ГЛАВА 17

МИЯ

В конспиративной квартире пахнет подгоревшими тостами Байо и застоявшимся кофе — и прямо сейчас это самая утешительная комбинация запахов на свете.

Я сумела спуститься с «30 Рок» благодаря компании подвыпивших двадцатилетних ребят, которые за взятку пробрались на смотровую площадку, чтобы устроить вечеринку после закрытия. Они нашли меня, съёжившуюся в пиджаке Авангарда, с размазанной тушью и растрёпанными волосами — в точности как героиня «Галереи позора» после ночного приключения. Одна из девушек — благослови её Господь — просто протянула мне бокал шампанского и сказала:

«Мужчины — мусор, детка. Ты заслуживаешь лучшего».

Если бы она только знала…

Оттуда я спустилась на лифте, выскользнула через служебный вход и поймала первое попавшееся такси. Водитель бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида и благоразумно решил воздержаться от комментариев.

Теперь я сижу на продавленном диване в нашем убежище УСО, закутавшись в одеяло, слегка пахнущее нафталином, а Кэт и Байо смотрят на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

Тишина мучительна.

— Та-а-ак… — наконец произносит Байо нарочито нейтральным тоном. — Любопытный поворот событий.

— Ты слышал, — говорю я, и по телу пробегает волна паники.

Мне хочется умереть. Хочется, чтобы пол разверзся и поглотил меня целиком.

— Мисс Мия, — Байо зажимает переносицу пальцами. — Я слышал всё. Каждый звук. В мучительных подробностях. — Он вздрагивает. — Есть вещи, которые невозможно развидеть или «расслышать». Они навеки выжжены в моём мозгу. Мне понадобится терапия. Возможно, лоботомия.

Моё лицо пылает.

— Я забыла… Серьга… Я собиралась…

О боже мой.

— Собиралась выключить её до того, как супергерой Америки заставил тебя испытать оргазм три раза подряд на крыше? — ледяным тоном произносит Кэт. Она стоит у окна, скрестив руки, и в тусклом свете её лицо непроницаемо. — Да, это было бы весьма предусмотрительно.

— Кэт…

— Мне пришлось слушать, как ты стонешь его имя, пока я фотографировала Виктора Козлова, пожимающего руку производителю оружия, — говорит она. — Ты хоть представляешь, как сложно сохранять концентрацию во время слежки, когда твоя напарница в это время испытывает оргазм у тебя в наушниках?

— Оргазмы, — поправляет Байо, поднимая три пальца. — Во множественном числе.

Я закрываю лицо руками.

— Простите. Мне так жаль. Я не думала, что всё это произойдёт. И уж точно не планировала, что вы будете присутствовать при каждом моменте.

— В том-то и проблема, не так ли? — Кэт отходит от окна, её ботинки отчётливо стучат по деревянному полу. — Ты не планировала. Не думала. Просто позволила ему унести тебя на какую-то крышу и…

— Я знаю, — мой голос срывается. — Знаю, ладно? Я всё испортила.

— Ты не просто всё испортила, — она останавливается передо мной и смотрит сверху вниз этими глазами, повидавшими слишком многое. — Ты, возможно, поставила под угрозу всю миссию. Если Манк узнает об этом…

— Он не узнает, — я резко поднимаю взгляд. — Не сможет. Кэт, пожалуйста.

— А почему я не должна ему рассказать? Разве я не обязана сообщить, что ты подставилась? Ведь это значит, что и мы тоже под ударом, — она наклоняет голову, изучающе глядя на меня.

Я с трудом сглатываю, пытаясь найти слова, чтобы всё исправить. Их нет, но я всё равно пытаюсь.

— Потому что я всё ещё могу это сделать. Всё ещё могу завершить миссию, — я встаю, сбрасывая одеяло. — Я уже была в подобных ситуациях. Это классическая «медовая ловушка». Шпионские игры с элементами соблазнения. Просто в этот раз, возможно, всё не закончится смертью. Я не знаю. До сих пор не знаю, для чего на самом деле был создан Авангард, представляет ли он угрозу, а ведь Роджер хотел, чтобы я подобралась как можно ближе.

— Есть разница между тем, чтобы подобраться к цели, и тем, чтобы потерять всякое чувство контроля.

— Я знаю. То, что случилось сегодня вечером, — это ничего не значит. Это было просто физическое влечение. Миг слабости. Больше такого не повторится.

— Миг слабости, — смех Кэт звучит пусто. — Вот как?

— Кэт, ты немного слишком строга с ней, нет? — со вздохом замечает Байо.

— Нет, всё в порядке, — говорю я ему, затем снова смотрю на Кэт. — Я серьёзно. Я потеряла бдительность, чего не должна была делать, но это не… — я заставляю себя произнести эти слова. — У меня нет к нему чувств. Это был просто секс.

— Да там даже секса-то не было, — бормочет Байо. — Почти секс. И это даже хуже, потому что теперь осталось незаконченное дело.

Я не собираюсь спорить с ним о том, что именно считать сексом. Мне не хочется вообще говорить обо всём этом.

— Суть в том, — продолжаю я, — что я умею разделять. Меня учили разделять. Вы меня знаете. Знаете, на что я способна. Знаете, сколько целей я устранила. Что бы ни происходило между мной и Авангардом…

— Так что же происходит между тобой и Авангардом? — резко перебивает Кэт. — Потому что с моей точки зрения выглядит так, будто наш агент развил эмоциональную привязанность к своей цели — такую, что затуманит её суждения, подорвёт способность принимать решения и потенциально может привести к гибели всех нас.

— Это не…

— Ты поцеловала его, Мия! И он не умер! Ты понимаешь, что это значит? Какие последствия?

Я замираю, сердце ёкает, и я чувствую себя ужасно маленькой.

Конечно, я понимаю. С тех пор, как это случилось, я ни о чём другом и не думаю.

Пятнадцать лет мой поцелуй был оружием. Страховочным механизмом. Последним средством, которое гарантировало, что меня никогда по-настоящему не захватят, никогда не одолеют, что я никогда не смогу по-настоящему сблизиться ни с кем — потому что любой, кто подойдёт слишком близко, заплатит жизнью.

А теперь этот механизм защиты исчез.

Я вдавливаю ноготь в ладонь, пока не становится больно. Пока не чувствую что-то, чему могу дать имя, что-то с чёткими гранями — вместо этой бесформенной боли, растекающейся по груди, словно тепло.

Словно оттепель.

Я не могу позволить себе оттаять.

Не здесь.

Не ради него.

— Это значит, что я не могу убить его так, как обычно, — тихо говорю я.

— Это значит, что он — первый человек, к которому ты можешь прикоснуться без последствий, — выражение лица Кэт слегка смягчается. — Первый человек, которого ты можешь поцеловать, трахаться, с которым можешь просто быть. Ты правда ждёшь, что я поверю, будто это для тебя ничего не значит?

Я не отвечаю. Я даже не знаю, что сказать.

Она вздыхает, и на мгновение в её взгляде появляется сочувствие — редкость для неё.

— Я была на твоём месте, — тихо говорит она. — Не совсем так, но достаточно близко. Влюбиться в цель легко, Мия. Очень легко. Они становятся центром твоего внимания, твоей энергии, твоих мыслей. Ты изучаешь их, узнаёшь, предугадываешь их потребности, и где-то по пути твой мозг начинает путать слежку с близостью.

— Я не влюбляюсь в него, — повторяю я.

— Ты уже влюбилась, — она поднимает руку, прежде чем я успеваю возразить. — Я не говорю, что ты уже рухнула на землю, но ты в свободном падении, и если скоро не дёрнешь за кольцо парашюта, то разобьёшься. А когда это случится, ты утащишь за собой миссию — и, возможно, всю команду.

Я хочу поспорить, защитить себя, но не нахожу аргументов.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — тихо спрашиваю я. — Отозваться? Уехать домой? Сказать Манку, что провалила задание?

— Нет, — Кэт обменивается взглядом с Байо, между ними проскакивает какое-то безмолвное сообщение. — Я хочу, чтобы ты выкинула глупости из головы и вспомнила, зачем мы здесь. Авангард — цель. Он также может быть оружием массового поражения, которым управляет корпорация, связанная с торговлей людьми. Твоя задача — выяснить правду, а не… развлекаться с ним на крышах.

— Я с ним не развлекалась. Всё ещё девственница, между прочим.

— Детали, — она машет рукой. — Суть в том, что тебе нужно создать дистанцию между собой и тем, что ты сейчас чувствуешь. Запри своё сердце в клетке и закрой на замок. И гормоны туда же. Будь профессионалом. Будь холодной. Будь тем агентом, которым я знаю, что ты можешь быть.

— А если я не смогу?

— Тогда Манк тебя отстранит, кто-то другой возьмёт дело в свои руки и пойдёт всё совсем по-другому, — её взгляд буравит меня насквозь. — Ты этого хочешь?

— Нет, — я с трудом сглатываю, обретая решимость. — Нет, я хочу закончить это. Мне нужно закончить.

Мне нужно искупить вину за Минск.

— Тогда заканчивай, — голос Кэт звучит окончательно и бесповоротно. — Но заканчивай чисто. Никаких больше крыш. Никаких полётов в ночи. Никаких прикосновений с его стороны — таких, из-за которых Байо начинает сомневаться в выборе своего жизненного пути.

— Я был бы очень признателен, — бормочет Байо.

Я сдерживаю смех.

— Хорошо, — говорю я. — Я буду действовать профессионально. Обещаю.

— Я серьёзно, Мия, — предупреждает она. — Не заставляй меня делать этот звонок.

— Я сказала, что поняла, — я твёрдо встречаю её взгляд. — Больше такого не повторится.

«Врушка, врушка, поберушка».

Молчание затягивается, тяжёлое от всего невысказанного. Потому что она знает. Знает, что для меня это будет непросто. Знает, что я ошибусь — и, возможно, сделаю это нарочно.

Затем Байо прочищает горло:

— Ладно. Что ж. Теперь, когда мы обсудили слона в комнате — или, может, правильнее сказать, многочисленные оглушительные оргазмы…

— Байо, — одёргиваю я его.

— Тогда, возможно, стоит обсудить, что именно я выяснил сегодня вечером, пока ты была… занята другими делами.

Я хватаюсь за смену темы, как за спасательный круг:

— Да. Пожалуйста. Что ты нашёл?

Байо достаёт планшет, листает, пока не находит нужную серию фотографий.

— Пока ты была занята, Кэт не теряла времени даром. Она сделала несколько очень интересных снимков.

Он поворачивает планшет ко мне, и я вижу зернистое, но безошибочно узнаваемое изображение Виктора Козлова — Мясника — беседующего с мужчиной, которого я не узнаю. Они стоят в углу на гала-вечере, частично скрыты комнатным растением, явно стараясь остаться незамеченными.

— С кем он разговаривает?

— А вот это самое интересное, — Байо увеличивает лицо второго мужчины.

Мужчина лет сорока пяти, с тёмными усами и седыми висками, в дорогом костюме — тот тип невыразительной привлекательности, что приходит с хорошим происхождением и ещё лучшими услугами косметологов.

— Его зовут Мэттью Уэбб. Он вице-президент по специальным проектам в «Глобал Динамикс».

Специальные проекты.

— Например, «Прометей»?

— Возможно. Имя Уэбба встречается в некоторых файлах, которые мы вытащили из объекта в Квинсе, но всегда либо отредактировано, либо упоминается мимоходом. Иногда к нему обращаются как к доктору Уэббу. Чем бы он ни занимался, они не хотят, чтобы это фиксировалось на бумаге.

Я изучаю фотографию, наблюдая за языком тела этих двоих. Козлов наклоняется вперёд, ведёт себя агрессивно, что-то доказывает. Уэбб выглядит неуютно, но внимательно слушает, кивает — как человек, осознающий, что его превосходят по рангу.

— Что «Глобал Динамикс» хочет от короля торговли людьми?

— Вот это нам и нужно выяснить, — Кэт подходит и встаёт рядом со мной, глядя на планшет через плечо. — Но это подтверждает наши подозрения. «Глобал Динамикс» — не просто технологическая компания, играющая в супергероев в новую эпоху. Тьма, которую они принесли из прошлых десятилетий, не исчезает. Она распространяется.

— В файлах «Прометея» упоминались подопытные, — медленно говорю я, вспоминая документы, которые мельком видела во время проникновения в объект в Квинсе. — Показатели неудач. Нейродеградация. Что, если они не просто улучшают добровольцев? Что, если они…

— Используют жертв торговли людьми как подопытных кроликов? — мрачно заканчивает за меня Байо. — А почему бы и нет? Нацисты экспериментировали с контролем сознания на своих заключённых. ЦРУ пыталось это сделать в рамках проекта «MKUltra». Не стоит забывать и о том, как чернокожих американцев использовали для всего подряд — от тестирования продуктов до исследований раковых клеток. — Он делает паузу. — Это объяснило бы причастность Козлова. У него есть доступ к людям, от которых отвернулось общество: беженцам, мигрантам…

У меня сводит желудок. Я думаю об Авангарде, о его подлинном героизме и желании помогать людям. Знает ли он, что делают его работодатели? Соучастник ли он? Или просто ещё одна жертва — успешный эксперимент в программе, построенной на трупах?

— Нам нужно больше, — говорю я. — Нам нужны доказательства.

— Именно поэтому ты продолжишь выполнять свою работу, — рука Кэт ложится мне на плечо, на удивление мягко. — Продолжай добывать из него информацию. Сближайся, но не настолько близко. Ты знаешь о нём, но выясни, что он знает о деятельности компании. Он годами был их золотым мальчиком; он должен что-то знать.

— А если не знает?

— Тогда найдём другой путь. — Она на мгновение сжимает плечо, прежде чем отпустить. — Но пока Авангард — наш лучший источник доступа. Не упусти его.

Я медленно киваю, мысли уже крутятся вокруг возможностей. Я знаю, что завтра мне снова придётся встретиться с ним, придётся смотреть в эти голубые глаза и притворяться, будто ничего не было, будто я не рассыпалась на части в его руках, будто я не считаю часы до того момента, когда смогу снова его коснуться.

Профессионально. Холодно. Как агент.

Я могу это сделать.

Я должна это сделать.

— Отдохни немного, — говорит Кэт, направляясь к двери. — Тебе это понадобится.

Она уходит, и я остаюсь наедине с Байо и тяжестью своего выбора.

— Эй, — его голос теперь мягче, насмешки больше нет. — Если что, я не думаю, что ты плохой человек из-за того, что хочешь чего-то хорошего, даже если время выбрано паршивое. Я имею в виду, что ради хорошей киски и не такое делал.

— Байо! — восклицаю я.

Он пожимает плечами в ответ:

— Я просто говорю.

На несколько мгновений между нами повисает тишина.

— Но что, если он монстр? — тихо спрашиваю я. — Созданный монстрами. Часть чего-то чудовищного. Что, если на самом деле это он играет со мной, а не наоборот?

— Может быть, — он пожимает плечами. — А может, он просто человек, попавший во что-то большее, чем он сам, — как и ты. — Он встаёт и потягивается. — Возвращайся в отель и отдохни, Мия. И, ради всего святого, не забудь выключить серьгу в следующий раз.

«Следующего раза не будет», — вот что мне хочется ему сказать.

Но зачем лгать?

ГЛАВА 18

МИЯ

Я просыпаюсь от солнечного света, пробивающегося сквозь щель в шторах отеля и падающего прямо на лицо — словно вселенский будильник.

Какое-то время я не двигаюсь. Просто лежу в чересчур мягкой постели, уставившись в потолок, позволяя событиям прошлой ночи накатывать волнами — воспоминаниям, которые я никогда не захочу забыть и, вероятно, не смогу забыть, даже если попытаюсь.

Прошлая ночь всё изменила.

Крыша. Поцелуй. То, что он, чёрт возьми, не умер. То, как он заставил меня рассыпаться на части — руками, губами и этими грязными словами, шёпотом обжигавшими кожу.

Потом разбор полётов в конспиративной квартире. Предупреждения Кэт. Бедный Байо, думающий, что ему нужна лоботомия.

«Это больше не повторится».

Я сказала это так, будто действительно имела это в виду, но никогда в это не верила.

То, что я почувствовала на той крыше, было не просто физической разрядкой — что-то во мне словно треснуло, раскрылось: что-то тёплое, яркое, ослепительное. И это уже не соединить обратно. Нельзя «отменить» ощущение прикосновения после того, как ты была лишена его так чертовски долго.

Вдруг звонит телефон в номере, и я вздрагиваю, наклоняюсь, чтобы заглушить этот кричащий звук.

— Алло? — бормочу я, надеясь, что это Авангард.

— Мисс Бакстер, — голос холодный, чёткий, с этим акцентом. — Надеюсь, я не звоню слишком рано?

Джулия Ван Вин.

Я резко сажусь, мгновенно окончательно проснувшись.

— Доктор Ван Вин. Вовсе нет, я…

— Я не стану отнимать у вас много времени, — она прерывает мои неуклюжие попытки заговорить с хирургической точностью. — Я хотела бы пригласить вас на частную экскурсию по нашим объектам в «Глобал Динамикс». Подумала, что это может быть полезно для вашего материала, даст вам контекст о том, как мы работаем, к чему стремимся в будущем, — она делает паузу. — За пределами публичного шоу.

Инстинкты покалывают затылок. Джулия Ван Вин ничего не делает без причины, и это приглашение вызывает у меня подозрения. Экскурсия наверняка будет тщательно зачищена — это ясно, — но я не собираюсь отказываться от такой возможности.

— Это очень щедро с вашей стороны, — осторожно говорю я. — Я бы с удовольствием узнала больше о вашей работе.

— Прекрасно. Скажем, в одиннадцать часов? Я распоряжусь, чтобы кто-то встретил вас в лобби.

— Буду на месте.

— О, и, мисс Бакстер? — её голос становится ещё холоднее, ледянее. — Надеюсь, вы хорошо провели вечер после того, как покинули гала-вечер.

Желудок сжимается. О нет. Только не говорите, что она знает.

— Всё было нормально, — выдавливаю я. — Просто вернулась в отель.

— Хорошо. Я тоже люблю спокойные вечера дома, — ещё одна пауза, полная скрытого смысла. — До скорой встречи.

Она кладёт трубку.

Я смотрю на телефон, сердце глухо бьётся о рёбра. Да, это был не просто звонок с приглашением. Это был вызов. У меня ощущение, что она точно знает, что произошло прошлой ночью (проще уже сказать, а кто не знает?), и меня ждёт ещё одна лекция о границах дозволенного.

«Профессионально. Холодно. Как агент».

Я всё ещё повторяю это про себя, словно мантру, когда мой мобильный вибрирует.

На этот раз я узнаю номер. Пульс подскакивает.

— Алло?

— Привет, — голос Авангарда хриплый, будто он не спал. Будто провёл всю ночь, думая о…

— Привет, — отвечаю я, стараясь говорить нейтрально, но мой голос звучит чуть ли не задыхающимся.

Пауза.

— Я вернулся за тобой прошлой ночью. Тебя уже не было, — говорит он.

— А, да. Я сама спустилась, — стараюсь говорить легко, небрежно, будто ничего особенного. — Там какие-то люди устроили вечеринку наверху. Я спустилась на лифте.

— Я искал тебя. У твоего отеля.

Ого.

Я представляю, как он парит возле моего окна, ищет меня. Эта мысль должна бы пугать, но вместо этого у меня сжимаются бёдра.

Меня сталкерит супергерой? Да я только за.

— Я вернулась поздно, — говорю я, и это не ложь. — Мы просто разминулись, — меньше всего ему нужно знать, куда я отправилась потом. Думаю, мне стоит быть осторожнее.

Ещё одна пауза, на этот раз более тяжёлая. Я слышу его дыхание, почти ощущаю вес всего невысказанного, давящего сквозь телефон.

— Мия, — теперь его голос мягче, осторожнее. — На счёт прошлой ночи…

— Нам не обязательно это обсуждать.

— Думаю, нужно.

— Я правда считаю, что не нужно, — я закрываю глаза, собираясь с силами. «Профессионально. Холодно. Как агент». — Был момент, да. Не нужно делать из этого что-то большее.

Молчание затягивается настолько, что я проверяю индикатор сигнала — не оборвался ли звонок.

— Это то, чего ты хочешь? — наконец спрашивает он, и в его голосе звучит что-то уязвимое, от чего у меня сжимается сердце. — Чтобы это не стало чем-то большим?

Нет. Боже, нет. Я хочу, чтобы это стало всем. Хочу, чтобы ты влетел в моё окно и закончил то, что мы начали. Хочу снова почувствовать твои руки на себе, потому что никто и никогда не касался меня так, и я в ужасе, что проведу остаток жизни в погоне за этим ощущением…

— Думаю, так будет лучше, — вместо этого отвечаю я. — Для материала. Для нас обоих.

— Понятно, — его голос становится холодным, отстранённым. Словно захлопнулась дверь. — Для материала.

Обреченность этих слов причиняет боль.

— Кстати, — продолжаю я, — мне только что позвонила Джулия. Пригласила на экскурсию по «Глобал Динамикс». В одиннадцать.

— Что? — резко переспрашивает он. — Зачем?

— Сказала, что хочет дать мне контент для статьи. Показать, к чему на самом деле вы стремитесь, — уточняю я. — Под «вы» я имею в виду компанию.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Я хмурюсь.

— Почему? Это как раз тот доступ, который мне нужен для статьи.

— Потому что Джулия не водит экскурсии, — его голос напряжён. — Она не раздаёт личные приглашения журналистам по внезапной прихоти. Если она обратилась к тебе напрямую, значит, ей что-то нужно или она пытается что-то выяснить.

— Она хочет, чтобы я увидела то, что она хочет мне показать. Хочет убедиться, что я напишу что-нибудь лестное.

— Джулию не волнует лестная пресса. Её волнует контроль, — он делает паузу. — Приходи лучше ко мне. Мы можем продолжить интервью у меня. Я отвечу на любые твои вопросы. Любые. У тебя будет полный доступ ко мне.

Предложение повисает между нами — манящее и пугающее. Его пентхаус. Наедине. После того, что случилось прошлой ночью?

И полный доступ к нему?

Я точно понимаю, что это значит.

— Авангард, я не могу, — говорю я, намеренно используя его прозвище. — Мне нужно всё делать по правилам. Если я сейчас приду к тебе…

— Ты боишься, — тихо говорит он. — Меня?

— Я боюсь себя. Боюсь усложнить ситуацию, когда этого нельзя делать. Не сейчас, когда у меня есть работа.

— Работа…

— Мне нужно провести интервью с Джулией, — настаиваю я. — Это важно для статьи. Для полной картины. Ты ведь можешь это понять?

Он что-то бурчит в ответ.

— Я позвоню тебе после, — обещаю я. — Может, договоримся о встрече завтра, где-нибудь в профессиональной обстановке.

— Профессиональной, — он горько смеётся. Затем вздыхает, и я почти слышу, как он проводит рукой по лицу. — Ладно. Хорошо. Иди на встречу с Джулией. Получи свою экскурсию. Но отнесись ко всему с долей скепсиса, — пауза. — Мия, будь с ней осторожна. Она не такая, какой кажется.

— Хочешь сказать, она ещё хуже?

Ещё один смешок, на этот раз полный скрытого смысла.

— Ты даже не представляешь. Просто… не верь всему, что она тебе говорит.

Я завершаю звонок и сажусь на край кровати, сжимая телефон в руке. Сердце колотится, мысли спутались. Часть меня хочет перезвонить ему, сказать, что я передумала, что приеду в его пентхаус и позволю ему сделать всё то, на что намекал его голос.

Но я не могу. Потому что Кэт была права. Я уже падаю, и если скоро не дёрну за кольцо парашюта, я разобьюсь. А когда это случится, я утащу за собой всё.

«Профессионально. Холодно. Как агент».

Я повторяю это, словно молитву, пока принимаю душ, одеваюсь и готовлюсь к встрече с женщиной, которая создала человека, в которого я изо всех сил стараюсь не влюбиться.

«Глобал Динамикс» неизменно вызывает у меня мурашки.

Я называю своё имя роботу-администратору, и тот вместо того, чтобы выдать мне пресс-бейдж, просит присесть и подождать. Я стараюсь не обижаться из-за его несколько покровительственного тона и всё равно благодарю его.

Итак, я слоняюсь по лобби, поправляя блузку и скромную юбку — я думала, так буду выглядеть солиднее, хотя и сочетаю их со своими обычными грубыми армейскими ботинками.

Наконец ко мне подходит молодой человек в безупречном костюме. Азиат, с добрыми глазами, которые кажутся неуместными в этом зловещем конгломерате, с тёмными безупречными волосами и отличной осанкой.

— Я Кевин, — говорит он, протягивая руку. — Ассистент доктора Ван Вин. Как утро?

— Хорошо, наверное. А у вас? Всё в порядке? — я никогда не умела вести светские беседы, и это заметно.

— Превосходно. В солнечный осенний день на Манхэттене всё не может быть плохо. Пройдёмте со мной?

Кевин проводит меня через ряд пунктов безопасности (к счастью, я заранее вытащила спрятанные кинжалы из подошв ботинок), а затем мы вместе заходим в стеклянный лифт, который устремляется вверх так быстро, что у меня закладывает уши.

Атмосфера на этаже нарочито безмятежная, и от этого ещё более гнетущая. Кевин ведёт меня по коридору, увешанному абстрактными картинами, будто нарисованными ребёнком, но наверняка стоящими целое состояние, и останавливается у матовой стеклянной двери.

— Доктор Ван Вин скоро к вам присоединится, — говорит он, жестом приглашая меня войти. — Могу я предложить вам что-нибудь? Кофе? Чай? Воду? Газированную? Негазированную?

Я отказываюсь от всего, и он исчезает, оставляя меня одну в помещении, похожем на приватную переговорную. За большими окнами раскинулся бетонный город, а мебель — минималистичная и дорогая: стеклянный стол, кожаные кресла, никаких личных вещей.

Я изучаю вид, когда за моей спиной открывается дверь.

— Мисс Бакстер, — Джулия Ван Вин входит так, будто владеет не только этой комнатой, но и всем городом за стеклом. Сегодня на ней серо-голубая одежда, шёлковая блузка и брюки строгого кроя с неброскими туфлями на каблуке — в таком виде она выглядит не ниже 180 см. Её серебристо-белокурые волосы зачёсаны назад, придавая ей резкий, андрогинный облик, а бледные глаза окидывают меня тем же клинически точным взглядом, который я запомнила с гала-вечера. — Благодарю, что пришли.

— Спасибо за приглашение, — я принимаю её рукопожатие — крепкое, недружелюбное и чуть слишком сильное. — Вид действительно впечатляющий.

— Не правда ли? — она подходит ко мне к окну, её взгляд скользит по городу внизу. Её духи едва уловимы, но щекочут мне ноздри. — Я провела тридцать лет, глядя на этот горизонт. Наблюдая, как он меняется. Наблюдая, как он едва не рухнул. Наблюдая, как мы отстраиваем его заново, кирпич за кирпичом, — она бросает на меня взгляд. — Вам знаком термин «проваливайся вперёд», Мия? Из IT-сленга. Это когда во время обновления возникает проблема и нет чёткого пути назад, к последней стабильной версии, а значит, нет выбора, кроме как двигаться дальше и пересобирать систему. Что работает — оставляешь, что не работает — отбрасываешь. Знаю, в прошлом веке в Великобритании дела шли не лучшим образом, но здесь нам пришлось «проваливаться вперёд», пока мы не добились успеха. Думаю, можно сказать, что мы преуспели.

Я осторожно киваю, готовая согласиться с ней, вместо того чтобы сказать то, что думаю на самом деле: я не уверена, что новую систему отстроили так, чтобы она служила людям, которых прошлая система подвела.

— Что ж, похоже, «Глобал Динамикс» определённо сыграла важную роль в этом «провале вперёд», — замечаю я.

— Сыграла важную роль, — её губы изгибаются в ледяной улыбке. — Какое дипломатичное слово. Вы в этом хороши, не так ли? В дипломатии. В том, чтобы говорить правильно в нужный момент.

— Хотелось бы так думать, — пожимаю плечами я, не желая заглатывать наживку. — Это часть работы.

— М-м, — она поворачивается ко мне лицом, и я чувствую себя бабочкой, которую изучают перед тем, как воткнуть булавку. — У вас талант располагать к себе людей, это я признаю. Заставлять их раскрывать то, чем они иначе бы не поделились.

— Я стараюсь больше слушать, чем говорить.

И вижу больше, чем говорю.

— Редкое качество. Начнём экскурсию? — спрашивает она, жестом указывая на дверь. — Я подумала, что мы могли бы начать с некоторых наших исследовательских объектов — дать вам представление о том, к чему мы на самом деле стремимся. О контексте, который никогда не попадает в пресс-релизы.

Я следую за ней из переговорной в ещё один стеклянный лифт — на этот раз он едет вниз, а не вверх. Цифры на табло сменяются: пятьдесят, сорок, тридцать… Джулия стоит рядом со мной в молчании, её отражение призрачно мерцает на фоне города за стеклом.

— Я так понимаю, вы с Авангардом стали ближе, — говорит она, не глядя на меня. — Во время ваших интервью. У вас установилось приятное… взаимопонимание.

Мой пульс подскакивает, но я держу голос ровным:

— Он очень щедро делится своим временем.

— Да, щедро, не так ли? — пауза. — Нейт может быть весьма внимателен, когда что-то его заинтересовало. Это одно из его самых очаровательных качеств — и одно из самых опасных.

Я хмурю брови:

— Опасных?

— Сосредоточенность полезна для супергероя, но не столь полезна в личных отношениях, — она наконец поворачивается ко мне, её глаза кажутся бесцветными. — У него есть склонность зацикливаться. На вещах. На людях. Для тех, кто к этому не готов, это может оказаться подавляющим.

— Благодарю за разъяснение, — осторожно говорю я. — Я справлюсь.

— Это не предупреждение, моя дорогая. Это просто подготовка, — лифт останавливается. — К тому, что я собираюсь вам показать.

Двери разъезжаются, открывая помещение, заметно отличающееся от элегантной корпоративной эстетики наверху. Здесь всё больше напоминает учреждение: резкий флуоресцентный свет и пронумерованные двери, явно ведущие в лаборатории, а не в офисы. В воздухе пахнет слабым антисептиком и чем-то ещё — металлическим, от чего у меня дёргается нос (хотя, возможно, это просто её духи).

— То, что я сейчас покажу, не является общедоступной информацией, — говорит Джулия, ведя меня по коридору. — Я доверяю вам это, потому что считаю вас достаточно умной, чтобы понять значимость увиденного, и достаточно профессиональной, чтобы передать всё объективно.

— Что ж, благодарю. Ценю ваше доверие.

— Доверие тут ни при чём, — она останавливается перед дверью с простой надписью «Блок 7» и прикладывает ладонь к сканеру. — Речь о том, чтобы вы поняли, кем является Авангард и чего стоит… поддерживать его состояние.

Дверь отъезжает в сторону, и я вхожу следом за ней.

Комната меньше, чем я ожидала, — метров шесть на шесть, не больше. В центре единственный предмет оборудования, и мне требуется мгновение, чтобы осознать, что это такое.

Это кресло. Не простое, а откидное устройство из хрома и кожи, с мягкими фиксаторами на запястьях и лодыжках и изогнутой головной частью, усеянной электродами. Вокруг экраны и мониторы, сейчас выключенные; кабели тянутся от головной части к стойке компьютеров у стены.

Оно выглядит как нечто из кошмара или фильма ужасов про безумных учёных. «Франкенштейн» встречается с «Марафонцем».

— Это наш комплекс для поддержания улучшений, — говорит Джулия совершенно будничным тоном, будто показывает мне переговорную. — Когда вы выводите человеческое тело за пределы его естественных возможностей, оно требует регулярной калибровки. Техобслуживания, если проще понять. Как высокопроизводительный автомобиль.

— Вы имеете в виду, что Авангард…

— Сидит в этом кресле каждый месяц, — она проводит рукой по подлокотнику почти любовно. — Процедура длится примерно четыре часа. Она не болезненна. Он вообще почти не чувствует боли, но всё равно проходит седацию. Без регулярной калибровки улучшения начинают деградировать: контроль над мышцами ухудшается, когнитивные функции становятся нестабильными. Проще говоря, тело начинает отторгать то, что мы с ним сделали.

Меня удивляет часть про отсутствие боли, но я откладываю это в дальний угол сознания. Вместо этого я смотрю на кресло, представляя Нейта, закреплённого в нём. Мысль о том, чтобы увидеть его беспомощным и без сознания, пока Джулия и её команда делают что-то, чтобы поддерживать его работоспособность, вызывает тревогу.

— Звучит… — я ищу безобидное слово, — …инвазивно.

— Прогресс часто таков, — она направляется к двери, очевидно, закончив осмотр этой комнаты. — Идёмте дальше. Есть ещё что посмотреть.

Я следую за ней обратно в коридор, мысли несутся вскачь. Регулярная калибровка. Под седацией. Нестабильные когнитивные функции. Могут ли они каким-то образом… контролировать его? Он об этом знает? Кажется, он уверен, что обладает автономией, но насколько он вообще в курсе того, что с ним делают?

Следующая лаборатория больше и светлее, заполнена оборудованием, часть которого я не узнаю, а часть — узнаю: стеклянные резервуары с вязкой жидкостью, роботизированные манипуляторы, выполняющие тонкие операции, экраны, на которых видно, как клеточные структуры делятся и размножаются.

— Наше подразделение синтетической биологии, — объявляет Джулия, и в её голосе звучит нотка гордости. — Вот где происходит настоящее волшебство.

Она ведёт меня мимо рядов резервуаров, в каждом из которых находится что-то органическое и тревожное: отрезок мышечного волокна, подвешенный в геле; нечто похожее на участок кожи, растущий на каркасе; пульсирующая масса, которая, возможно, является сердечной тканью, — всё это вызывает отвращение. Я невольно чувствую подступающую тошноту.

— Когда Авангард получает ранения, а это случается чаще, чем известно прессе, мы можем восстанавливать его на клеточном уровне, — объясняет Джулия. — Он, без сомнения, быстро заживает, но со временем травмы могут накапливаться. Здесь мы можем выращивать замещающие ткани, идеально соответствующие его генетическому профилю: кожу, кости, мышцы. Всё, что может произвести человеческое тело, мы можем воспроизвести и улучшить.

— Э-э, а откуда вы берёте исходный генетический материал? — спрашиваю я, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя по спине пробегает холодок.

— Из разных источников. В основном — добровольцы, — она останавливается у одного из резервуаров, наблюдая, как что-то розовое и блестящее пульсирует искусственной жизнью. — Программа улучшений требует значительного объёма биологических данных: образцов тканей, генетических профилей. Чем разнообразнее наша база данных, тем эффективнее будут наши методы лечения.

Добровольцы. Я вспоминаю Козлова на гала-вечере, пожимающего руку Мэттью Уэббу. Вспоминаю файлы «Прометея» и ужасающие показатели неудач. Вспоминаю беженцев и мигрантов — людей, достаточно отчаявшихся, чтобы подписать что угодно ради шанса на лучшую жизнь, потому что им сказали: в США теперь всё будет лучше.

— Должно быть, это требует немалых усилий по набору добровольцев, — осторожно говорю я.

— Да, — её глаза встречаются с моими, слегка сузившись. — У нас есть партнёрства с различными организациями по всему миру: медицинскими учреждениями, исследовательскими институтами, иммиграционными службами.

Иммиграционные службы…

— Продолжим? — Джулия жестом указывает на другую дверь. — Самое интересное я оставила напоследок.

Последняя комната — самая большая из всех: круглое помещение, уставленное экранами, десятками экранов, на которых мелькают потоки данных, едва поддающиеся осмыслению. Прокручиваются цифры, колеблются графики, сменяются изображения — а в центре всего этого возвышается массивный голографический дисплей. На нём, подсвеченный синим светом, медленно вращается силуэт человеческого тела.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать эту фигуру.

Авангард.

— Наш центр биометрического мониторинга, — говорит Джулия, и теперь в её голосе безошибочно слышится гордость. — Отсюда мы можем отслеживать наши улучшенные активы в любой точке мира. Каждый показатель жизнедеятельности. Каждое движение. Каждое колебание их физического и психологического состояния.

— Активы? — переспрашиваю я. — Во множественном числе?

— Ну, с Парагоном получается двое, — отвечает она.

Я подхожу ближе к голографическому дисплею, наблюдая, как вокруг вращающейся фигуры Авангарда каскадом стекают данные. Частота сердечных сокращений: 58 уд./мин. Артериальное давление: 118/76. Есть показатели уровня кортизола, адреналина, тестостерона. Паттерны мозговой активности, которых я не понимаю, — они пульсируют и перетекают, словно погодные системы над его черепом. Это странно красиво и в то же время пугающе.

— Всё это поступает с его часов? — спрашиваю я. Мои смарт-часы на такое точно не способны.

— Часы — лишь часть системы, — Джулия встаёт рядом со мной, и её отражение призрачно мерцает над синей фигурой Авангарда. — Это весьма сложное устройство. Оно отслеживает показатели жизнедеятельности, местоположение, даже измеряет эмоциональное состояние через гальваническую реакцию кожи и вариабельность сердечного ритма.

Я вглядываюсь в потоки данных внимательнее. Циклы сна. Фазы быстрого сна. Колебания гормонов во время сновидений. Зафиксированные и проанализированные микровыражения.

— Часы могут рассказать вам, что ему снится?

— Вы смотрите на технологию будущего, но уже сегодня, — отвечает она.

Но Джулия не вдаётся в подробности, не объясняет, как именно наручные часы могут передавать такие данные, какие я вижу на экранах: паттерны мозговой активности или эмоциональную карту, выходящую далеко за пределы сердечного ритма и кожной реакции. Данные слишком подробные, слишком интимные. Такую информацию можно получить, только находясь внутри чьего-то тела.

Я вспоминаю кресло из первой комнаты. Ежемесячные калибровки.

«А что, если они вложили в него что-то, о чём он не знает?»

— Это… информативно, — с трудом выдавливаю я. Я-то говорила, что не хочу оставаться наедине с Авангардом, но теперь мне бы очень пригодились несколько неофициальных бесед.

— Мы защищаем свои инвестиции, — Джулия отворачивается от дисплея, её взгляд находит мой — с тревожащей интенсивностью. — Авангард представляет миллиарды долларов, вложенных в исследования и разработки, не говоря уже о надеждах и мечтах нации, всё ещё восстанавливающейся после самого тёмного десятилетия. Мы очень серьёзно относимся к его благополучию.

— Вижу.

— Правда видите? — она делает шаг ближе, но я не отступаю. — Потому что я хочу предельно чётко дать понять, мисс Бакстер: то, что вы здесь видите, — это то, что требуется, чтобы поддерживать Авангарда в рабочем состоянии, в безопасности и в здравом уме. — Она делает паузу, давая каждому слову осесть. — Именно поэтому я вам показываю. Без «Глобал Динамикс», без меня он бы деградировал. Улучшения обратились бы против него. Человек, у которого вы берёте интервью, перестал бы существовать.

Я с трудом сглатываю.

— Звучит как огромная ответственность.

— Так и есть. И я отношусь к ней очень серьёзно. — Её глаза буквально сверлят меня. — Вот почему меня беспокоят отвлекающие факторы — вещи, которые могут помешать его графику обслуживания или его концентрации, его лояльности к программе, которая поддерживает его жизнь. Его лояльности к стране.

И вот оно. Настоящая причина этой экскурсии.

— Вы беспокоитесь из-за меня, — говорю я.

— Я беспокоюсь за свой актив. Нейт склонен увлекаться, зацикливаться на вещах — на людях, — которые привлекают его внимание. Это изъян в его психологии, который мы пытались исправить, но некоторые вещи калибровать сложнее, чем другие. Возможно, это идёт из детства, может, что-то сместилось во время активной службы или после смерти его сестры, а может, это часть платы за то, чтобы быть генетически улучшенным суперсолдатом. В любом случае это есть, и вы… активизируете это.

Я пожимаю плечом, разводя руками:

— Я просто пишу статью.

— Просто? Потому что с моей точки зрения это выглядит как нечто большее. И я должна сказать вам, мисс Бакстер, что это было бы ошибкой. Для вас обоих.

Я сужаю глаза:

— Это угроза?

— Нет. Это контекст, — она улыбается ярко и холодно. — Я показала вам, что мы здесь делаем, что нам нужно делать, чтобы держать его в стабильном и боеготовом состоянии. Чего я вам не показала, так это того, что происходит, когда эти системы дают сбой, когда улучшенный актив становится неуправляемым.

Она даёт этой мысли повиснуть в воздухе.

— Считайте это профессиональной любезностью, — продолжает она, — Как женщина женщине. Нейт обаятелен. Он красив. Он не просто сложён как бог — он наделён силой бога. Он может быть сокрушительно внимательным, когда захочет. Но он не обычный мужчина, и никогда им не будет. Что бы вы ни думали о том, что происходит между вами, что бы вы ни почувствовали, когда он поцеловал вас прошлой ночью…

Кровь стынет у меня в жилах. Значит, она знает.

— …это не настоящее. Это программирование. Реакции дофамина, которые мы встроили в него, чтобы облегчить связь с кураторами и другими активами. Вы не особенны для него, мисс Бакстер. Скажем так, вы просто активируете нужные рецепторы.

Я не знаю, что сказать. Не могу понять, говорит ли она правду, пытается мной манипулировать — или и то и другое сразу.

— Мне пора идти, — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как сдавило лёгкие. — Нужно подготовиться к другим интервью.

— Конечно, — улыбка Джулии безмятежна, тон лёгкий, будто мы обсуждали погоду. — Кевин проводит вас. И, мисс Бакстер?

Я замираю у двери, гадая, какую ещё гадость она собирается мне бросить вслед.

— Помните то, что я показала вам сегодня. Кресло. Мониторы. Системы, поддерживающие его стабильность. Я потратила годы, создавая Авангарда таким, какой он есть. Я не позволю никому — никому — разрушить эту работу. Профессиональная любезность.

Я долго выдерживаю её взгляд, затем коротко киваю и выхожу.

Кевин тут же возникает рядом, чтобы проводить меня обратно в лобби, ведя непринуждённую светскую беседу, на которую я отвечаю на автопилоте. Мои мысли — о кресле с фиксаторами и электродами, о резервуарах с растущими тканями, об экранах, отслеживающих каждый удар сердца Авангарда и каждое колебание его мозга.

О данных, слишком подробных, чтобы поступать только с часов.

Что они в него вложили? Знает ли он об этом?

А если я скажу ему… если озвучу свои подозрения… что тогда произойдёт?

ГЛАВА 19

МИЯ

Я выхожу из «Глобал Динамикс» на яркий дневной свет, щурюсь от солнца и чувствую себя так, будто только что сбежала из подземного бункера, превращённого в камеру пыток.

В кармане вибрирует телефон, я достаю его.

| Как прошла экскурсия? Показала ли она тебе кресло?

Нейт. Я смотрю на сообщение, сердце бешено колотится. Он знает про кресло. Конечно, знает — он сидит в нём каждый месяц. Но знает ли он обо всём остальном? О слежке, выходящей за пределы его часов?

Я всё ещё решаю, что ответить, когда перед мной у обочины плавно останавливается его элегантный парящий автомобиль. Окно бесшумно опускается, обнажая знакомое лицо.

— Мисс Бакстер, — Дэнни ухмыляется с водительского сиденья. — Подвезти?

Я оглядываюсь на башню «Глобал Динамикс», потом на машину.

— Это Авангард вас прислал?

— Он, возможно, упоминал, что вы примерно сейчас закончите, — ухмылка Дэнни становится шире. — Сказал, что вас, наверное, нужно спасти из корпоративного чистилища.

«Не садись в машину. Вернись в отель. Проведи интервью в публичном месте. Будь профессиональна».

Профессионально. Холодно. Как агент.

Но мои ноги уже сами идут к машине, рука тянется к ручке двери.

— Куда едем? — спрашиваю я, усаживаясь на заднее сиденье.

— А вы как думаете?

Машина плавно поднимается в небо, и на этот раз я не испытываю тревоги. Не тогда, когда у меня есть куда более серьёзные поводы для беспокойства.

«Кэт меня убьёт», — думаю я.

Затем протягиваю руку и полностью выкручиваю серьги — больше никакой передачи, никакого приёма.

«Простите, ребята», — мысленно извиняюсь я. «Зато я, по крайней мере, избавлю Байо от многих лет терапии».

Полёт до пентхауса Авангарда занимает меньше десяти минут. Дэнни приземляет машину на частной посадочной площадке, и жестом указывает на стеклянную дверь.

— Лифт доставит вас прямо к нему. Он внутри. Постарайтесь ничего не сломать.

— Что это значит?

Он лишь смеётся про себя и глушит двигатель, явно собираясь остаться на месте. Я следую его указаниям и захожу в лифт, который опускается всего на пару этажей.

Двери открываются в пентхаус, и я нахожу Авангарда на кухне: он прислонился к стойке с чашкой кофе в руках. На нём простая чёрная футболка и джинсы, босые ноги, волосы ещё влажные после душа. Он выглядит невероятно обычным.

Просто невероятно — и точка.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. Я не переживу это, да?

— Ты пришла, — говорит он.

— Дэнни не оставил мне особого выбора.

— Дэнни предложил подвезти. Ты могла отказаться.

Он прав. Могла. Тот факт, что я не отказалась, говорит обо всём, о чём я стараюсь не говорить.

— Как прошла экскурсия? — спрашивает он, ставя чашку. — Джулия расстелила перед тобой красную дорожку?

— Она показала мне кое-что, — я остаюсь у двери, сохраняя дистанцию между нами, хотя и понимаю, что в конечном счёте это бесполезно. — Несколько биолабораторий, станции мониторинга, ту комнату с креслом, похожим на адский стоматологический стул.

Что-то мелькает на его лице.

— И?

— Она предупредила меня сохранять профессиональные отношения. Между нами. Между тобой и мной.

— Хах, — он явно не находит это забавным.

— Она сказала, что у тебя склонность зацикливаться. Что всё, как мне кажется, происходит между нами, — не настоящее. Что это просто программирование, — я заставляю себя встретиться с ним взглядом. — Реакции дофамина, созданные для формирования привязанности.

Авангард замирает.

— И ты ей поверила?

— Я не знаю, чему верить. Я не понимаю, что это такое.

Он аккуратно ставит чашку.

— Она говорила мне то же самое. Прошлой ночью, после гала-вечера. Сидела здесь и ждала меня, когда я вернулся домой.

Я поднимаю брови при мысли о том, что она просто так заявилась к нему.

— Предупредила меня держаться от тебя подальше. Сказала, что я позволяю своим навязчивым склонностям взять надо мной верх.

— А это так?

— Вероятно, — он отталкивается от стойки и медленно движется ко мне с хищной грацией. — Это тебя беспокоит?

— Наверное, должно…

— Но беспокоит ли?

Он останавливается прямо передо мной — так близко, что я чувствую запах мыла, которым он пользовался, вижу, как пульсирует вена на его горле, как расширились зрачки, как напряжение пронизывает каждую линию его тела.

«Нет», — думаю я. «Я хочу только одного: чтобы этот мужчина был одержим мной».

— Мия, — его голос хриплый. — Я шесть лет делал то, что говорила мне Джулия. Был тем, кем «Глобал Динамикс» хотели меня видеть. Выступал перед камерами, политиками и публикой, которая видит во мне символ, а не человека, — он поднимает руку, его пальцы зависают в миллиметре от моего лица. — Но на той крыше я наконец почувствовал себя человеком. Просто человеком. Просто Нейтом Уитейкером. Впервые за столько лет я почувствовал что-то настоящее. И я не собираюсь отказываться от этого только потому, что Джулия Ван Вин видит в этом угрозу.

— Это плохая идея, — шепчу я, ощущая притяжение к нему, словно кружусь вокруг чёрной дыры, которая затянет меня и никогда не отпустит.

— Самая плохая, — его пальцы едва касаются моей щеки — легко, как пёрышко, — и я вздрагиваю, на мгновение прикрывая глаза. — Так скажи мне остановиться.

Я должна. Должна сказать ему остановиться, выйти за дверь, вернуться в отель и что-нибудь придумать. Должна быть той профессиональной, холодной оперативницей, на которую рассчитывает УСО.

Но я так устала от этого «должна».

— О, чёрт с ним, — выдыхаю я.

Его губы обрушиваются на мои, и я сдаюсь неизбежному.

Поцелуй дерзкий, требовательный, победный. Его руки сжимают моё лицо, поворачивая голову именно так, как ему нужно, и он целует меня так, словно он — отчаявшийся, тонущий человек, наконец получивший глоток воздуха. Я вцепляюсь в его футболку, притягивая его ближе, и когда его язык касается моего, я издаю звук, нечто среднее между стоном и всхлипом.

Неизбежное становится неудержимым.

— Я думал об этом весь день, — рычит он мне в губы. — Весь чёртов день. Не мог сосредоточиться, не мог ни о чём думать, кроме как снова прикоснуться к тебе.

— Нейт… — стону я ему в губы, задыхаясь.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? — он оттесняет меня назад, направляя через кухню своим телом. — Хоть представляешь, как тяжело было позволить тебе войти в то здание сегодня утром, зная, что Джулия попытается настроить тебя против меня?

Моя спина упирается в кухонную стойку, и одним плавным движением он поднимает меня и усаживает на неё, вставая между моих коленей, словно ему там самое место, — юбка до колен расправляется вокруг. Разница в росте теперь почти уравнивает нас, и он пользуется этим сполна: не отрывает от меня взгляда, пока его руки скользят вверх по моим ногам, задирая юбку выше.

— Я хотел прилететь туда и вынести тебя на руках, — продолжает он, и его голос становится низким, хриплым, опасным. — Хотел увезти тебя туда, где компания не сможет до нас дотянуться, и держать тебя там. Заставить забыть о них, о работе. Забыть всё, кроме меня.

— Это… — я задыхаюсь, когда его пальцы находят чувствительную, обнажённую кожу между моих бёдер, — …слишком собственнически.

— Да, я немного собственник, — он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха. — А могу быть и очень большим собственником. Это тебя пугает?

— Нет, — шепчу я, хотя, наверное, должно пугать.

Он тихо смеётся:

— Посмотрим.

Затем его губы оказываются на моей шее, зубы слегка царапают точку пульса — и я перестаю вообще о чём-либо думать.

Его руки быстро расправляются с моей блузкой, пуговицы разлетаются в стороны, ткань отодвигается — и вот он уже нежно обхватывает груди через бюстгальтер, ощупывает их вес, большими пальцами обводит соски, пока те не становятся твёрдыми и ноющими.

— Боже, у тебя нереальные сиськи, — тихо хрипит он.

Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего, и он вознаграждает меня: сдёргивает бюстгальтер вниз и заменяет пальцы губами.

— Блять, — выдыхаю я. — Ох, ебать…

— И я о том же, — он переключается на вторую грудь, всасывает достаточно сильно, чтобы заставить меня вскрикнуть. — Но сначала мне нужно снова тебя попробовать. Я мечтал об этом всю ночь. О том, как ты стонешь, когда кончаешь.

«Боже, этот мужчина умеет льстить… и не только», — мелькает мысль.

Он опускается на колени прямо здесь, на кухне, задирает мою юбку до талии и цепляет пальцами край трусиков. Я приподнимаю бёдра, помогая ему стянуть их, — и вот я уже полностью обнажена перед ним, раскинувшаяся на кухонной стойке, словно угощение.

— Посмотри на себя, — его голос одновременно благоговеющий и непристойный. — Уже такая мокрая. Такая чертовски готовая. Твоя киска буквально умоляет меня.

— Нейт, пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — он прижимается поцелуем к внутренней стороне бедра, мучительно близко к тому месту, где я больше всего его хочу. — Скажи, чего ты хочешь.

— Ты знаешь, чего я хочу.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь, — ещё один поцелуй, на этот раз выше, его влажные губы задерживаются на коже. Я чувствую, как он улыбается. — Используй слова, дорогая.

Обычно я хорошо умею просить о чём-то, хорошо умею говорить людям, чего хочу и в чём нуждаюсь. Даже когда не чувствую уверенности, я могу изобразить её в мгновение ока — ведь актёрская игра лежит в основе работы агента. Меня даже называли властной.

Но я никогда раньше не участвовала в таких откровенных разговорах, никогда не озвучивала подобные желания — потому что у меня никогда не было того, кому их можно было бы озвучить.

И всё же что-то в том, как он смотрит на меня — голодно, терпеливо и полностью сосредоточенно на том, чтобы дать мне всё, чего я хочу, — заставляет слова сорваться с губ.

— Я хочу, чтобы твой рот был на мне, — говорю я, чувствуя, как погружаюсь в новую роль женщины, которая точно знает, чего хочет. — Я хочу, чтобы ты довёл меня до оргазма. Пожалуйста, Нейт, мне это нужно. Я…

Он не даёт мне закончить. Его рот накрывает мой клитор, и я почти кричу, мои руки вцепляются в его волосы, бёдра сжимаются вокруг его головы.

Он ласкает меня так, словно изголодался по этому, словно я — единственное, чего он когда-либо хотел, и до сих пор ему это было недоступно. Его язык выписывает сокрушительные круги, а пальцы скользят внутрь меня.

— О боже… чёрт, вот так, не останавливайся…

Он не останавливается. Он стонет, и вибрация пронзает меня, словно ракета. Затем он добавляет ещё один палец, растягивает меня, находит ту точку, от которой звёзды взрываются перед глазами, — и я чувствую, как оргазм нарастает с пугающей скоростью. Это слишком много, слишком быстро, всё сразу.

— Я сейчас… — я едва могу выговорить слова. — Нейт, я…

— Давай, — от приказа я дрожу. — Кончи на мой языке. Позволь мне это почувствовать. Позволь мне поглотить тебя, как чёртову конфету.

О боже.

Оргазм накрывает меня волнами, всё тело содрогается, руки с силой вцепляются в его волосы — так, что любому другому было бы больно. Он доводит меня до оргазма ртом и пальцами, вытягивая каждую последнюю дрожь, пока я не становлюсь бескостной и задыхающейся на его столешнице, почти соскальзывая в пропасть.

Затем он встаёт, поднимает меня на руки, словно я ничего не вешу, и несёт через пентхаус широкими, решительными шагами.

— Я ещё не закончил с тобой. Я даже не начинал, детка.

Он бросает меня на кровать — буквально бросает, словно тряпичную куклу, — и я подскакиваю на матрасе, прежде чем он оказывается сверху, придавливая меня своим весом и божественным телосложением. Его футболка куда-то исчезла — валяется где-то между кухней и спальней, — и я на мгновение замираю, любуясь видом. Его мышцы, дорожка тёмных волос, уходящая вниз к джинсам, то, как его мощная грудь вздымается от едва сдерживаемого желания…

Боже, он чертовски прекрасен.

— На тебе слишком много одежды, — рычит он.

— Как и на тебе.

Он решает эту проблему с впечатляющей эффективностью. Моя юбка исчезает. За ней следует бюстгальтер. Его джинсы падают на пол, и вот он уже обнажён надо мной, и…

О…

Я знала, что он крупный. Я чувствовала через брюки, ощущала между своих ног до того, как нас прервали, помню, как от злости сжала челюсть. Но видеть его таким — твёрдым, толстым и чудовищно большим, устремлённым ко мне, словно разъярённый зверь…

— Нервничаешь? — он, должно быть, замечает что-то на моём лице, что-то помимо возбуждённого восхищения.

— Немного, — признаюсь я довольно робко.

Его выражение лица немного смягчается, хотя в глазах по-прежнему горит огонь.

— Мы можем остановиться. В любой момент. Просто скажи слово.

— Никогда.

Его улыбка становится волчьей — от неё у меня внутри всё переворачивается.

— Моя девочка.

Его руки скользят вверх по моим бёдрам, раздвигая их шире.

— Подожди… — начинаю я. — Может, нам… презерватив?

— Я не могу тебя оплодотворить, — его голос звучит буднично, но в нём слышится лёгкая горечь. — Одно из многочисленных «подарков» генной инженерии. Бесплоден, как евнух. И ничем заразиться тоже не могу — моя иммунная система уничтожает любой патоген, прежде чем он успевает закрепиться, — он делает паузу, вглядываясь в мои глаза. — Но если ты хочешь, чтобы я использовал что-то, я это сделаю. Не хочу этого, но сделаю.

— Ты не хочешь? — повторяю я.

Он одаривает меня хитрой полуулыбкой:

— Скажем так, это один из моих фетишей.

Я размышляю над этим полсекунды. Ладно, тогда…

— Хорошо. Потому что я хочу чувствовать тебя, — шепчу я. — Всего тебя.

Что-то вспыхивает в его глазах, тёмное, собственническое и очень голодное.

— Господи, Мия, — его голос срывается. — Нельзя так говорить.

— Почему нет?

— Потому что от этого мне хочется сделать с тобой очень плохие вещи.

— А может, я хочу, чтобы ты их сделал.

Он стонет — низко и хрипло, — а затем устраивается между моих бёдер, головка его члена касается моего входа. От одного этого контакта у меня перехватывает дыхание. Ведь это горячее, ощутимое давление на коже, которую никогда раньше так не касались.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Я встречаюсь с ним взглядом, его голубые глаза сейчас почти чёрные от желания.

— Я буду двигаться медленно, — говорит он. — Но может быть больно. Ты чертовски узкая, а я… — он усмехается, чуть самоиронично. — Не маленький.

— Это я уже заметила.

— Если будет слишком — скажи мне. Мы остановимся. Поняла?

Я киваю, сердце колотится о рёбра

Он продвигается вперёд.

От первого дюйма у меня перехватывает дыхание. Он толстый, и моё тело инстинктивно сопротивляется вторжению, мышцы сжимаются. Ощущается давление, растяжение — несмотря на то, насколько я влажная, — а затем резкий укол боли, от которого я шиплю.

— Дыши, — его голос напряжён, руки дрожат от усилия удержаться на месте. — Вот так, дорогая. Просто дыши для меня.

Я заставляю воздух проникнуть в лёгкие, заставляю мышцы расслабиться. Он продвигается ещё на дюйм и жжение усиливается, это жгучее растяжение, балансирующее на грани боли. Я прикусываю губу, во рту появляется привкус железа.

— Ты умница, — он осыпает поцелуями мою челюсть, щёку, уголок рта. — Так хорошо меня принимаешь. Ещё чуть-чуть.

Ещё дюйм. Ещё один. Ощущение наполненности переполняет меня, граничит с чем-то запредельным. Я чувствую себя разорванной, захваченной, переделанной под его форму. Мои бёдра дрожат, обвивая его талию, я ощущаю мелкую дрожь в мышцах, напряжение. В глазах щиплет от слёз — не совсем от боли, а от невероятной интенсивности всего происходящего.

— Почти всё, — его лоб опускается на мой, его горячее дыхание касается моих губ. Я чувствую пот там, где соприкасается наша кожа, скольжение его груди по моей с каждым осторожным движением. — Почти… чёрт…

Он входит полностью, его бёдра плотно прижимаются к моим, и мы оба замираем.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Растяжение, давление, невероятная интимность от того, что кто-то внутри меня, — то, чего я никогда не думала испытать без трагедии. Я ощущаю его пульс через член, чувствую, как он дёргается, так глубоко, что кажется, будто касается моего позвоночника. Мои внутренние стенки непроизвольно сжимаются вокруг него, приспосабливаясь, — и я слышу, как он резко втягивает воздух.

— Ты в порядке? — хрипло шепчет он.

— Да, — мой голос звучит тонко и слабо. — Просто… дай мне секунду.

Он замирает совершенно неподвижно, дрожа от усилия сдерживаться, пока я привыкаю. Я остро ощущаю всё вокруг: прохладный воздух на разгорячённой коже, влагу на висках, то, как онемели пальцы, вцепившиеся в его плечи. Жжение постепенно уходит, сменяясь чем-то другим — ощущением наполненности, которое начинает казаться уже не вторжением, а… завершённостью. Словно ключ вошёл в замок, словно кусочки головоломки встали на свои места.

Я осторожно двигаю бёдрами — и мы оба стонем.

— О боже, — тихо вскрикиваю я.

— К вашим услугам, — отвечает он.

— Ещё, — с трудом выговариваю я. — Пожалуйста, ещё.

— Блять, да с удовольствием, — он медленно отстраняется, почти полностью выходя из меня. Трение его члена о мои стенки заставляет меня всхлипнуть. Я ощущаю каждый дюйм этого движения, которое пробуждает нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревала.

Затем он вновь входит — чуть быстрее, — и я выгибаюсь дугой над кроватью.

— Ох…

Ох.

— Вот так, — он задаёт медленный, глубокий ритм: каждый толчок задевает во мне что-то такое, что по венам разлетаются искры. — Чувствуешь? Чувствуешь, как идеально ты меня принимаешь?

— Да…

— Эта идеальная маленькая пизда… — он подчёркивает слово более сильным толчком, от которого я вскрикиваю, — …создана для меня. Словно тебя буквально сотворили для меня.

И он прав. Среди всего хаоса, творящегося в моём теле, в тумане, застилающем разум, я знаю: он — единственный во всём мире, кто может это со мной делать и не погибнуть. Один-единственный человек…

Его губы находят мою шею, зубы слегка царапают точку пульса — и я впиваюсь ногтями в его плечи. Боль полностью ушла, сменившись нарастающим удовольствием, которое с каждым толчком скручивается всё туже. Я слышу собственные звуки, прерывистые, отчаянные, незнакомые мне самой, и слышу его низкие стоны, вырывающиеся с каждым движением, прерывистое дыхание у моего горла, и это возбуждает меня до предела.

— Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял тебя такой, — рычит он, касаясь моей кожи. — Лежащей подо мной, издающей эти звуки, принимающей мой член так, словно ты рождена для этого.

— Нейт… — начинаю я.

— Думал об этом утром в душе, — рычит он. — Думал о том, как наклоню тебя над моей кухонной стойкой. Думал о том, как возьму тебя у окна, чтобы весь Манхэттен видел, кому ты принадлежишь.

Его слова — словно бензин, а его тело — спичка. Я сгораю изнутри, каждый нерв вопит о большем. Пот скапливается в ямке у горла, стекает между грудей, и я чувствую липкий жар там, где соприкасаются наши тела, ощущая непристойное скольжение кожи о кожу.

— Сильнее, — задыхаюсь я. — Пожалуйста, мне нужно…

Он не даёт мне закончить. Его бёдра резко подаются вперёд с беспощадной силой — и я кричу, по-настоящему кричу. Новый угол проникновения задевает точку, от которой глаза закатываются.

— Вот здесь? — он повторяет движение, ухмыляясь, когда я вскрикиваю. — Именно здесь, да? Та точка, от которой ты теряешь рассудок?

Я не могу ответить, не могу вымолвить ни слова. Всё, что мне остаётся, — держаться, пока он вбивается в меня. Его темп жестокий, неумолимый. Изголовье бьётся о стену. Кровать стонет под нами. Икры, сомкнутые вокруг его спины, горят, пресс болит от постоянного прогиба в позвоночнике — но мне всё равно, я не способна об этом думать, потому что каждый толчок возносит меня всё выше и выше, в неизведанное.

— Послушай себя, — его голос сочится удовлетворением. — Послушай, какие влажные звуки издаёт твоя пизда. Промокла насквозь ради меня. Слышишь? Слышишь, как сильно твоё тело этого хочет?

Я слышу. Скользящие звуки его движений внутри меня — непристойные, почти вульгарные. Это должно было бы смутить меня, но вместо этого лишь распаляет всё ещё сильнее.

— Я заставлю тебя кончить своим членом, — обещает он. — Буду чувствовать, как эта тугая маленькая киска сжимает меня, пока не потеряю рассудок. А потом наполню тебя. Поставлю метку изнутри. Сделаю так, чтобы ты чувствовала меня ещё несколько дней.

Боже правый.

Он меня погубит.

Но я могу лишь вскрикнуть:

— О боже! — пока оргазм нарастает, волна поднимается, превращаясь в цунами. Я чувствую, как он зарождается у основания позвоночника, в судорожном сжатии бёдер. — О боже, я уже близко…

— Ещё не время, — он внезапно замедляется, вместо толчков начинает плавно вращать бёдрами, глубоко внутри. Я почти рыдаю от разочарования. Давление остаётся, но ритм пропал, и моё тело вопит от этой потери.

— Нейт! — вскрикиваю я, удивляясь тому, насколько отчаянно звучит мой голос.

— Не раньше, чем я скажу, — он полностью выходит из меня, оставляя опустошённой и изнывающей, и я издаю звук, полный чистой муки. Внезапная пустота почти болезненна: мои стенки сжимаются, ищут то, чего больше нет.

Создан для меня. Он был создан для меня.

— Пожалуйста…

— Перевернись, — приказывает он, проводя пальцами по моему животу и словно демонстрируя, насколько велики его ладони, прежде чем они скользят вниз, к спине.

Мои конечности словно налиты свинцом, но с его помощью мне удаётся перевернуться. Простыни подо мной влажные, смятые, а в воздухе витает запаха секса. Его руки хватают меня за бёдра, резко подтягивают, я оказываюсь на четвереньках, и затем он без предупреждения врывается в меня сзади.

— Блять! — вскрикиваю я. В этой позе он проникает глубже, даже слишком, и я вцепляюсь в простыни, пока он задаёт беспощадный ритм. Я ощущаю его повсюду: болезненную хватку его пальцев на бёдрах, шлепки его бёдер о мои, невероятную глубину проникновения — он задевает места, о существовании которых я даже не подозревала.

— Ты бы видела себя, дорогая, — его рука скользит вверх по моему позвоночнику и давит между лопатками, пока грудь не прижимается к матрасу. В этой позе еще сильнее выгибается спина, и от следующего толчка перед глазами вспыхивают звёзды. — Лицом в подушку, задницей вверх, принимаешь всё, что я даю. Прекраснее зрелища я в жизни не видел.

Я стону в подушку, слов больше нет, мыслей тоже. Существует только ощущение: неумолимое движение его члена, жжение в перенапряжённых мышцах, шлепки его бёдер о мою задницу, непристойные влажные звуки нашего секса. Колени болят от соприкосновения с матрасом, горло саднит от стонов, но мне всё равно. Ничего, кроме этого, больше не существует.

— Прикоснись к себе, — приказывает он. — Потри свой сладкий клитор. Я хочу смотреть.

Я запускаю руку под себя, нахожу набухший клитор, и от первого же прикосновения пальцев вздрагиваю. Я настолько чувствительна, уже так близка… Бугорок под моими пальцами скользкий и горячий, пульсирует в такт сердцебиению.

— Вот так, — его темп ускоряется, становится жестоким, сокрушительным. — Играй с собой, пока я тебя трахаю. Покажи, как ты наслаждаешься.

Я вожу по клитору как сумасшедшая, всё тело дрожит на грани. Рука трясётся от того, что я удерживаю себя в этой позе, ведь запястье согнуто под неудобным углом, а его бёдра неумолимо двигаются, заставляя меня скользить.

Удовольствие нарастает так быстро, что я едва могу дышать. Его рука запутывается в моих волосах, оттягивает голову назад, и эта лёгкая боль посылает разряд электричества прямо в моё лоно.

— Кончай, дорогая, — рычит он. — Прямо сейчас. Кончи на мой члене, как хорошая девочка.

Оргазм взрывается.

Я кричу его имя — или, по крайней мере, пытаюсь, — но звук выходит прерывистым, надломленным, пока волна за волной удовольствия терзают меня на части. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, и я слышу, как он яростно ругается позади меня. Мои пальцы всё ещё двигаются по клитору, продлевая ощущения, и я чувствую, как судороги прокатываются по всему телу — по бёдрам, животу, даже по тем местам, которые, как мне казалось, не способны сжиматься.

— Чёрт… чёрт, какая же ты тугая, когда кончаешь…

Он резко входит до упора и замирает, стон вырывается из его груди. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня — горячий и влажный, наполняет меня именно так, как и обещал. Это ощущение запускает ещё одну волну отголосков оргазма: моё тело сжимается вокруг него, выжимая каждую последнюю каплю. Я ощущаю, как внутри разливается тепло, чувствую, как он подрагивает, опустошаясь, — и что-то первобытное во мне трепещет от осознания, что меня так пометили.

Долгое мгновение мы оба не двигаемся.

Затем он медленно выходит, и я падаю на матрас, совершенно обессиленная. Простыни прохладны на моей разгорячённой коже, и я ощущаю следы нашей близости между бёдер — его семя уже начинает вытекать.

Я смутно осознаю, что он куда-то уходит, покидает кровать, а потом возвращается с чем-то тёплым и влажным. Полотенце, видимо. Он осторожно вытирает меня между бёдер.

Я шиплю, когда ткань касается чувствительной кожи.

— Больно? — его голос теперь звучит мягко.

— Немного, — отвечаю я, всё ещё задыхаясь.

Он снова проводит полотенцем и замирает:

— У тебя немного крови.

Я знала, что такое может быть. Думала, может, опыт с вибратором как-то подготовит меня, но член этого мужчины буквально разорвал меня. И всё же есть что-то уязвимое в том, чтобы услышать, как он это произносит, — в осознании, что моё тело помечено, изменено, навсегда.

Навсегда.

— Это нормально, — с трудом выговариваю я. — Для… для первого раза.

— Я знаю, — говорит он с мягкой, ироничной улыбкой — такой, что ясно: у него более чем достаточно опыта в этом вопросе, но он не собирается рассказывать, скольких женщин лишил невинности до меня.

Он заканчивает вытирать меня с мучительной нежностью, затем отбрасывает ткань в сторону и заключает меня в свои невероятно сильные объятия.

— Просто жаль, что я причинил тебе боль.

— Ты не причинил, — я прижимаюсь к его груди, моя голова идеально помещается под его подбородком. Его кожа всё ещё влажная от пота, а сердцебиение под моим ухом постепенно замедляется. — То есть… сначала было немного больно, но это была приятная боль, в хорошем смысле.

«В смысле, который что-то значит», — хочу сказать я, но не хочу выглядеть сентиментальной дурочкой, одной из тех девушек, которые слишком привязываются после того, как с ними случилось это.

— И всё равно, — он прижимается поцелуем к моим волосам — так нежно, что сердце трепещет в груди. — В следующий раз я буду осторожнее.

— Даже не вздумай, чёрт возьми, — я приподнимаю голову, чтобы посмотреть на него. — Я не хочу осторожности. Я хочу тебя именно таким, какой ты есть.

Что-то меняется в его выражении лица — какая-то искренность, от которой сжимается сердце.

— С тобой я такой, — тихо говорит он. — Да поможет тебе Бог, но у тебя теперь есть я.

И именно в этот момент я начинаю плакать по-настоящему.

Это не изящные, трогательные слёзы — нет, это безобразный, надрывный плач, я так не плакала с самого детства. Всхлипы сотрясают всё тело, слёзы ручьями стекают по лицу прямо ему на грудь. Я в ужасе и полном смятении, но не в силах остановиться, теряю контроль над собой. Плечи дёргаются, из носа течёт, и я чувствую себя жалкой, совершенно разбитой.

— Эй, тише, тише, — он чуть шевелится подо мной и бережно обхватывает моё лицо ладонями. — Что случилось? Слишком много всего? Я… сделал что-то не так?

— Нет, — я мотаю головой, а слёзы всё бегут и бегут, и от этого я чувствую себя ещё глупее. — Нет, дело не в этом… Ты ни в чём не виноват.

— Тогда в чём же, дорогая? Расскажи мне.

Как мне это объяснить? Как сказать ему, что целых пятнадцать лет я была уверена: со мной такого никогда не случится? Что всякий раз, когда мне кто-то становился дорог, я вынуждена была отталкивать его — потому что желать кого-то означало подвергать смертельной опасности, а любое прикосновение могло обернуться гибелью? Что больше половины своей жизни я жила с убеждением, будто я — чудовище, которого никто не сможет обнять, которого никто не захочет по-настоящему, с которым никто не решится быть?

Сколько раз я твердила себе, что всегда, вечно буду одна…

— Я никогда… — я икаю, пытаясь выдавить слова сквозь рыдания, — …ни с кем… не могла…

Слова не идут, но он, кажется, всё равно понимает — хотя, чёрт возьми, он никак не может знать всей правды. И даже если бы знал, всё равно не смог бы понять, каково это — быть мной.

— Тш-ш, — он притягивает меня ближе, укладывает мою голову себе под подбородок. — Я с тобой. Ты в безопасности.

А потом он делает то, что окончательно разбивает мою оборону.

Он наклоняется и слизывает слезы с моих щек мягкими, теплыми движениями языка, ловя каждую каплю. Соль моей печали оседает на его губах, впитывается в него. Это странно, до невозможности интимно и невыносимо нежно — и от этого я плачу ещё сильнее, хотя в груди что-то тёплое расцветает. Эти слёзы должны быть отравой, а он пьёт их, словно противоядие.

— Я не знаю, как это делать, — шепчу я, когда рыдания наконец сходят на всхлипы, а затем и на тишину. — Не знаю, как быть такой.

Скрытые смыслы в словах осыпаются вокруг нас, словно снег.

— Быть какой? — спрашивает он.

— Мягкой, — слово звучит чуждо. — Уязвимой. Что бы это ни было.

— Это, — медленно произносит он, — два человека, которые, возможно, совершают ужасную ошибку, — его руки крепче сжимают меня. — Но мне не хочется сейчас об этом беспокоиться. А тебе?

Я знаю, что должна беспокоиться. О задании, о предупреждениях Кэт, обо всём, чем рискую, лёжа в этой постели с этим мужчиной, — моё тело всё ещё ноет от отпечатка его тела, а сердце творит опасные, глупые вещи, на которые я ему никогда не давала разрешения.

— Нет, — признаюсь я. — Думаю, мне тоже всё равно.

Он нежно улыбается, уткнувшись в мои волосы.

— Хорошо. Значит, мы за одно, — пауза. — Тебе лучше сходить в туалет.

Я резко откидываю голову и смотрю на него с недоверием:

— Прошу прощения?

— Так надо делать после секса, — говорит он совершенно серьёзно. — Помогает предотвратить инфекции мочевыводящих путей.

Я на мгновение замираю, вглядываясь в его предельно серьёзное лицо, — а потом разражаюсь смехом. Как этот мужчина может быть генетически усовершенствованным суперсолдатом, который перепрыгивает высотные здания одним махом, при этом доводить меня до беспамятства в постели и заодно рассказывать, как предотвратить инфекции мочевыводящих путей, — уму непостижимо.

— Где, во имя всего святого, они тебя нашли?

Он пожимает плечами:

— На Диком Западе.

Хихикая, я выбираюсь из кровати и направляюсь в его просторную, похожую на спа-салон ванную, чтобы сделать свои дела. Когда я смотрю на своё отражение в зеркале, мне кажется, будто я не узнаю человека, глядящего на меня в ответ. И дело не только в том, что я выгляжу совершенно разбитой — так оно и есть, — я привыкла выглядеть по-разному для каждой миссии: это способ убедиться, что у меня нет какой-то одной, постоянной версии себя. Сейчас же я вижу новую версию Мии — возможно, первый за долгое время проблеск моего настоящего «я», того, что я так долго прятала глубоко внутри.

Что ещё откроет во мне этот мужчина?

Закончив, я босиком прохожу через спальню, любуясь видом его великолепного тела на кровати — все эти чёткие линии и рельефные мышцы занимают так много места, простыни небрежно обвивают его бёдра и ягодицы, словно скульптура, ждущая, когда её раскроют. Он одаривает меня ленивой полуулыбкой, глаза едва приоткрыты, и подзывает меня пальцем.

Я опьянена. Совершенно опьянена, как школьница.

Ну и возбуждена, конечно, тоже.

Забираюсь обратно в кровать и прижимаюсь к нему. Мы лежим в тишине какое-то время: его сердцебиение ровно отдаётся у моего уха, пальцы вырисовывают абстрактные узоры на моей коже. Простыни под нами испорчены — из-за пота и… прочего, — и завтра я точно буду чувствовать боль. Я уже ощущаю приятную ломоту между бёдер, лёгкое жжение от того, как он растянул меня. Мышцы тяжёлые, опустошённые, а в тех местах, где я никогда прежде ничего подобного не чувствовала, пульсирует приятная боль.

— Останься, — наконец шепчет он. — Сегодня. Этой ночью. Останься со мной.

Мне следовало бы сказать «нет», создать дистанцию между собой и этим мужчиной, который так полностью меня раскрывает.

— Хорошо, — вместо этого шепчу я. Вот и весь мой самоконтроль.

Его руки сжимаются крепче, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись в мои волосы.

Я в огромных неприятностях.