю, хочу ли убить тебя или удержать».

Эти слова эхом отдаются во мне, острые как бритвы. Он произнёс их как признание, словно стыдился обоих вариантов одинаково.

И самое ужасное, то, что заставляет меня хотеть кричать в дорогую египетскую хлопковую наволочку, — я полностью его понимаю. Потому что чувствую то же самое. Это невозможное притяжение между желанием убежать и желанием остаться. Между знанием, что я должна ненавидеть его за то, что он держит меня в плену, и пониманием, что я заслуживаю гораздо худшего обращения.

Он был нежен по-своему. Заботился о моих ранах. Кормил меня, даже когда я не хотела. Постирал мою окровавленную одежду и аккуратно сложил. Это почти благородно.

А потом трахал меня так, словно пытался сломать нас обоих.

Я уже не знаю, какая версия его настоящая. Может быть, они обе реальны. Может быть, в этом и проблема.

Он продолжает спрашивать о Марше. О том, что я слышала на складе. О связи между «Глобал Динамикс» и Козловым.

И я продолжаю молчать. Я хочу рассказать ему, правда хочу, чтобы он знал столько же, сколько и я, но я знаю, что произойдёт, если сделаю это сейчас, когда он в таком состоянии. Если расскажу ему о том, что записала — о торговле людьми, «субъектах», упоминаниях о переносе сознания, — он сделает что-нибудь глупое. Он устроит разборки с Джулией. Он пойдёт за Маршем. Он попытается разрушить всю эту гнилую структуру изнутри, но они увидят его за километр.

И тогда они сбросят его настройки. Или убьют. Или превратят в то, чем должен быть «Парагон».

Я не могу этого допустить.

Пока нет.

Поэтому я молчу. Позволяю ему думать, что я защищаю УСО, защищаю миссию, хотя на самом деле я защищаю его от него самого. От правды, которая может сломать его сильнее, чем моя ложь.

«Можешь говорить себе это, но ты всё равно дура», — думаю я. Он заслуживает знать, на что способны его работодатели. На что способна система, частью которой он является.

Но заслужить что-то и выжить с этим — разные вещи.

Пока что я держу рот на замке.

Я медленно сажусь, проводя руками по лицу. Чистая одежда лежит на комоде аккуратной стопкой, где он его оставил. Мой бюстгальтер и бельё, выстиранные и сложенные руками человека, который мог бы без усилий раздавить мой череп.

Что мы делаем?

На этот вопрос нет ответа. Или есть слишком много ответов, и все они ужасны.

Я думаю о том, что могло бы быть. В другой жизни — где я не была бы агентом, где он не был супергероем, где мы встретились бы в кофейне или книжном магазине как обычные люди — может быть, у нас могло бы быть что-то настоящее.

Что-то, не связанное с ложью, миссиями и постоянной угрозой насилия и предательства.

В той жизни я могла бы рассказать ему о своём яде.

Эта мысль появляется прежде, чем я успеваю её остановить, и приносит такую острую волну горя, что перехватывает дыхание.

Он единственный человек, которого я когда-либо касалась и который не умер.

И я целовала его бесчисленное количество раз. Глубокие, отчаянные, жадные поцелуи, которые должны были остановить его сердце за секунды. Нежные, мягкие поцелуи, от которых у него должна была пойти пена изо рта. И каждый раз он просто отвечал на мои поцелуи, так живо, тепло, искренне. Заставляя меня чувствовать то, чего я никогда раньше не испытывала.

Я не знаю, почему это на него не действует — то ли из-за его улучшений, то ли из-за его модифицированной биологии, то ли из-за чего-то совершенно другого, или это просто очередная жестокая шутка вселенной. Но он выжил.

Он первый человек в моей жизни, который выжил.

И я не рассказала ему, что каждый поцелуй был чудом. Я никогда не говорила ему, что любовь ко мне должна была стать смертным приговором.

У меня не было шанса.

И теперь я не думаю, что он когда-нибудь появится.

Потому что даже если мы выживем — даже если он решит не убивать меня, даже если я каким-то образом выберусь из его пентхауса и вернусь к своей команде — пути назад нет. Женщина, которую он думал, что любит, не существует. Она была прикрытием, представлением, тщательно сконструированной ложью.

Настоящая я — та, что оставила тела на полу склада.

Настоящая я — та, что оценивала его на предмет устранения.

Настоящая я — та, что занималась с ним любовью прошлой ночью, а потом пыталась сбежать, потому что так меня учили.

Монстр. Он называл меня маленькой убийцей, но мы оба монстры.

Может быть, поэтому мы подходим друг другу.

Я встаю и одеваюсь в свою майку и бельё, пренебрегая бюстгальтером и тактическими брюками. Нет смысла надевать полный комплект, когда мне некуда идти.

Я сажусь на край кровати и жду.

Он приходит за мной на закате.

Дверь открывается без предупреждения, и он заполняет проём, как всегда — слишком большой для этого пространства, с такой мощной аурой, что одна комната не может его вместить. Но сейчас всё ещё хуже — на нём костюм.

Полный комплект тактической брони, тёмный и зловещий — форма, которую он надевает, когда становится Авангардом, Героем Америки, символом всего, во что эта страна хочет верить.

Символ лжи.

— Вставай, — говорит он. Его голос пустой, глаза безжизненные.

— Куда мы идём? — осторожно спрашиваю я.

— На крышу.

Кровь стынет в жилах. Неужели он ведёт меня за пределы дома?

Он не объясняет. Не рассказывает. Просто стоит в дверном проёме, ждёт, и я внезапно понимаю, что что-то изменилось. Что-то в нём вырвалось на свободу, и я вот-вот узнаю, что происходит, когда он перестаёт сдерживаться.

Я поднимаюсь на ноги, которые, кажется, вот-вот подкосятся.

— Мне нужно надеть штаны… — говорю я, протягивая руку.

— Неважно, — отвечает он так резко, что это почти больно. — Шевелись.

Я двигаюсь.

Он идёт за мной через пентхаус, и я остро ощущаю его присутствие за спиной. Шуршание костюма при движении. Тепло, исходящее от его тела, несмотря на кевларовую броню. Он может схватить меня в любой момент. Может сломать шею прежде, чем я пойму, что происходит.

Но он ведёт меня к лифту, положив руку на плечо — не нежно, не грубо, просто держит. Напоминание о том, что я принадлежу ему, и иду туда, куда он ведёт.

Двери лифта открываются. Мы заходим внутрь.

Он нажимает кнопку.

Поездка занимает секунды. Один этаж. Двери едва закрываются, прежде чем открываются снова, и когда я выхожу, ветер ударяет меня, как кулак.

Мы в сотнях футов над землёй, и ноябрьский воздух настолько суров, что глаза слезятся, а ветер хлещет волосы по лицу. Внизу раскинулся город — как сверкающий ковер из огней и жизни, и у меня возникает искушение закричать о помощи, хотя никто не услышит, а он, вероятно, остановит меня прежде, чем я открою рот.

Он выходит следом за мной, и двери лифта закрываются с таким грохотом, что у меня внутри все сжимается.

— Знаешь, что я понял прошлой ночью? — его голос спокойный, почти равнодушный. — После того, как ты попыталась сбежать. После того, как я стоял в том коридоре, трясясь как мальчишка.

Я могу только хватать холодный воздух, пытаясь успокоить сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

Он проходит мимо меня к краю крыши, и мне приходится следовать за ним, вздрагивая от каждого шага босых ног по холодному бетону. Мимо вентиляционных установок. Мимо пустой площадки для летающей машины — Дэнни, видимо, где-то в другом месте. Он ведёт меня к низкой стене, отделяющей крышу от бездны.

— Я понял, что задавал неправильные вопросы, — он поворачивается ко мне, и его глаза ещё более пустые, чем раньше, словно кто-то вынул всё человеческое и оставил лишь машину для убийства. — Я спрашивал о том, что ты знаешь. О твоих докладах, о том, на кого ты работаешь.

Ветер воет вокруг нас, я дрожу всем телом.

— Но это не то, что мне действительно нужно знать, правда? — он приближается, а я отступаю — но перегородка уже касается бёдер, и это единственное, что держит меня от падения, и отступать больше некуда. — То, что мне нужно знать, гораздо проще.

— Что? — шепчу я едва слышно.

Он наклоняется, его лицо в нескольких дюймах от моего, и его голос становится тихим и ужасающим:

— Дай мне хорошую причину оставить тебя в живых.

Его рука смыкается на моём предплечье.

— Нет, Нейт! — я пытаюсь отступить, но он уже движется, уже поднимает меня над перегородкой, словно я ничего не вешу. И вот я уже стою на узком карнизе, где между мной и падением только его рука на моём предплечье.

— Знаешь, что там? — спрашивает он почти любезно. — Внизу?

Я не могу ответить. Не могу дышать. Ветер воет вокруг нас, а я вижу только улицу далеко внизу, крошечные машины, точки людей, похожих на муравьёв. Кажется, я вот-вот потеряю сознание — зрение затуманивается, и это заставляет меня дрожать ещё сильнее.

— Бетон, — продолжает он. — Это фундамент нашего прекрасного города. И с такой высоты удар будет подобен столкновению с кирпичной стеной на предельной скорости. Каждая кость в твоём теле разлетится на осколки. Органы разорвутся. Ты умрёшь прежде, чем успеешь это почувствовать.

Я пытаюсь сказать «пожалуйста», но слова выходят невнятные, сердце колотится в горле, глаза закатываются от головокружения и паники.

Его рука покидает моё предплечье.

Вместо этого она смыкается на моём горле.

И он поднимает меня.

Мои ноги отрываются от карниза.

Колени болтаются над пустотой.

Единственное, что держит меня в живых — его хватка на горле, достаточно сильная, чтобы затруднить дыхание.

— Я могу сломать тебе шею прямо сейчас, — говорит он тихим, почти задумчивым голосом. — Чуть сильнее надавив. Буду смотреть, как гаснет свет в твоих глазах. Брошу тело и позволю гравитации сделать остальное.

Я царапаю его запястье, но это всё равно что скрести по стали. Костюм. Его сила. Я проигрываю по всем параметрам.

Всегда проигрывала.

— Но это было бы слишком просто, — его хватка меняется, и я хватаю ртом воздух. — Я бы предпочёл увидеть, как ты падаешь. Дать тебе время подумать по пути вниз. О том, что ты сделала. О всей лжи. О том, каково это — знать, что ты умираешь.

Слезы струятся по моему лицу — от ветра, от страха, пожирающего меня заживо, от всего. Город внизу размывается в полосы света.

— Итак, вот что произойдёт, — его лицо появляется в фокусе, и я вижу, как сквозь пустоту пробивается что-то ещё — отчаяние. — Я задам тебе один вопрос. И если ты не ответишь, если солжёшь, если увильнёшь, если ещё хоть раз, блять, промолчишь, я отпущу.

Я едва слышу его сквозь ветер и грохот собственного сердца в ушах.

— Что-то из этого было настоящим? — спрашивает он с болью в голосе.

Вопрос повисает между нами.

После всего — допросов, молчания, насилия и секса, бесконечной изматывающей борьбы — он не спрашивает имён, информации или оперативных деталей.

Он спрашивает, любила ли я его.

И я не могу солгать. Не сейчас, когда смерть зияет подо мной, его глаза впиваются в мои, а ужасный груз всего, что я сделала, давит на грудь.

— Да, — выдавливаю я, горло горит от его ладони. — Это было настоящим. Ты был настоящим. Единственное настоящее, что у меня когда-либо было.

Его выражение колеблется, но хватка усиливается.

— Я не верю тебе.

— Это правда! — выдыхаю я.

— Я больше не знаю, что такое правда!

— Тогда сбрось меня! — вырывается из меня хриплым шёпотом, полным отчаяния. — Если ты не веришь мне, если никогда не поверишь, тогда просто, чёрт возьми, сбрось меня! Я не могу… не могу больше так, Нейт. Не могу продолжать защищать то, что разрушила. Я любила тебя. Люблю. И разрушила это. Разрушила нас. И если ты хочешь, чтобы я умерла за это — хорошо. Хорошо. По крайней мере, мне не придётся жить с тем, что я сделала.

Это последняя попытка, но это правда.

Ветер воет вокруг нас.

Его рука дрожит на моём горле.

И затем…

Он отпускает.

Я падаю.

Мир переворачивается — небо внизу, город наверху, всё кружится и кувыркается, пока гравитация берёт своё. Ветер становится живым существом, рвёт мою одежду, волосы, лёгкие, пока я пытаюсь закричать, но не могу найти воздух.

Я падаю, падаю…

И падаю.

Вот оно.

Так я умру.

Потому что влюбилась не в того человека и сломала его настолько сильно, что он сломал меня в ответ.

Земля стремительно приближается. Машины становятся больше. Люди…

Что-то врезается в меня сбоку.

Руки. Невероятно твёрдые, сильные руки обвивают мою талию, вырывая меня из свободного падения так резко, что шея откидывается назад, а весь оставшийся воздух вышибается из лёгких. Мир снова кружится — низ становится верхом, верх становится боком — и затем мы летим, город вращается под нами, пока он уносит меня от смерти.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Могу только держаться за него — вцепившись руками в его костюм, прижавшись лицом к его бронированной груди — и дрожать.

— Я держу тебя, дорогая, — его голос хриплый и грубый. — Я держу тебя.

Мы парим. Где-то посреди небоскрёбов, подвешенные между землёй и небесами, обнявшись, как два магнита.

— Ты… — я пытаюсь говорить, но заикаюсь. — Ты сбросил меня. Ты действительно…

— Знаю, — его руки сжимаются крепче, пока воздух кружится вокруг нас. — Знаю. Прости. Я чертовски извиняюсь, Мия, я должен был… мне нужно было знать, что…

— Что я говорю тебе правду? Я сказала правду! И ты всё равно сбросил меня!

Я осознаю, что мы зависли в воздухе в сотне футов над землёй, и он может сбросить меня снова, если захочет, но гнев пробивается сквозь весь страх, находит место в моей груди теперь, когда адреналин от смерти начинает угасать.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и то, что я вижу там — не раскаяние. Это ярость. Едва сдерживаемая, челюсть сжата, глаза пылают чем-то, что очень похоже на предательство.

Хорошо. Потому что во мне тоже кипит ярость.

— Три дня ты не давала мне ничего, — выдавливает он. — Три дня молчания, пока я разваливался на части, пока этот голос становился всё громче, и мне нужно было, мне нужно было знать, что есть что-то, стоящее спасения. Что-то настоящее.

— Я сказала тебе правду! — кричу я. — Прямо перед тем, как ты меня отпустил. Я сказала, что…

Я сглатываю, эмоция такая непонятная, что я начинаю сомневаться, чувствовала ли я её вообще.

— Я сказала, что люблю тебя.

На секунду его лицо хмурится, а затем снова становится каменным.

— Ты не имеешь права это использовать, — тихо говорит он. — Ты столько недель лгала. И готова сказать что угодно, лишь бы спастись.

— Я не пыталась спастись, — толкаю его в грудь, что бессмысленно, потому что это всё равно что толкать стену. — Я пыталась спасти тебя, ты чёртов идиот. От того, что у тебя в голове. От тебя самого. А ты…

У меня срывается голос, и я ненавижу это.

— Ты позволил мне упасть.

— Я поймал тебя.

— Но сначала ты меня уронил.

— И я знал, что поймаю.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, зависшие в пустоте. Его глаза безумны, и мои, уверена, тоже. Я ещё никогда в жизни так сильно не хотела ударить человека. Никогда не хотела так орать на него, вцепиться ногтями, заставить его страдать так же, как страдаю я.

Никогда не хотела кого-то настолько сильно, одновременно желая его уничтожить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, удивляясь, как можно любить и ненавидеть кого-то одновременно.

— Я знаю, — говорит он. — Я тоже себя ненавижу.

Затем я целую его.

Потому что я грёбаная дура, и всей этой адреналиновой энергии больше некуда деться.

Поцелуй отчаянный, нелепый, на вкус — как слёзы и ужас, и я кусаю его губу до крови, потому что хочу, чтобы он хоть что-то почувствовал. Хочу, чтобы он истёк кровью для меня.

Он целует меня в ответ так, будто пытается наказать меня тем же способом.

Поцелуй становится жестоким. Всё то знакомое тепло, но теперь острее — с примесью ярости, адреналина и больного облегчения от того, что я всё ещё жива, хотя не должна быть. Его руки грубы: сжимают мои волосы, скользят по спине, впиваются в бёдра так сильно, что останутся синяки.

Отлично. Я хочу этих синяков.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я в его губы.

— Ты повторяешься, — он кусает мою челюсть, горло, и я выгибаюсь ему навстречу, как предательница, коей я, видимо, и являюсь. — Может, я тоже тебя ненавижу.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

— Тогда трахни меня.

Что-то щёлкает у него в глазах. Он рывком уносит нас в сторону, быстро, к ближайшему зданию; наше отражение в стекле становится всё ближе — я в трусах и майке, он в своём супергеройском костюме. В последний момент он разворачивает меня и со всей силы прижимает спиной к стеклу, так, что я слышу слабый треск.

— Кто-нибудь может увидеть… — начинаю я.

— Пустой этаж. Пока что, — он уже отодвигает мои трусы в сторону. — И мне плевать, даже если увидят.

Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.

— Ты вся мокрая, — он звучит почти раздражённо.

— Это адреналин, — говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.

— Конечно, — он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. — Ты всегда врёшь.

— А ты всегда… — я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. — Блять.

— Вот именно.

Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним — пустой конференц-зал.

Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит в меня — без нежности, один жёсткий толчок, который зажимает меня между его телом и окном и выбивает воздух из лёгких.

Я вскрикиваю, от желания, от страха, от всего сразу. В ответ он кусает меня за шею и тянется вперёд, рывком стягивая мою майку, груди вываливаются наружу. Он сильно сжимает один сосок, а затем снова прижимает к окну.

Боже, помоги мне — единственное, что действительно удерживает меня на весу, — это его член.

Его бёдра двигаются резкими, карающими толчками, и я принимаю это — принимаю его — потому что это единственный вариант контакта, который у нас остался. Единственная честная вещь между нами. Он полон ярости, и я в бешенстве, и мы оба настолько сломленные, что это лучшее, на что мы способны.

— Посмотри вниз, — рычит он мне в ухо.

Я смотрю — мимо пальцев ног, вниз, на улицу далеко внизу. Машины — как игрушки. Люди — как точки. Мы зависли над пустотой, удерживаемые только его силой, и он так глубоко внутри меня, что я не могу понять, где кончаюсь я и начинается он.

— Вот что ты со мной делаешь, — его голос беспощаден, зубы покусывают мою шею. — Ты сводишь меня с ума. Ты делаешь меня опасным. Я сбросил тебя с небоскрёба, потому что больше не верю ни единому твоему грёбаному слову, но я всё равно… — он толкается сильнее, и я стону, трещина в стекле становится длиннее. — Я всё равно не смог позволить тебе упасть.

— Так не притворяйся, что любишь.

— Я и не притворяюсь, — его зубы скользят по моему плечу. — Это что-то похуже.

Как бы то ни было, он трахает меня так, словно пытается что-то вырезать, словно если он проникнет достаточно глубоко, то сможет вытравить из себя весь яд, который я в него влила. И я позволяю ему это — прижимаясь к треснувшему стеклу, встречая каждый его грубый толчок, потому что сама пытаюсь сделать то же самое.

Выжечь это. Вытрахать это. Освободиться от того, что не отпускает, что опутало нас, как двух охотников, попавших в одну и ту же проклятую ловушку.

— Я мог позволить тебе упасть, — тяжело дышит он. — Я должен был.

— Но ты не позволил.

— Нет, — его подбородок опускается мне на плечо, глаза плотно зажмурены, будто всё это причиняет боль. — Я никогда, блять, не смогу.

Я кончаю первой — внезапно и жестоко, так сильно, что вижу звёзды, и чувствую, как он следует за мной мгновение спустя. Он зарывается в меня до основания и стонет мне в шею, и на несколько секунд мы просто два человека, уничтожающих друг друга в ночном воздухе.

Когда всё заканчивается, никто из нас не двигается. Мы зависли.

Его дыхание сбито. Стекло треснувшее и холодное прижимается к моей груди, он всё ещё внутри меня, и я понятия не имею, что всё это значит.

Он медленно выходит, и я чувствую потерю — как будто что-то отрывают от меня.

Никто из нас не говорит ни слова.

Он молча относит меня обратно на крышу — мы два призрака, которые только что пытались сломать друг друга и не смогли, — и осторожно ставит меня на твёрдый бетон.

Я поправляю трусы. Заправляю грудь обратно в майку.

Изо всех сил стараюсь не смотреть на него, потому что не уверена, разрушит ли меня это или нет.

— Мия… — начинает он.

— Оставь, — говорю я ему. — Нам больше нечего друг другу сказать.

И мы стоим там, в темноте, дышим, истекаем кровью из ран, которых никто из нас не видит.

Ничего не исправлено. Ничего не прощено.

Просто мы живы. Каким-то образом.

Пока что.

ГЛАВА 36

МИЯ

Авангард возвращает меня на лифте в пентхаус и усаживает на диван, укутывая в большое мягкое одеяло. Воздух здесь блаженно тёплый, но я не уверена, когда перестану чувствовать холод снаружи — он словно проник до самых костей. Затем Нейт отступает, создавая дистанцию между нами.

Это похоже на то, будто я пережила клиническую смерть. Нет, чёрт возьми, я умерла, а он каким-то образом вернул меня к жизни. И теперь я в его пентхаусе, словно заново учусь быть человеком.

Он чуть не убил меня.

Поймал.

И вот мы здесь.

С этого момента я должна начать всё сначала?

— Хочешь выпить? — спрашивает он.

Я киваю — в горле сухо, как в пустыне — и он идёт к бару. Наливает два бокала виски, что выглядит поразительно, учитывая, что он всё ещё в своём супергеройском костюме, и приносит один мне.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бокал.

Я вздрагиваю.

Он замечает и на мгновение выглядит удручённым, прежде чем сесть в кресло напротив и уставиться на янтарную жидкость в своём бокале.

Тишина весит тонну. Я чувствую, как она давит на грудь, наполняет лёгкие, затрудняя дыхание. Горло постоянно хочет сжаться. Руки не перестают дрожать, как бы крепко я ни сжимала бокал.

Меня тренировали для допросов, для пыток. Я сидела в камерах в трёх разных странах и не выдала ничего — ни имени, ни детали, ни проблеска узнавания, когда они упоминали то, о чём не должны были знать.

Но меня никогда не готовили к этому.

К нему.

К последствиям того, как человек сбросил меня с здания, а потом трахнул у стены. К тому, как он смотрит на меня сейчас — не с гневом, не с желанием, а с этим ужасным, измученным терпением. Как будто ждёт чего-то, в чём не уверен.

Думаю, мне конец.

— Твоё имя, — наконец произносит он. — Я хочу знать твоё настоящее имя. Думаю, ты мне должна хотя бы это.

Мои челюсти сжимаются. Мышечная память молчания сильна — имена — это оружие, а правда — обуза.

Но он сбросил меня.

И поймал.

И, возможно, это что-то меняет.

— «Мия» настоящее, — слышу я собственный голос. — Это сокращение от другого имени.

Он ждёт, невероятно терпеливый, разглядывая меня поверх бокала.

— Эрасмия, — продолжаю я, и имя кажется чужим на языке. Я не произносила его вслух очень давно. — Эрасмия Ривз.

— Эрасмия, — повторяет он имя, словно пробуя виски. — Необычное. Но красивое.

— Оно греческое. Означает «возлюбленная», если ты можешь в это поверить, — я издаю едкий смешок. — И есть такая моль — Erasmia pulchella.

Я ставлю виски — руки слишком сильно дрожат, чтобы держать бокал. Стекло звякает о стол, громко нарушая тишину.

— Тоже красивая, — продолжаю я. — Для моли, во всяком случае. Бирюзовая, с переливающимся узором и вкраплениями оранжевого и чёрного. На первый взгляд безобидная, — я разглядываю облупившийся лак на пальцах, свои руки — такие маленькие и обычные, и всё же способные на ужасные вещи. — Но внутри у них яд, цианид. Один укус — и хищники больше не повторяют эту ошибку.

Он ставит свой бокал, и я чувствую его пристальный взгляд, его внимание.

— Вот кто я, — правда словно вырывается из меня слово за словом, вопреки всем инстинктам. — Кем меня сделали. Я — яд. Буквально. Моё тело вырабатывает вещество, смертельное для людей. Оно в моих слезах. В слюне. Во всём… влажном.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами.

— Мой поцелуй убивает, Нейт. Я — ядовита. Я… чудовище.

Признание повисает в воздухе между нами. Я слежу за его лицом, ожидая отвращения или ужаса, но он почти ничего не показывает. Только эта осторожная неподвижность, это терпеливое ожидание.

— Ты целовала меня, — осторожно произносит он. — Ты целовала меня много раз.

— Да.

— У нас был секс… много раз.

— Был.

— Я жив…

— Да.

— Значит, либо ты лжёшь, либо…

— Я не лгу.

Он встаёт. Движение резкое и неконтролируемое — первая трещина в его самообладании. Подходит к окну, виски плещется в бокале, и смотрит на город, словно это поможет разобраться во всём.

Я наблюдаю за его плечами. За напряжением в них. За тем, как его свободная рука сжимается и разжимается. Я понимаю, как это звучит — безумно и фантастически, — но где-то глубоко внутри он должен знать, что я говорю правду.

— Я думала об этом постоянно, — говорю я, глядя ему в спину. — Поверь. С той первой ночи. С того момента, как ты поцеловал меня и просто… продолжал дышать. Ты единственный человек, которого я целовала и не умер.

Он не оборачивается.

— Единственный, — повторяю я, с трудом сглатывая, когда чувства вырываются из запертых коробок внутри меня. — Я никогда…

Я замолкаю. Слова путаются с воспоминаниями, к которым я не могу сейчас получить доступ. Лицо, которое стараюсь не представлять. Имя, которое никогда не произношу.

— Я научилась не пытаться, — выдавливаю я. — Не желать. Не подпускать никого достаточно близко. Смириться с тем, что останусь призраком до конца жизни.

Тишина затягивается. Только холодильник гудит.

— В первый раз, когда мы поцеловались, — его голос тихий, хотя он всё ещё не оборачивается. — На крыше после бала. Сначала ты выглядела испуганной, ты была напугана, и я подумал, что сделал что-то очень неправильное, что причинил тебе боль.

У меня перехватывает горло.

— Я думал, что слишком сильно наседаю, — продолжает он, — что, возможно, ты не чувствовала того же, что и я, и я неправильно понял сигналы…

— Ты не ошибся.

— Но ты ожидала, что я умру. Ждала этого.

Обвинение вонзается, словно лезвие между рёбер.

— Да, ждала. А потом ждала, чтобы понять, правда ли я наконец нашла того, кто сможет выжить рядом со мной, — объясняю я.

Теперь он оборачивается. Его лоб нахмурен, на нём появляются морщины.

— И я выжил.

— Выжил.

Ещё одна долгая пауза. Я отчётливо слышу биение своего сердца, оно стучит о рёбра, словно пытается вырваться наружу, и знаю, что он тоже это слышит. Ладони влажные, во рту сухо. Каждый инстинкт во мне кричит остановиться, отступить, ничего больше ему не рассказывать.

Но я так устала от молчания.

Так устала прятаться.

— Я такая же, как ты, — говорю я, хотя знаю, что не стану рассказывать ему всю правду о своих родителях. — Модифицированная. Улучшенная. Превращённая в нечто большее, чем человек, — делаю паузу. — Или меньшее, смотря как посмотреть.

Его выражение меняется.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не родилась такой случайно. Меня изменили. На генетическом уровне, — эти слова даются с трудом, словно вырываю зубы. — Превратили в оружие.

— Кто?

Я качаю головой. Эта дверь остаётся закрытой. Я не готова — возможно, никогда не буду готова — говорить о людях, которые должны были защищать меня.

— Это не важно.

— Для меня важно.

— Пусть, — я поднимаю подбородок. — Но я не буду об этом говорить. Не сегодня.

Он, кажется, понимает это, едва заметно кивая.

— Твоя команда, — говорит он, меняя тему. — Те, кто в убежище.

— Байо и Кэт, — рассказываю я, хотя знаю, что нарушаю здесь довольно священное правило. — Байо — мой куратор, работает в УСО дольше, чем кто-либо из моих знакомых. Занимается связью, координирует логистику, кричит на меня, когда я отклоняюсь от сценария. Кэт — русская. Дезертировала. Долгая история. Она занимается эвакуацией, зачисткой, грязной работой, которой никто другой не хочет заниматься.

— УСО…

— Управление Специальных Операций. Британская разведка. Те, кто поручил мне охотиться за тобой. Наш девиз: «Пожинай то, что посеяли УСО». Даже на наших кружках написано.

Он обдумывает это. Я вижу, как он заносит информацию в свой мысленный файл, добавляя к тому досье, которое составляет. Мы слишком похожи.

— А миссия, — говорит он. — Расскажи мне о ней.

Вот где становится сложнее.

Я снова беру виски — просто чтобы занять руки. Делаю глоток. Позволяю жжению успокоить меня.

— Я не лгала, когда говорила то, что сказала в Лондоне. Другие страны считают тебя оружием. Что человек со всеми твоими способностями не может быть надёжным, а компания, которая тебя создала — тем более. Моя миссия заключалась в том, чтобы оценить тебя. Определить, представляешь ли ты реальную угрозу британским интересам, и если да, то какую. Собрать разведданные о «Глобал Динамикс» и их связях с Парагоном, — я заставляю себя выдержать его взгляд. — И если Лондон решит, что ты слишком опасен, чтобы существовать…

— Ты должна была устранить меня.

— Да.

— С помощью поцелуя.

— Таков был план.

— Но ты этого не сделала, — говорит он спустя мгновение.

— Очевидно.

— Даже несмотря на то, что могла. Даже после того, как узнала, что твой поцелуй не может отравить меня. В любое время, когда мы были вместе, ты могла взять дробовик и разнести мою чёртову голову, если бы я не был в костюме.

Он говорит это так, будто это его поражает.

— Я знаю, что могла сделать, — резко отвечаю я. — Я также знаю, что чем дольше я была с тобой, тем меньше было шансов, что это произойдёт.

Он хмурится, сжимая челюсть.

— Ты хочешь сказать, что если бы я оказался оружием, если бы начал убивать невинных людей, ты бы не нашла способ меня убить?

Я замолкаю.

— Я говорю, что если бы Лондон отдал приказ устранить тебя прямо сейчас, сегодня, я бы не смогла этого сделать.

Он издаёт сухой смешок.

— Что ж, сегодня у меня пиздец какой удачный день, да?

Я делаю ещё глоток. Виски начинает действовать, согревая грудь, ослабляя напряжение.

— Я до сих пор не знаю, почему ты другой, почему яд не действует. Предполагаю, это как-то связано с твоей способностью не подхватывать болезни или что-то в этом роде. Тебя нельзя отравить, по крайней мере, мной. Ты выжил после меня. Ты продолжаешь выживать.

— А ты продолжаешь не убивать меня.

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами заряжен, но не желанием, не так, как раньше. Это что-то другое. Что-то уязвимое и неопределённое.

Он ставит свой бокал на подоконник и идёт ко мне. Медленно. Осторожно. Как будто приближается к тому, что может убежать.

Останавливается в нескольких футах.

— Я не доверяю тебе, — говорит он.

— Я вижу.

— Не знаю, смогу ли когда-нибудь доверять.

— И я не виню тебя.

— Но я не хочу твоей смерти, как и ты не хочешь моей, — он опускается на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и искренность в его взгляде заставляет моё сердце трепетать, несмотря ни на что. — Когда ты падала, я мог думать только об одном: поймать её. Даже после всего. Даже зная, кто ты. Я должен был поймать тебя. Не мог потерять.

Я не нахожу слов. Горло слишком сжато, чтобы говорить.

— Вот что я думаю, — продолжает он хриплым голосом. — Мы начнём сначала. Не как… — он замолкает. — Не как те, кем были раньше. Просто два человека, которых превратили в оружие, пытающиеся понять, что, чёрт возьми, с этим делать.

— Как это будет выглядеть? — тихо спрашиваю я, понимая, что это самое близкое к подобию счастливого конца.

— Не знаю, — его губы кривятся в кривой улыбке. — Я никогда такого не делал.

— Я тоже.

Тишина снова наполняет комнату.

Он протягивает руку. Не чтобы прикоснуться — просто предложение. Вопрос, сформулированный в плоти и костях.

Я смотрю на его руку. На его прекрасное, порочное лицо. На человека, который сбросил меня с здания и поймал прежде, чем я коснулась земли.

Я беру её.

Его пальцы смыкаются вокруг моих. Тёплые. Реальные. Живые.

Никто из нас больше ничего не говорит.

Возможно, говорить больше нечего.

ГЛАВА 37

МИЯ

Гостиничный номер кажется чужим, когда я стою в дверном проёме, разглядывая помещение, которого не видела три дня. Кровать заправлена — горничные здесь убирались, хотя на подушке нет мятной конфетки. Мой ноутбук стоит на столе там, где я его оставила, реквизит журналистки разложен как надо. Шторы задернуты от городских огней.

Всё выглядит точно так же, но ощущается иначе.

Потому что изменилась я.

Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, зажмурив глаза.

Моё тело ноет в местах, о существовании которых я забыла. Старые синяки со склада покрылись новыми — следы пальцев на бёдрах, чувствительное место на горле там, где он удерживал меня на краю, и, уверена, есть ещё один на руке — след от того момента, когда он на огромной скорости влетел в меня, спасая от падения.

Чёрт возьми. Я всегда шутила, что у агентов девять жизней, как у кошек, но у меня, похоже, осталась последняя.

Отхожу от двери и направляюсь в ванную. В зеркале отражается женщина, которую я едва узнаю. Тёмные круги под глазами, россыпь едва заметных синяков, волосы спутаны от ветра на крыше, губы припухшие от поцелуев мужчины, который сбросил меня со здания и трахнул до того, как я коснулась земли.

Я выгляжу совершенно разрушенной.

Я выгляжу абсолютно живой.

Снимаю одежду и встаю под душ. Вода восхитительно горячая, и я стою под ней, пока кожа не порозовеет, пока тепло не проникнет в кости, пока не смогу притвориться, что смываю всё случившееся.

Выйдя, я заворачиваюсь в гостиничный халат и сажусь на край кровати, уставившись на свой телефон.

Нужно связаться с Байо. Протокол требует этого. Три дня радиомолчания — три дня с тех пор, как Авангард вырвал мои серёжки и проглотил мою связь, как долбаный безумец — и моя команда действовала вслепую.

Они, должно быть, сходят с ума от беспокойства.

Мой палец колеблется над контактом Байо. Я думаю, что сказать. Как преподнести. История, которую мы с Авангардом обсудили перед моим уходом из пентхауса, сидя друг напротив друга, словно два генерала, договаривающиеся о прекращении огня.

«Скажи им, что была со мной. Что всё стало сложным. Что нужно было уйти в тень, чтобы сохранить прикрытие».

«А если они не поверят?»

«Заставь их поверить. Я знаю, как хорошо ты умеешь врать».

Легко ему говорить. Не ему смотреть Байо в глаза и лгать о том, что действительно важно.

Я нажимаю кнопку вызова.

Байо отвечает после первого гудка.

— Мия, — его голос наполнен равным количеством облегчения и ярости. — Где, чёрт возьми, ты была, loca?

Я улыбаюсь его имитации Джейкоба из «Сумерек». Он не сильно зол.

— Я в порядке, Байо.

— Я не это спросил.

Я закрываю глаза, выдавливая ложь:

— Я была с Авангардом. Всё стало… сложным. Пришлось уйти в тень на несколько дней.

Молчание в трубке. Я представляю его в убежище, окружённого мониторами, с напряжённой челюстью от усилия не кричать.

— Сложным, — повторяет он. — Ты три дня молчала, потому что всё стало сложным?

— Он нашёл серёжки. Начал задавать вопросы о технологии. Я не могла рисковать.

— И ты не могла найти другой способ связаться с нами? Другой телефон? Даже почтового голубя?

— Байо…

— Ты знаешь, что для нас значат три дня. Кэт хотела штурмовать его здание. Мне пришлось отговаривать её четыре раза. Она не смогла бы сделать это, не попавшись и не устроив международный инцидент.

Вина скручивается в груди.

— Прости. Я должна была найти способ.

— Да. Должна была, — пауза. — Ты ранена?

— Нет.

— Твоё прикрытие сохранено?

Ложь застревает в горле.

— Да.

Очередное молчание, на этот раз более долгое. Когда он снова говорит, его голос тише. Меньше гнева, больше беспокойства.

— Что случилось, мисс Мия? Правда?

Я сама не знаю, чёрт возьми.

«Мы начнём сначала. Не как те, кем были раньше».

— Я справилась, — говорю я. — Это главное.

— М-м-м, — он не звучит убеждённым. — Нам нужно провести полноценный отчёт. Завтра. Мы ожидаем новостей от Манка. Я расшифровал и отправил запись, которую ты сделала на складе.

— Я буду там.

— И, Мия?

— Да?

— Не пропадай снова. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» меня задевает. Я чувствую это.

— Не буду, — говорю я, и на этот раз говорю искренне.

— Или нам придётся отправить группу для твоей эвакуации.

— Принято.

Я заканчиваю звонок и бросаю телефон на кровать. Мои руки слегка дрожат — спад адреналина, истощение, накопившийся груз слишком многих лживых слов давит на грудь. Это первый раз, когда я по-настоящему солгала своей команде, и от этого у меня переворачивается желудок.

Мне нужен сон. Мне нужна еда. Мне нужна неделя в тёмной комнате, где никто не задаёт вопросов. Мне просто нужно побыть одной.

На следующее утро моё тело вынуждает меня поспать подольше, но даже проснувшись, я всё ещё чувствую напряжение. Поэтому я принимаю долгую ванну, вылив почти весь гель для душа из гостиничного флакона в воду. Я сижу там, отрешившись от всего, — это состояние, с которым я научилась не бороться. После того как агент переживает травмирующее событие, например, пленение, нам часто нужно время просто смотреть в стену и осмысливать произошедшее, не думая об этом активно.

Для меня это означает сидеть в ванне, пока я не превращусь в одну большую курагу, затем закутаться в халат и сделать то же самое на диване, хотя на этот раз с кофе и документальным фильмом о «Битлз», которому я уделяю лишь половину внимания. Я лежу так часами, поедая закуски из мини-бара, и разлагаюсь до тех пор, пока в моей голове почти ничего не остаётся, и я не становлюсь единым целым с подушками. Я страшусь момента, когда прозвенит будильник и придётся покинуть этот кокон ради доклада в убежище.

В дверь стучат.

Я замираю, ожидая, что кто-то скажет «уборка», но никто не говорит.

Это должен быть Авангард… но почему бы ему просто не появиться на моём балконе, как всегда?

Мой пульс учащается. Часть меня — та часть, которую я изо всех сил стараюсь игнорировать, — хочет, чтобы это был он. Хочет, чтобы он последовал за мной, передумал держать дистанцию, стоял по ту сторону двери с тем выражением глаз, которое заставляет меня забыть обо всём, чем я должна быть.

И осознание того, насколько громка эта часть, показывает, как чертовски близка я к тому, чтобы сдаться и бросить всё ради него.

Я подхожу к двери и смотрю в глазок.

У меня внутри всё опускается.

Это не Авангард.

Это Каллум.

Какого чёрта?

Я медленно открываю дверь, сохраняя нейтральное выражение лица, хотя мысли в моей голове мечутся. Он стоит в коридоре с спортивной сумкой на плече, выглядя точно так же, как я его помню — высокий, стройный, с копной тёмных волос, падающих на лоб. Морщина между бровями, появляющаяся, когда он волнуется.

И сейчас он явно волнуется.

— Привет, — говорит он.

— Э-э, привет, Кал, — я отступаю, пропуская его внутрь. — Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь?

— Вот такое приветствие я получаю? — он ставит сумку, его взгляд быстро оценивает меня — гостиничный халат, влажные волосы, тёмные круги, которые я не смогла скрыть. Те едва заметные синяки. — Ни «рад тебя видеть, Кал», ни «как долетел, Кал», ни…

— Как ты вообще узнал, в каком я номере… Кал?

— У меня свои способы, — он пожимает плечами, и я вижу, что он что-то скрывает. — Меня послал Манк.

— Манк послал тебя, — повторяю я, нахмурившись. — Прямо сюда? Зачем? В качестве подкрепления?

— В качестве поддержки. Ты же знаешь, есть разница, — он проходит дальше в комнату и оглядывается. — Милый номер. Видимо, журналистика платит лучше, чем я думал, — он поворачивается ко мне, и лёгкость исчезает из его голоса. — Мия, ты выглядишь ужасно.

— Ого, спасибо. Ты умеешь делать комплименты.

— Я серьёзно. Ты выглядишь… — он замолкает, подыскивая нужное слово. — Измотанной. Как будто тебя переехал грузовик, а потом вернулся и сделал это снова. Ты выглядишь чертовски разбитой. Без обид.

Я выгляжу разбитой, потому что меня разобрали на части и собрали неправильно.

— Без обид, конечно, — фыркаю я. — Миссия была непростой.

— Я так и понял. Три дня молчания — это не похоже на тебя.

— Байо тебе позвонил?

«Ты добрался сюда ужасно быстро, если так».

— Байо ещё не знает, что я здесь, — говорит он небрежно, но что-то в этой формулировке заставляет меня встрепенуться. — Хотел сначала увидеть тебя.

— А Байо вообще знает, что ты должен приехать? Кэт?

Пауза.

— Узнают.

Тревога нарастает. По стандартному протоколу Кал должен был сначала согласовать контакт с командой. Появление без предупреждения, прямой путь в мой отель вместо убежища — так дела не делаются.

Но это Кал. У нас есть история. Может, он просто хотел сначала увидеться со мной наедине, прежде чем станет неловко перед остальными. Может, он…

Чёрт. Он знает про Нейта, не так ли? Знает, как близко я подошла к цели. Вот почему он здесь. Он ревнует. Даже обижен.

— Тебе стоило позвонить, — говорю я, направляясь к мини-бару. Мне срочно нужна крепкая выпивка. — Я могла бы встретиться с тобой где-нибудь.

— И упустить шанс застать тебя в халате? Никогда.

Шутка не срабатывает, наши улыбки выходят натянутыми и неловкими.

Я наливаю два коньяка из мини-бутылок и протягиваю ему один бокал. Наши пальцы соприкасаются при передаче, и я ничего не чувствую. Ни искры, ни жара, только знакомое тепло старого друга.

Старого друга, который говорил, что любит меня. Который предложил жить, никогда не целуя меня, только чтобы быть рядом. Которого я отвергла, потому что испугалась.

И теперь я нашла того, с кем могу целоваться.

— Итак, — говорит он, усаживаясь в кресло у окна. — Расскажи мне всё.

С чего, чёрт возьми, начать?

Я рассказываю ему отредактированную версию.

Прикрытие, подход, постепенное получение доступа к миру Авангарда. Затем рассказываю про склад, встречу Марша с Козловым, связь с торговлей людьми, упоминания о «субъектах» и «переносе сознания». Разведданные, указывающие на то, что «Глобал Динамикс» создаёт человеческое оружие.

Я опускаю важные детали, например, что я спала с Авангардом, что впервые могу быть с кем-то близко и не убить, что всё это время влюблялась в свою цель.

Кал внимательно слушает, периодически задавая вопросы, уточняя детали, выискивая пробелы в моей информации.

— Торговля людьми, — говорит он. — Козлов упомянул Восточную Европу. Он конкретизировал маршруты?

— Нет. Только то, что он контролирует поток беженцев, перемещённых лиц. Тех, кого никто не замечает, когда они исчезают.

— А Марш… он упоминал других партнёров? Кого-то ещё, участвующего в цепочке поставок?

Я хмурюсь.

— Нет. А что?

— Просто пытаюсь составить полную картину. Разве тебе не интересно знать? — он делает глоток напитка.

— К чему это ведёт? — спрашиваю я.

— К «Глобал Динамикс», очевидно, — он небрежно машет рукой. — Я просто пытаюсь понять, насколько всё глубоко. Есть ли другие игроки, о которых мы пока не знаем.

— Например, правительство.

— Да, например, правительство.

Я внимательно изучаю его: изгиб губ, положение бровей, то, как он потирает большим пальцем ноготь указательного. Агенты, особенно агенты УСО, известны своей способностью скрывать правду и верить собственным лживым историям, но мы также умеем распознавать ложь других.

Кал что-то от меня скрывает, и я не знаю что. Но мне это не нравится.

— Кал, ты что-то от меня скрываешь?

Он выдавливает натянутую улыбку:

— О чём ты?

«О том», — думаю я. «Всё это кажется ненастоящим».

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— Ты параноик, Мия, — говорит он. — Что тоже вполне объяснимо, учитывая всё, через что ты прошла. Но я просто пытаюсь понять масштаб того, с чем мы имеем дело, — он наклоняется вперёд, выражение его лица смягчается. — Я на твоей стороне. Ты это знаешь. Я всегда буду на твоей стороне.

Я действительно это знаю. По крайней мере, я так думаю. Кал был моим другом годами. Он прикрывал мою спину в десятке миссий. Однажды он предложил мне нечто драгоценное, и я отвергла его, но он всё равно остался рядом.

Я списываю всё на усталость, на болезненность всего произошедшего. И на то, что я вру всем, кто мне дорог, и тяжесть этого начинает меня раздавливать.

— Знаю, — говорю я. — Прости. Как я уже сказала — миссия была тяжёлой.

Он кивает, принимая извинения. Затем выражение его лица меняется, становится более сложным, и от этого у меня сводит живот.

— Кстати говоря, — осторожно произносит он. — Байо упомянул, что ты… ну, сблизилась с целью. Очень сблизилась.

У меня сжимается грудь. Вот почему Кал на самом деле здесь, не так ли?

— Байо слишком много болтает.

— Он беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся, — Кал крутит коньяк в бокале, избегая моего взгляда. — Авангард — не просто цель, Мия. Он могущественен, опасен, и связан с людьми, рядом с которыми другие влиятельные и опасные личности выглядят как дети, играющие в переодевашки.

— Я в курсе.

— Правда? — теперь он смотрит на меня, и в его взгляде что-то острое. — Потому что из того, что я слышу, похоже, ты потеряла перспективу.

Возможно, он прав, но всё равно я прищуриваюсь, чувствуя, как во мне поднимается раздражение:

— Я ничего не потеряла.

— Ты трахаешься с ним, Мия, — произносит он с горечью в голосе. — Меня ввели в курс всего, включая тот факт, что он невосприимчив к твоему яду.

Я прячу лицо в ладонях, качая головой:

— Фу, я не хочу обсуждать это с тобой.

— Почему? Потому что думаешь, я не справлюсь? Потому что когда-то давно я сказал тебе, что люблю тебя, а ты отвергла меня? Послушай, я понимаю, всегда понимал, но я больше не таскаю за тобой этот факел, Мия. Я здесь как друг и ничего больше. Я беспокоюсь о тебе, потому что не хочу, чтобы ты совершила огромную ошибку, а именно это и произойдёт, если ты продолжишь в том же духе.

— Ладно, — тихо говорю я, удивлённая его вспышкой.

— Ты слишком глубоко увязла, — продолжает он. — Мы все это знаем. И мы беспокоимся. Беспокоимся, что ты не умеешь отделять работу от чувств, или от той части себя, которая принимает решения. Беспокоимся, что ты ставишь это превыше всего — не миссию, не работу, не свою роль оперативника. Откровенно говоря, мы беспокоимся, что тебя скомпрометировали, и если это так…

— Я не скомпрометирована, — резко обрываю я его. Я верю в это, должна верить.

Его взгляд скользит по моему лицу, пытаясь прочесть признаки, как я делала с ним.

— Хорошо, — наконец говорит он. — Иначе это стало бы проблемой. Для тебя и для миссии.

— Я знаю, что поставлено на карту, Кал.

— Правда? — он ставит бокал и встаёт, приближаясь ко мне. Не угрожающе — просто ближе. — Потому что в тот момент, когда ты увязнешь слишком глубоко и не сможешь выплыть, мы можем не успеть вытащить тебя. Поняла?

— Более чем.

«Не оставляй никого позади» не относится к «НОС».

Он поднимает свою сумку, перекидывая её через плечо:

— Мне пора. Надо связаться с Байо, соблюсти все протокольные формальности. А может, просто прогуляюсь как турист. Давно не был в этом городе.

— Кал… — начинаю я, но останавливаюсь. Потому что хочу сказать: «Прости, что это оказался не ты».

— Я рад, что с тобой всё в порядке, Мия, — он замирает у двери, положив руку на ручку. — Правда. Когда ты пропала, я… — он качает головой. — Я просто рад, что с тобой всё в порядке.

Искренность в его голосе заставляет меня чувствовать себя самым ужасным человеком на свете.

— Я тоже, — тихо отвечаю я.

Он открывает дверь, но замирает.

— Да, вот ещё что, — говорит, не глядя на меня. — Что бы ни произошло за те три дня, что бы ни случилось раньше, что бы ты ни скрывала… просто… будь осторожна. Ладно? Такие люди, как Авангард, не влюбляются в таких, как мы. По-настоящему. А когда они узнают, кто мы… — он поворачивается, и выражение его лица невозможно прочесть. — Это никогда не заканчивается хорошо.

Затем он уходит, дверь закрывается, и звук эхом разносится по комнате, словно точка в конце предложения.

Такие люди, как Авангард, не влюбляются в таких, как мы.

Это никогда не заканчивается хорошо.

Я вспоминаю, как Авангард смотрел на меня после падения. Искренность в его голосе, когда он говорил, что мы начнём сначала. Хрупкую, невозможную вещь, которую мы пытаемся построить из обломков всего, что разрушили.

Кал ошибается.

Но стоя одна в гостиничном номере, я чувствую, как внутри разливается холод.

Что-то, очень похожее на сомнение.

Что, чёрт возьми, мне теперь делать?

ГЛАВА 38

ДЖУЛИЯ

Данные рассказывают историю, которую Джулия Ван Вин не хочет читать.

Она стоит перед стеной экранов в своей личной мониторинговой станции, скрестив руки, и наблюдает за тем, как в режиме реального времени прокручиваются бирюзовые цифры. Пульс Авангарда, уровень кортизола, все паттерны нейронной активности — всё это рисует картину человека, который разваливается на части.

«Он продержал эту чёртову женщину в своём пентхаусе три дня», — думает она с горечью, пытаясь бороться с волнами ревности, которые накатывают на неё. Она может не верить в ревность, но это чувство определённо верит в неё.

Она вызывает карту нейронов за последние семьдесят два часа, наблюдая, как паттерны пульсируют и меняются, словно живое существо. Кластер привязанности метастазировал, распространяясь по лимбической системе, как лоза.

Но больше всего её беспокоят другие показатели — маркеры агрессии неуклонно растут, пути собственничества загораются, как рождественские огни, тьма подступает всё ближе к поверхности с каждым часом.

Программирование борется с его эмоциональными реакциями.

И этот конфликт вызывает сбои.

Пробелы во времени в данных о местоположении. Моменты, когда его жизненные показатели резко падают, а затем без объяснения причин взлетают. Паттерны нейронной активности, которые не соответствуют ни одному базовому показателю в её файлах.

Он дестабилизируется. Быстрее, чем она ожидала.

И теперь она знает почему.

Сообщение от Дмитрия Волкова пришло три дня назад — любезность от старого партнёра из Минска, который увидел фотографии новой компаньонки Авангарда в таблоидах. Мия Бакстер, как называли её газеты. Но Дмитрий знал её под другим именем.

«Мотылёк. Она чуть не поймала меня в Минске. Я никогда не забываю лица, Джулия. Даже под другим париком».

Её настоящее имя до сих пор неизвестно, но известно, что Мия — оперативник УСО. Оружие, замаскированное под женщину, посланное, чтобы оценить, представляет ли создание Джулии угрозу.

Она знала это. Она знала всё это время, что Мия не та, за кого себя выдаёт, что она замышляет недоброе. И по какой-то причине она проигнорировала свои инстинкты. Потому что Авангард впервые в жизни казался счастливым, и она подумала, что будет великодушной, позволив ему это чувствовать, вместо того чтобы отнимать.

Когда она впервые услышала это от Дмитрия, она хотела, чтобы Мию убили. У неё было столько способов это устроить. Но потом, когда её эмоции улеглись и она смогла мыслить ясно, она поняла, что поспешные, безрассудные действия были бы упущенной возможностью.

Поэтому она позволила событиям развиваться в течение этих последних дней, наблюдая, выжидая, используя шпионку как невольный стресс-тест для программирования Авангарда. В конце концов, какой лучший способ проверить пределы своего создания, чем с помощью женщины, созданной, чтобы уничтожить его? Женщины, которая так или иначе должна будет умереть.

Её планшет издаёт звук. Новое оповещение от сети наблюдения.

Джулия проверяет уведомление и чувствует искру интереса.

Мужчина. Британский паспорт, который использовался нечасто. Прибыл в аэропорт три часа назад. Сейчас направляется в Манхэттен.

Она открывает файл. Калвин Джекс. Прикрытие указывает на то, что он медиа-консультант, но теперь Джулия знает лучше. Она прогоняет его паспорт через базы данных, которыми поделились её контакты из Министерства иностранных дел — те, что связаны с их тихими разговорами о передаче технологий и программах усиленного персонала.

Появляется отметка.

Он оперативник УСО. И согласно досье, очень близок к Мие Бакстер.

Она проверяет его текущее местоположение. Отель в Мидтауне. И согласно данным отслеживания, по прибытии он направился прямо в комнату шпионки.

Джулия включает запись с камер наблюдения в коридоре и наблюдает, как Кал Джекс стучит в дверь. Смотрит, как он исчезает внутри.

Он остаётся там меньше часа.

Когда он уходит, его язык тела меняется. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Осанка человека, который узнал то, чего не хотел знать.

Она рассказала ему. Об Авангарде. О том, что произошло между ними. О том, какой бардак она устроила из своей миссии, потому что она, должно быть, понимает, как сильно облажалась.

И теперь он здесь. Новая переменная. Соперник. Угроза, которую программирование Авангарда автоматически определит и классифицирует.

Джулия слегка улыбается.

Это может быть именно то, что ей нужно.

Она принимается за работу и тщательно составляет сообщение.

Не вызов — это было бы слишком очевидно. Не прямой приказ — это могло бы вызвать сопротивление. Просто информация, доставленная точно в нужный момент, точно так, как нужно, чтобы получить реакцию.

| У Мии Бакстер был посетитель. Мужчина. Британец. Он прибыл сегодня днём и сразу направился в её гостиничный номер. Он пробыл там сорок пять минут.

Она прикрепляет запись с камер наблюдения. Камера в коридоре. Лицо Кала, отчётливо видимое. Временная метка, показывающая его прибытие и уход.

Затем она добавляет последний элемент — тот, который проникнет в мозг Авангарда и будет гнить там, активируя пути, заложенные ею много лет назад.

| Я подумала, что тебе стоит знать.

Она отправляет сообщение и откидывается на спинку кресла, наблюдая за экраном.

Проходит меньше тридцати секунд.

Его жизненные показатели резко подскакивают. Пульс учащается, кортизол наводняет систему, нейронные паттерны смещаются в нечто более тёмное и опасное. Кластеры собственничества загораются, а показатели агрессии поднимаются в красную зону.

Джулия долго наблюдает за своим творением, своим шедевром, реагирующим именно так, как было задумано.

Затем она в последний раз открывает файл Мии Бакстер.

Такая красивая девушка. Такая пустая трата.

Но у оружия не должно быть любовных историй. Джулия знает это лучше, чем кто-либо. Она всю свою карьеру создавала оружие, совершенствовала его, доводила до идеала. И первое правило создания оружия: ты не позволяешь ему выбирать собственные цели, потому что тогда оно никогда не выстрелит.

Она закрывает файл и приглушает экраны, оставляя только пульсирующую точку отслеживания Авангарда в темноте. Его местоположение уже меняется — движется к отелю журналистки.

Чтобы увидеть всё своими глазами.

Джулия улыбается.

Так или иначе, с одним трупом или с двумя, но это скоро закончится.