ГЛАВА 13

МИЯ

Кажется, надеть это платье было ошибкой.

Я стою перед зеркалом в отеле в одних лишь трусиках, прижимая красный шелк к телу и гадая, о чем я, черт возьми, думала, когда его покупала. Вырез кажется глубже, чем мне помнилось, на спине ткани практически нет, и оно будет облегать каждый изгиб так, словно его нанесли на кожу краской. Это платье из разряда тех, что требуют внимания, — полная противоположность всему, чего должен делать шпион.

— Ты странно дышишь, — раздается голос Байо у меня в ухе. — Что происходит?

— У меня кризис.

— В связи с чем?

— Из-за этого дебильного платья, — я поворачиваюсь боком, изучая свое отражение. — Думаю, это чересчур. Да. Это перебор.

— Опиши мне его.

— Красное. Шелковое. Сиськи будет видно. Спины почти нет. Под него точно не наденешь ни белья, ни лифчика, — я медлю. — Выглядит так, будто я пытаюсь кого-то соблазнить.

— А разве нет?

У меня нет ответа на этот вопрос.

Последние несколько дней слились в сплошное пятно из разведданных и неразберихи. Данные с объекта в Куинсе тяжелым грузом осели в моей голове. Журналы подопытных с таким процентом неудач, что у меня внутри всё переворачивается; фразы вроде «нейронная деградация» и «фрагментация сознания» звучат скорее как фрагменты из фильма ужасов, чем как описание генетического усовершенствования. И Капур. «Доступ аннулирован. Инцидент с Капуром. См. секретный файл». Он что-то нашел. За что его убили.

А еще это соревнование с Парагоном. На прошлой неделе я стояла в той толпе и смотрела, как Авангард превозмогает свои пределы, видела, как он вырвал победу с преимуществом всего в три чертовых секунды у той машины в черной броне. Я буквально растаяла от той искренней улыбки, которую он подарил мне, когда приземлился.

Затем я оказалась в пентхаусе Авангарда, он приготовил мне сэндвичи с сыром, а я назвала его Нейтом, и он не стал меня поправлять. Может, потому что он был занят — буквально собирался спрыгнуть со своего балкона, но всё же.

То, что я не могу перестать думать о нем даже тогда, когда должна думать о задании, начинает немного беспокоить.

— Надень платье, Мия Бакстер, — мягко говорит Байо. — Ты купила его не просто так. У тебя есть работа.

Я киваю, натягиваю шёлк на бедра, продевая руки в тонкие бретельки. Ткань приятно холодит кожу, шелестя по телу, пока я поправляю вырез, снимаю трусики, чтобы они не проступали под тканью, и разглаживаю юбку.

Женщина, смотрящая на меня из зеркала, кажется незнакомкой: лишь изгибы и обнаженная кожа, а красный шелк ловит свет, словно жидкое пламя. Мои ключицы выглядят острыми, шея — невозможно длинной, серьги сверкают. Платье с открытой спиной от плеч до поясницы, обнажает золотистую кожу, что кажется почти непристойным.

Я выгляжу опасно. Выгляжу как женщина, которая хочет, чтобы её заметили.

Я хочу, чтобы заметил именно Авангард.

Сажусь за туалетный столик и принимаюсь за прическу, укладывая волосы в элегантный хвост — на это уходит слишком много времени и слишком много невидимок. Несколько прядей выбиваются, обрамляя лицо и смягчая строгость образа. Затем макияж — неброский, за исключением губ, которые я крашу в тот же красный цвет, что и платье. Не то чтобы я собиралась кого-то целовать.

— Кэт уже на позиции, — сообщает мне Байо через серьги. — Помни, она — Елена Варга, фотограф-фрилансер, документы достал я, ваш покорный слуга. У нее тоже есть связь — по отдельному каналу, но я отслеживаю оба. Она будет тебя слышать, но как только ты отключишь меня, ты отключишь и её.

— Хорошо. — Я встаю, в последний раз проводя ладонями по бедрам. Шелк струится под пальцами, прохладный и скользкий. — Есть новости по данным «Прометея»?

— Всё еще расшифровываю секретные файлы, но то, что мы получили на данный момент… — он медлит. — Это ужасно, Мия. Что бы они там ни затеяли, это уже не просто «усовершенствование». И есть упоминание о чем-то под названием «Пятая фаза» — датировано 2038 годом. Тот же год, когда Авангард впервые предстал перед публикой.

— Копай дальше, — отвечаю я. — Посмотрим, что мне удастся разузнать сегодня вечером.

На прикроватной тумбочке вибрирует телефон. Я пересекаю комнату, чтобы проверить сообщение; каблуки с каждым шагом утопают в мягком ворсе ковра.

Авангард прислал сообщение:

| Я внизу. Не торопись.

Несмотря ни на что — ни на задание, ни на разведданные, ни на растущую уверенность в том, что мои чувства к Авангарду граничат с непозволительными, — я не могу сдержать улыбку. Не могу ничего поделать с тем, что в животе всё порхает, словно там заперли стаю бабочек.

— Авангард здесь, — говорю я Байо. — Перехожу в режим односторонней связи.

— Принято. Мы будем слушать. И, Мия?

— Да?

— Будь осторожна. На этом приеме будет полно монстров. И зачастую они носят самые дорогие костюмы.

— Поняла. — я поворачиваю правую серьгу. Отныне он может меня слышать, но я его — нет, пока не найду достаточно уединенное место подальше от ушей Авангарда, чтобы рискнуть снова открыть канал.

Я беру клатч, в последний раз бросаю взгляд на свое отражение и направляюсь к лифту.

Когда выхожу на улицу, у обочины ждет «Меридиан» — стремительный и невероятный, парящий в метре над асфальтом благодаря технологиям гравитации. Ночной воздух кажется колким на моих обнаженных плечах, по рукам бегут мурашки, и я внезапно остро осознаю, насколько открыто мое платье. Швейцар провожает меня долгим взглядом. Какая-то женщина на тротуаре буквально застывает на месте, уставившись на меня. Мне приходится имитировать уверенность, но, кажется, это работает.

Дэнни, помощник Авангарда, стоит у машины в шоферской форме, и при виде меня его брови взлетают вверх.

— Твою же мать, — выдыхает он.

— Это в хорошем смысле или в плохом?

— Это в смысле «охринеть можно», — он с пафосом открывает заднюю дверь и одаривает меня лукавой усмешкой. — Босс просто голову потеряет.

Надеюсь на это.

Я ныряю на заднее сиденье, стараясь не зацепить шелк, и вот он.

Босс.

Авангард.

Я скольжу на сиденье рядом с ним; его широкая, внушительная фигура занимает почти всё пространство в просторном салоне, и внезапно у меня перехватывает дыхание — словно он слишком близко и стены вокруг начинают на меня давить.

Масла в огонь подливает то, что он выглядит дьявольски соблазнительно.

Смокинг сидит так, словно его шили прямо на нем: черная ткань туго облегает эти невероятные плечи, ослепительно белая рубашка оттеняет кожу на шее, а черный галстук-бабочка каким-то образом делает его одновременно и элегантным, и опасным. Темные волосы зачесаны назад, борода аккуратно подстрижена, и когда его взгляд останавливается на мне, глаза на мгновение расширяются, а затем темнеют — и от этого внизу живота разливается жар.

— Господи Иисусе, — выдыхает он.

— Это комплимент или молитва?

— И то, и другое, — отвечает он, и его голос становится томным. Его взгляд медленно и намеренно скользит по моему телу, задерживаясь на декольте так, что мои соски твердеют под шелком. Я вижу, как он сглатывает, как напрягаются его челюсти, как его пальцы впиваются в собственные бедра, словно он физически сдерживает себя, чтобы не потянуться ко мне. — Я думал, ты журналистка, но оказывается, ты пытаешься меня убить, верно?

— Если бы я хотела тебя убить, ты был бы уже мертв.

Слова звучат резко — и слишком близко к правде, — но он лишь смеется, низко и хрипло, пока Дэнни усаживается на водительское место и плавно поднимает нас в небо.

Это ощущение всё еще кажется странным — мгновение невесомости, город, уходящий вниз, словно сон. Я вцепляюсь в край кожаного сиденья, пока под нами расстилается Манхэттен. Эмпайр-стейт-билдинг проплывает справа от нас, так близко, что я вижу туристов на смотровой площадке, которые тычут в нашу сторону пальцами.

— Я мог бы и сам доставить тебя по воздуху, — говорит Авангард. — Было бы быстрее.

— И испортить мне прическу? Нет уж, спасибо.

— Твои волосы выглядят… — его голос затихает, взгляд цепляется за мою обнаженную шею, за ямку у горла. Я вижу, как он облизывает губы. — Да. Давай не будем её портить.

Машина тихо гудит, окутывая нас коконом из кожи и неброской роскоши. Сиденья под моими бедрами теплые — подогрев спасает от осенней прохлады. Сквозь тонированные стекла огни города рисуют на лице Авангарда сменяющиеся узоры — золотые, синие, красные.

— Ты притихла, — говорит он спустя мгновение, хотя это не особо помогает разрядить обстановку, по крайней мере, для меня.

— Просто задумалась.

— О чем?

О данных, которые расшифровывает Байо. О секретном файле Капура. О том, знаешь ли ты, что на самом деле творят твои создатели в «Глобал Динамикс», или ты просто очередная жертва того кошмара, который они воплощают в жизнь.

Я думаю о том, как сильно хочу коснуться тебя, и о том, как отчаянно хочу, чтобы ты коснулся меня.

— О том, как я буду объяснять своему редактору, почему иду на президентский благотворительный прием в качестве твоей спутницы, а не освещаю его объективно.

Он натянуто улыбается.

— Скажи им, что это журналистика погружения. Глубокое внедрение. Попытка прочувствовать историю изнутри.

— Так вот что это такое?

— Я не знаю, что это. — Его голос теперь звучит тише, в нем больше нет ни следа флирта. Он слегка наклоняется ко мне, его пристальный взгляд пригвождает меня к месту, и мне кажется, что я не могу дышать. — А ты знаешь?

Вопрос повисает между нами, тяжелый от всего того, что остается невысказанным. Я смотрю на него — на этого человека, который заставляет меня чувствовать то, что я пятнадцать лет училась подавлять, — и чувствую, как дрожат мои тщательно выстроенные стены.

— Нет, — признаюсь я. — Не знаю.

В его лице что-то мелькает. Облегчение, возможно, или узнавание. Словно он потерян так же, как и я, и так же напуган тем, что назревает между нами.

Потому что между нами ведь что-то происходит, не так ли?

Или это только у меня в голове?

Боже, пожалуйста, пусть это будет только в моей голове. Так было бы гораздо проще.

Словно услышав мои мысли, он протягивает руку и берет мою ладонь в свою.

От этого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд: его ладонь, теплая и грубая, прижимается к моей, а пальцы переплетаются с моими с нежностью, которая кажется невозможной для существа такой силы. Он ничего не говорит. Он просто держит меня за руку в темноте, пока город мерцает огнями, а Дэнни ведет нас навстречу тому, что готовит этот вечер.

«Это ни к чему хорошему не приведет, Мия», — говорю я себе. «Отпусти его руку. Ему не следует держать тебя за руку по целому ряду причин, и ни одна из них не сулит ничего доброго».

И все же я не могу.

Не хочу.

Когда в последний раз кто-то, черт возьми, просто держал меня за руку?

Метрополитен-музей вырастает перед нами, словно храм богатства и власти, его величественный фасад ярко освещен на фоне ночного неба. Красная ковровая дорожка стекает по ступеням, точно кровь, в окружении фотографов, охраны и тех самых бархатных канатов, что отделяют значимых людей от невидимок.

У меня всё сжимается внутри, когда Дэнни опускает «Меридиан», плавно приземляя его у обочины. Сквозь тонированные стекла я вижу «строй», через который нам придется пройти: вспышки камер, крики репортеров, сотни глаз, готовых зафиксировать каждое наше движение.

— Готова? — спрашивает Авангард.

— Черта с два, — выдыхаю я, чувствуя, как учащается пульс. Байо наверняка это фиксирует и гадает, что происходит.

— Хорошо. Я тоже, — он один раз сжимает мою ладонь и отпускает ее. — Держись рядом, дорогая.

«Дорогая». Если бы я так не нервничала, я бы растаяла от этого его образа «бывалого ковбоя», который внезапно проступил в нем.

Дэнни открывает дверь, и Авангард выходит первым, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Шум толпы нарастает — приветственные крики, визги, его имя выкрикивают со всех сторон. Он оборачивается и протягивает мне руку; я принимаю её, позволяя ему помочь мне выйти из машины с грацией, которой на самом деле не чувствую, стараясь плотно держать колени вместе, чтобы не выставить себя в непристойном виде.

Холодный воздух мгновенно ударяет по обнаженной коже — колкий и резкий, он вызывает мурашки на руках и спине. Я вздрагиваю как раз в тот момент, когда взрываются вспышки камер, и внезапно перестаю чувствовать что-либо, кроме слепящей атаки — вспышка за вспышкой.

— Авангард! Сюда!

— Кто эта женщина?

— Это ваша девушка?

— Это та самая журналистка?

— Улыбнитесь нам!

Рука Авангарда ложится на мою поясницу — теплая ладонь к обнаженной коже, сильные пальцы властно прижаты к позвоночнику, — и это прикосновение становится моей опорой. От его руки исходит жар, прогоняющий холод и заставляющий меня остро чувствовать каждый дюйм его кожи.

— Просто продолжай идти, — шепчет он, склонившись к моему уху. — Не смотри на них. Смотри на меня.

Я поднимаю на него взгляд.

Эти васильково-синие глаза, спокойные и уверенные, прикованы к моему лицу, словно я — единственный человек в мире, словно кричащей толпы, вспышек камер и хаоса вокруг просто не существует.

— Вот так, — тихо произносит он. — Именно так. Смотри под ноги.

Мы вместе идем по красной дорожке, и его рука ни на секунду не покидает моей спины. Я чувствую исходящее от него тепло сквозь тонкое платье, вдыхаю его парфюм — кедр, сандал и что-то еще более мужественное — при каждом вдохе. Шелк шелестит по моим бедрам при каждом шаге, и я отчетливо осознаю, какую картину мы собой представляем. Золотой мальчик Америки и девушка в красном.

Если бы они только знали, кто я на самом деле, что Мии Бакстер не существует, и всё это — лишь грандиозная ложь…

Внутри торжество напоминает лихорадочный сон о богатстве и власти.

С потолков высотой в три этажа свисают хрустальные люстры, рассыпая блики света по мраморным полам и позолоченным колоннам. Официанты в белых перчатках разносят бокалы с шампанским и канапе, оформленные как произведения искусства. В углу струнный квартет исполняет что-то классическое, но музыку почти заглушает гул разговоров и смеха — звуки элиты, поздравляющих самих себя с тем, что они пережили социальный коллапс, которому сами же и поспособствовали.

Я беру бокал с проходящего мимо подноса и делаю долгий глоток, ощущая как пузырьки шипят на языке. Напиток холодный и терпкий, и хотя это платье стоило недешево, я готова поспорить, что эта бутылка дороже всего моего наряда.

— Не увлекайся, — бормочет Авангард. — Впереди долгая ночь.

— Я умею пить шампанское.

«Ты даже не представляешь, насколько».

— Не сомневаюсь. — Его рука всё еще на моей спине, большой палец скользит по коже туда-сюда, из-за чего мне становится крайне трудно сосредоточиться. Когда в последний раз кто-то касался меня вот так — и это не было «медовой ловушкой»?

И тут же я получаю напоминание, словно пощечину ледяной водой: это ведь и есть «медовая ловушка». Просто другого рода.

— Я просто хочу потом потанцевать, — добавляет Авангард.

Мое сердце замирает вопреки здравому смыслу.

— Значит, я танцую с тобой?

— Со мной, и только со мной.

Уверенность в его голосе должна бы меня раздражать, не говоря уже о его собственнических замашках. Вместо этого по моей спине пробегает дрожь, которую я изо всех сил стараюсь подавить.

Я окидываю взглядом зал, фиксируя лица и расстановку охраны, в то время как всё моё тело буквально гудит от осознания близости мужчины рядом со мной. Президент Елена Васкес принимает гостей у главного входа — это женщина за пятьдесят, элегантная, вся в темно-синем, её улыбка теплая и отработанная до автоматизма, пока она движется вдоль бесконечной очереди. Она была лицом сопротивления в «Мрачное десятилетие», прокурором, возбуждавшим дела против худших преступников. А теперь она пожимает руки тем самым корпоративным спонсорам, что финансировали тот кошмар.

Та же коррупция, только в другой упаковке. Если бы это не было так типично, я была бы разочарована.

Неподалеку находится Конрад Марш, прилизанный хорек в костюме, который слишком громко смеется над чем-то, что сказал седовласый сенатор. Рядом с ним, в инвалидном кресле, которое толкает молчаливая медсестра, сидит Элрон Мастерс.

Основатель «Глобал Динамикс» выглядит так, будто его скоро в гроб положат: девяносто с лишним лет злобы, втиснутые в иссохшее тело, кислородная трубка в носу, покрытые пятнами руки вцепились в подлокотники кресла. Он построил империю на технологиях слежки, роботах с ИИ и военных контрактах. Он спонсировал политиков, которые демонтировали демократию. И вот он здесь — его катают, словно любимого дедушку, а не монстра, коим он является на самом деле.

Шампанское внезапно кажется мне кислым.

— Ты снова делаешь это, — говорит Авангард.

Я вскидываю брови, глядя на него:

— Что «это»? У меня есть какая-то привычка?

— Тот самый взгляд, когда ты смотришь на кого-то так, словно просчитываешь, как именно его уничтожить.

Я заставляю выражение своего лица смягчиться.

— Должно быть, я первая настоящая журналистка, которую ты встретил. Мы на всех так смотрим.

— М-м-м, — его голос звучит неубежденно. — Пойдем. Есть люди, с которыми мне нужно поздороваться, а значит, есть люди, к которым тебе придется проявить притворную симпатию. Ты ведь умеешь это, верно? Притворяться?

Я на мгновение замираю, глядя на него и гадая, что именно он имел в виду под этими словами, но он уже «надевает» на лицо свою привычную улыбку супергероя.

Он ведет меня сквозь толпу, его рука ощущается как постоянное давление на моей спине. Люди оборачиваются, чтобы поглазеть на нас: женщины в дизайнерских платьях, мужчины в смокингах — все они следят за нашим продвижением с едва скрываемым любопытством.

«Кто она такая?»

«Где он её нашёл?»

«Что на ней надето?»

«Это винтаж от Валентино? Нет, постойте, это же масс-маркет».

Я почти физически слышу, как рождаются сплетни и составляются посты для соцсетей. К завтрашнему дню моё лицо будет повсюду. Новая пассия Авангарда. Журналистка, которой каким-то образом удалось подцепить Героя Америки. Путь от молочных коктейлей до президентских приемов.

Моя легенда вот-вот подвергнется куда более пристальному изучению, чем я рассчитывала.

— Расслабься, — шепчет Авангард. — У тебя такой вид, будто ты стоишь перед расстрельной командой.

— Возможно, так и есть.

— Если кто-то в тебя выстрелит, я поймаю пулю, — его большой палец выводит очередной круг на моем позвоночнике. — Это, можно сказать, моя фишка.

Несмотря ни на что, я смеюсь, и при этом звуке что-то в его выражении лица смягчается. Его ответная улыбка кажется искренней, возникает мимолетное чувство, будто мы заодно, хотя он посещает такие мероприятия каждую неделю и ничто из этого его ни капли не смущает.

Его вообще что-нибудь может вывести из равновесия?

Думаю, его прошлое. То место, из которого он продолжает бежать.

Мы вместе обходим зал, пожимаем руки и ведем светские беседы с сенаторами, спонсорами и руководителями технологических корпораций, чьи имена я заношу в память для последующего анализа. Авангард очарователен и радушен, он идеально играет свою роль, но я замечаю, что его улыбка никогда не доходит до глаз, а рука ни разу не покидает моей спины — словно он боится, что я исчезну, если он перестанет меня касаться. Мне кажется, что его рука — это редкое, чудесное прикосновение — единственное, что удерживает меня на ногах, хотя от него же у меня и подгибаются колени.

Меня представляют как Мию Бакстер, журналистку из «Вентедж» столько раз, что слова начинают терять смысл. Все хотят знать, как мы познакомились, как долго встречаемся, серьезно ли это. Кажется, никого не устраивает официальная версия о том, что я просто журналистка, а он — герой моей статьи, но я ухожу от ответов с привычной легкостью. В то же время мой шпионский мозг фиксирует всё: кто с кем говорит, какие беседы затихают при нашем приближении, и те тонкие подводные течения власти и союзов, что бурлят под этой блестящей поверхностью.

На другом конце зала я замечаю женщину с камерой, лавирующую в толпе. Мелированные волосы, славянские черты лица и бейдж прессы, удостоверяющий, что перед нами — Елена Варга.

Кэт.

Наши взгляды встречаются лишь на долю секунды. Она едва заметно кивает — «я тебя вижу, я в деле» — и тут же растворяется в толпе.

Затем я замечаю мужчину, за которым охотился её объектив.

Крупный, лысый, лет пятидесяти, сложенный как кирпичная стена, со шрамами на костяшках пальцев и лицом, будто высеченным из гранита, правда, скульптор явно допустил пару досадных промашек в процессе работы. Он о чем-то шепчется с Конрадом Маршем, склонившись к нему вплотную, и есть в этом человеке нечто такое, от чего мои инстинкты начинают вопить. Он здесь чужой — слишком грубый, чересчур настороженный, переполненный внутренним презрением ко всем присутствующим, которое он скрывает еще хуже, чем я.

Мне нужно выяснить, кто он такой.

— Отлучусь в дамскую комнату, — говорю я Авангарду. — Дашь мне пять минут?

Похоже, он хочет возразить — или пойти за мной, — но в итоге просто кивает.

— Не задерживайся. Стервятники уже кружат рядом.

Он прав. Я кожей чувствую взгляды со всех сторон — местная знать пытается понять, кто я такая и как сюда попала.

Я ускользаю от него и пробираюсь сквозь толпу, внезапно почувствовав холод без тепла его руки на моей спине.

Дамская комната оказывается святилищем из мрамора и золота, и — о блаженство — она совершенно пуста. Я запираюсь в кабинке, прижимаюсь лбом к двери и издаю долгий, дрожащий выдох.

Это было слишком. Черт возьми, это просто чересчур. До этого момента я и не осознавала, насколько изголодалась по простому человеческому теплу, и от этой мысли мне хочется плакать.

Соберись. Поговори с Байо.

Я снова глубоко вдыхаю и поворачиваю серьгу.

— Байо. Докладывай, — шепчу я. Я понимаю, что Авангард вряд ли расслышит мой шепот из туалета сквозь шум гала-вечера, но всё равно стараюсь говорить как можно тише.

— Ты отлично справляешься. Тут полно крупных игроков.

— Да. Например, тот здоровяк. Кэт его фотографировала. Кто он?

— Я прогнал его фото по базе. Его зовут Виктор Козлов. Его прозвище — Мясник.

Это имя мне ни о чем не говорит.

— И кто он такой?

— Изначально — русская мафия. Сейчас заправляет собственной организацией: торговля людьми, оружие, наркотики. Использует гравитационные технологии для по-настоящему грязных дел, — пауза. — Мия, если Козлов на президентском приеме жмет руку Конраду Маршу, то всё это гораздо серьезнее, чем мы думали.

Торговля людьми. «Глобал Динамикс». Файлы «Прометея» с их ужасающей статистикой неудач и разговорами о нейронной деградации.

Во что же, черт возьми, я ввязалась?

— Не спускайте с него глаз, — говорю я. — Кэт, ты ведь слышишь меня? Фиксируй каждого, с кем он заговорит.

— Она уже в деле, — говорит Байо. — Ты как там, держишься?

Я вспоминаю руку Авангарда на своей спине. То, как он на меня смотрит. То, как мое тело откликается на его прикосновения — словно оно всю жизнь ждало кого-то, кто не умрет от моего поцелуя, хотя я и знаю, что это невозможно.

— Я справляюсь.

— Настолько всё плохо, да?

— Заткнись, Байо.

Я делаю вдох, выпрямляю спину, отключаю связь поворотом серьги и выхожу обратно в зал.

Авангард ждет именно там, где я его оставила; в руке у него бокал виски, а глаза находят меня в другом конце помещения в то же мгновение, как я появляюсь. В выражении его лица сегодня появилось что-то новое — напряжение, которого не было раньше. Это едва сдерживаемый голод, и я ненавижу то, как сильно мне хочется сорвать этот поводок, даже если это, скорее всего, закончится его гибелью.

Он наблюдает за моим приближением так, словно я — единственный человек в зале, а все остальные — президент, монстры в дорогих костюмах — просто перестали существовать.

— Ты что-то припозднилась, — говорит он, когда я подхожу к нему.

— Там была очередь.

— Неужели? — мое сердце пропускает удар. Он ставит бокал и делает шаг навстречу, подходя так близко, что я чувствую исходящий от него жар и вдыхаю этот пьянящий аромат кедра и его кожи. — Ты пряталась.

— Я не прячусь.

— Нет? — его рука находит мою талию. — Тогда потанцуй со мной.

— Попроси вежливо.

— Пожалуйста, дорогая, могу я пригласить тебя на танец?

Я усмехаюсь и киваю. Честно говоря, я просто рада, что он ничего не заподозрил.

Струнный квартет играет что-то более медленное — вальс, который плывет по залу, точно дым. Другие пары выходят на середину, покачиваясь в такт с той нарочитостью, которая свойственна богачам на подобных приемах. Но когда Авангард притягивает меня к себе, в этом нет ни капли притворства.

Его ладонь скользит вверх по моей спине, плотно прижимаясь к обнаженной коже и оставляя за собой огненный след. Другой рукой он перехватывает мою ладонь и кладет ее себе на плечо, направляя меня так уверенно, будто делал это тысячу раз. И вот мы уже кружимся — раз-два-три, раз-два-три — и я забываю, как дышать.

Везде, где мы соприкасаемся, я чувствую его тепло. Нет, жар. Его грудь прижата к моей, его бедро задевает моё сквозь шелк, а ладонь накрывает мою поясницу, словно он заявляет на меня свои права. Я чувствую дремлющую в нем силу, едва сдерживаемую, и почти уверена, что он хотя бы немного возбужден, потому что ощущаю его эрекцию у своего бедра.

У меня чуть ли не текут слюнки.

Боже, Мия, тебя пора сдавать в полицию нравов за такие мысли.

— Ты весь вечер чем-то отвлечена, — тихо говорит он, обжигая дыханием мой висок. Так близко, слишком близко. — Смотришь на кого угодно, только не на меня.

— Это моя работа.

— Нет. Я — твоя работа. Твоя работа — брать у меня интервью. Писать обо мне. — Он притягивает меня ближе, теперь мы соприкасаемся всем телом, и я чувствую его сердцебиение у своей груди, ровное и медленное, в отличие от моего собственного бешеного пульса. — Так почему же мне кажется, будто ты расследуешь нечто совершенно иное?

Всплеск паники прошибает меня насквозь, но я сохраняю ровный голос:

— И кто же, по-твоему, я такая?

Он не отвечает сразу. Просто держит меня, ведя в танце с легкостью, говорящей либо о дорогих уроках, либо о природной грации — а скорее, и о том, и о другом сразу. Возможно, когда его тело подвергали генетическим изменениям, чувство ритма вшили ему прямо в кости. Музыка вокруг нас нарастает, скрипки взмывают к чему-то щемящему и прекрасному, и я внезапно осознаю, как много людей смотрят на нас, как много камер могут запечатлеть этот момент.

Насколько же полностью я потеряла контроль над ситуацией.

Слава богу, здесь Кэт — она заметит то, что я упускаю из-за собственной слабости.

— Я думаю, — наконец произносит он, и его губы едва касаются моего уха, — что ты — самая опасная женщина в этом зале.

Мне следовало бы отшутиться, перевести всё в шутку, уклониться, сделать любую из сотни вещей, которых требует моя подготовка.

Вместо этого я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на него — на мою цель.

— Возможно, так и есть.

Его глаза темнеют. Его рука на моей талии сжимается крепче, притягивая меня еще ближе — невозможно близко, — и теперь уже нельзя не заметить, насколько он, черт возьми, возбужден; он настолько тверд, что у меня перехватывает дыхание.

А где-то на другом конце зала Виктор Козлов поднимает бокал за Конрада Марша, пока в тени щелкает камера Кэт.

ГЛАВА 14

МИЯ

Музыка сменяется чем-то более медленным, более интимным, и Авангард притягивает меня еще ближе. Я чувствую его всем телом: его грудь, бедра, эрекцию, упирающуюся мне в бедро. Мое сердце колотится так громко, что я уверена — с его обостренными чувствами он это слышит.

— Чего ты от меня хочешь? — слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Он не колеблется.

— Тебя, — его голос звучит низко и хрипло. — Я хочу тебя, дорогая. Каждой частичкой своей души.

В моей груди что-то содрогается — что-то, что я держала под замком пятнадцать лет, а может, и всю свою жизнь.

Его голова склоняется к моей, эти голубые глаза темнеют, и я осознаю с внезапным, кристально чистым ужасом, что он собирается меня поцеловать. Прямо здесь. На глазах у всех. Перед фотографами, политиками и монстрами.

И тогда он упадет замертво.

Я резко опускаю взгляд, разрушая момент, едва не задев лбом его подбородок. Мое дыхание становится коротким и прерывистым.

— Я знаю, что ты тоже этого хочешь, — шепчет он, касаясь губами моих волос. — Я это чувствую.

Конечно, а как иначе. Усиленные чувства. Он, вероятно, чувствует запах моего возбуждения, слышит, как подскакивает мой пульс при каждом его прикосновении. Он точно знает, что со мной делает, и даже не догадывается, что то, чего я хочу, может его уничтожить.

— Это плохая затея, — я отстраняюсь, создавая между нами расстояние в несколько дюймов, которые кажутся милями. — Мне нужно выпить.

Я выскальзываю из его рук и пересекаю танцпол, лавируя между парами, пока не нахожу официанта с подносом шампанского. Хватаю бокал, осушаю его наполовину одним глотком и встаю у мраморной колонны — достаточно далеко от Авангарда, чтобы его сверхслух не уловил шепот.

Поворачиваю серьгу на полный прием.

— Байо, — выдыхаю я, едва шевеля губами. Даже если Авангард меня слышит, он не поймет смысла слов.

— Не оставайся с ним наедине, — голос Байо напряжен и полон тревоги. — Мия, что бы ты ни чувствовала…

Я вижу сквозь толпу приближающегося Авангарда — в его глазах видна хищная сосредоточенность. Отключаю связь прежде, чем Байо успевает закончить, желая лишь одного: чтобы мое сердце перестало биться о ребра, точно табун диких лошадей.

Авангард подходит ко мне и без лишних слов забирает бокал с шампанским, ставя его на проходящий мимо поднос, а затем берет мою руку в свою.

— Пойдем со мной, — его большой палец выводит круги на моей ладони, посылая искры вверх по руке. — Думаю, нам обоим не помешает немного свежего воздуха.

«Не оставайся с ним наедине».

— Авангард…

— Нейт, — поправляет он меня, и от звука его настоящего имени в груди становится больно. — Сегодня я просто Нейт.

Он уже тянет меня к краю зала, к распашным застекленным дверям, ведущим на каменный балкон. Мне стоит воспротивиться, придумать оправдание, заявить, что мне нужно в дамскую комнату, и исчезнуть в толпе. Каждая крупица моей подготовки кричит мне разорвать контакт и бежать.

Но я этого не делаю. Потому что под всеми моими слоями — настоящими и фальшивыми — я всего лишь изголодавшаяся, отчаянно одинокая девчонка, которой навсегда было отказано в том, что значит быть человеком.

Снаружи бодрящая прохлада, но её недостаточно, чтобы привести меня в чувство. Балкон выходит во внутренний дворик, пустой, если не считать подстриженных живых изгородей и фонтана, отключенного на зиму. А за ним, как и всегда, сверкает Манхэттен.

Авангард — Нейт — подводит меня к перилам и поворачивается лицом ко мне. Ветер ерошит его темные волосы, и в лунном свете он выглядит уже не как супергерой или кинозвезда, а как мужчина. Просто мужчина. Тот, кто смотрит на меня так, словно я — ответ на вопрос, который он задавал себе всю жизнь.

— Постарайся не кричать, — говорит он.

— Что…

Его руки обхватывают меня — одна на талии, другая на плечах, — и внезапно земля уходит из-под ног.

Сердце замирает. Опора исчезает, мы выше уже на три метра, шесть, пятнадцать, и я вцепляюсь в него так, будто от этого зависит моя жизнь, потому что — о боже мой — так оно и есть. Город внизу уменьшается, Метрополитен-музей превращается в кукольный домик, Центральный парк — в темный прямоугольник, усеянный огнями фонарей, а мы всё поднимаемся и поднимаемся. Ветер вырывает мои волосы из тщательно уложенного хвостика и уносит шпильки в пустоту.

Я всё-таки вскрикиваю. Совсем чуть-чуть.

— Я держу тебя, — шепчет он мне на ухо, и его руки сжимаются крепче, прижимая меня к себе всем телом. — Я всегда тебя удержу.

Мы летим. По-настоящему. Не в парящей машине, не в самолете, а черт возьми, летим сами по себе: под ногами лишь три сотни метров пустоты, и единственное, что сохраняет мне жизнь, — это человек, прижимающий меня к своей груди.

Это ужасает. Это пьянит. Это самое невероятное из всего, что я когда-либо испытывала.

Город расстилается под нами, точно ночное небо наоборот: проспекты вытянуты в созвездия, здания мерцают, как звезды, а Гудзон и Ист-Ривер — темные галактики, окаймляющие всё это великолепие. Вдалеке я вижу Статую Свободы, крошечную и зеленую, её факел как золотая искорка. Ветер холодный, резкий и не пахнет ничем — просто чистый воздух и абсолютная свобода небес.

И я плачу. Не знаю, когда начала, но слезы текут по щекам, и их тут же слизывает ветер, прежде чем они успевают упасть. И это благословение. Мои слезы могли бы стать смертельными для того, кто несет меня на огромной высоте. Всё это — слишком: высота, скорость, ощущение его тела рядом с моим, невозможная реальность происходящего. Я так долго держала всех на расстоянии вытянутой руки — с тех самых пор, как мой первый поцелуй закончился смертью, — а теперь я в тысяче футов над Манхэттеном, в объятиях человека, за которым должна шпионить. Человека, обладающего такой властью, что он мог бы уничтожить всё, что пожелает.

Никогда еще я не чувствовала себя такой живой.

И такой напуганной.

— Дыши, — говорит Нейт, и я понимаю, что затаила дыхание. — Посмотри на меня. Просто посмотри на меня.

Я отрываю взгляд от головокружительной пропасти и встречаюсь с его глазами — они спокойные, твёрдые, они словно якорь в этом хаосе. Он совсем не боится. Конечно, не боится: для этого его буквально создали.

— Я приземляюсь, — говорит он. — Хорошо?

Я киваю — слов просто не хватает.

Мы медленно снижаемся, город поднимается нам навстречу, и я вижу, как под моими болтающимися ногами возникает крыша — какая-то смотровая площадка, пустая и тихая, с стеклянным ограждением по краям и видом, который, должно быть, стоит целое состояние.

Каблуки касаются бетона, и ноги тут же подкашиваются.

Авангард подхватывает меня, не давая упасть, его ладони такие тёплые.

— Полегче. Подожди секунду.

— Секунду? — пискливо отвечаю я. — Да, конечно. Всего лишь секунда нужна после того, как меня без предупреждения утащили в небо…

— Тебе понравилось.

— Вовсе нет… — я умолкаю: он улыбается мне той самой искренней улыбкой, что преображает всё его лицо, и я вдруг понимаю, что тоже улыбаюсь. Смеюсь — задыхаясь, истерично, так, что даже мне самой этот смех кажется безумным.

— Ладно, — признаюсь я. — Может, чуть-чуть.

Его руки задерживаются на моей талии, пальцы уверенно вдавливаются в кожу, и смех застревает у меня в горле. То, как он на меня смотрит… что-то изменилось. Отполированный супергерой с гала-вечера исчез, а на его месте — нечто более сырое.

Более жадное.

Более неидеальное.

И оттого — более опасное.

Я отступаю, разрывая контакт, и тут же жалею об этом: головокружение накатывает волной. Крыша кренится под ногами, и мне приходится схватиться за стеклянное ограждение, чтобы устоять. Мы так высоко, невероятно, пугающе высоко. Машины внизу похожи на игрушки, люди — на муравьёв, а желудок сжимается, пока мозг пытается осмыслить то, что видят глаза.

— Дыши, — раздаётся голос Авангарда за спиной. Близко. Слишком близко.

Я иду вдоль ограждения, увеличивая дистанцию между нами, и сосредотачиваюсь на виде вместо мужчины. Слева возвышается Эмпайр-стейт-билдинг, его шпиль подсвечен красным и золотым. За ним город раскинулся во все стороны: лес стеклянных башен Мидтауна, тёмный прямоугольник Центрального парка, вода как сверкающая граница. Это одновременно прекрасно и ошеломляюще: вид, от которого чувствуешь себя и крошечной, и бесконечной одновременно. Я пытаюсь сосредоточиться на этом ощущении, на чём угодно, только не на нём.

Но слышу его шаги за спиной. Впервые они напоминают мне о хищнике, выслеживающем добычу и не подозревающем, что та ядовита.

Я продолжаю идти, проводя пальцами вдоль стеклянного ограждения, а он идёт вровень со мной. Не напирает, но и не даёт пространства. Постоянное присутствие за спиной, излучающее жар и намерение — такое, от которого у меня начинается паника.

— Крайслер-билдинг, — глупо произношу я, указывая на арт-деко шпиль. Мне нужно сказать хоть что-то, заполнить это напряжённое молчание. — Всегда хотела рассмотреть его поближе.

— Как-нибудь свожу тебя, — отвечает он.

Его голос низкий, интимный — словно обещание чего-то грядущего. Я невольно вздрагиваю, но списываю это на порыв ветра. Здесь чертовски холодно, хотя тело будто охвачено огнём.

Я заворачиваю за угол смотровой площадки. Он следует за мной. Я чувствую его взгляд — он скользит по моему телу, будто я обнажена, оставляя за собой огненные следы. Внезапно я остро осознаю, что на мне даже нет нижнего белья. Я так беззащитна здесь, наедине с ним, в тысяче футов над миром.

Байо, должно быть, там в шоке сидит.

Я останавливаюсь у северного края, вцепляюсь в перила и наконец поворачиваюсь к нему лицом.

Он ближе, чем я ожидала, — настолько близко, что я вижу, как его зрачки расширились, поглотив голубизну радужки. Настолько близко, что замечаю напряжение в челюсти, вижу, как грудь поднимается и опускается в такт тщательно контролируемому дыханию. Он выглядит как человек на грани — будто сдерживается из последних сил, держится за тончайшую нить самоконтроля.

Ненавижу то в себе, что хочет, чтобы эта нить порвалась, — хотя я знаю, что это будет значить для нас обоих.

— Ты следуешь за мной, — говорю я.

— Ты убегаешь, — отвечает он.

— Я не убегаю. Я любуюсь видом.

— И я тоже.

Во рту пересыхает. Я делаю ещё шаг назад и чувствую, как стеклянное ограждение упирается в спину. Дальше отступать некуда. Он приближается — медленно, размеренно, — пока не встаёт прямо передо мной. Так близко, что я ощущаю его запах, чувствую, как от него волнами исходит жар.

«Он может убить тебя», — мелькает мысль. «Может убить раньше, чем ты успеешь что-либо предпринять».

— Нейт, — произношу я его настоящее имя — прерывисто, неуверенно.

— Мия, — он протягивает руку, и я вздрагиваю, но он лишь заправляет прядь растрепанных ветром волос мне за ухо. Его пальцы едва ощутимо, как пёрышко, касаются моей щеки — и я чувствую это повсюду. — Ты дрожишь.

— Мне холодно, — полуправда.

— Прости, я забыл, — говорит он и начинает снимать пиджак. — Вот, позволь мне…

— Нет, — быстро отвечаю я. — Со мной всё в порядке. Пожалуйста. Мне нравится холод.

И последнее, что мне сейчас нужно, — видеть его с ещё одним снятым слоем одежды. К тому же изнутри меня буквально сжигает пламя.

— Нам стоит вернуться, — говорю я. — Люди заметят, что нас нет. Джулия…

— Меня не волнует Джулия.

— Камеры…

— Меня не волнуют камеры, — он упирается рукой в ограждение рядом с моей головой, окружая меня, не касаясь, но оставаясь пугающе близко. — Меня ничего из этого не волнует. Не сегодня.

— Тогда что тебя волнует? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю остановиться.

Вижу, как по его лицу пробегает что-то тёмное — голодное, отчаянное, почти пугающее в своей интенсивности.

— Ты знаешь ответ, дорогая, — произносит он.

Чёрт.

Я ныряю под его руку, вырываюсь и отступаю на несколько футов. Ноги всё ещё подкашиваются: высокие каблуки, головокружение и миллион других чувств смешались воедино — возбуждение, страх и отчаянное, ноющее одиночество, которое я так старательно пыталась похоронить.

Он хочет меня.

Он действительно хочет меня.

И я тоже хочу его, помоги мне Боже. Хочу так сильно, что внутри всё болит — будто меня пронзают сотней ножей.

Но я не могу быть с ним. Не могу быть ни с кем. Это проклятие, с которым я родилась, яд, который моя мать вложила в мою кровь ещё до моего появления на свет.

Один поцелуй — и он умрёт.

Одно мгновение слабости — и я снова стану убийцей. И я знаю: в этом весь смысл. Если я когда-нибудь выясню, что Авангард — не просто тот, за кого себя выдаёт, что он — оружие, способное угрожать человечеству, я должна буду его устранить. Будь то поцелуй или любой другой необходимый способ.

От этого всё становится ещё сложнее.

Я отхожу в противоположный угол крыши и обхватываю себя руками, защищаясь от ветра. Город расплывается перед глазами сквозь ядовитые слёзы, которые я не позволяю себе пролить. Позади снова раздаются его шаги. Он идёт следом. Всегда идёт следом.

— Я не причиню тебе вреда, — тихо говорит он.

«Нет, но я могу причинить вред тебе», — думаю я.

— Я знаю, — отвечаю вслух, хотя часть меня всё ещё в этом сомневается. Я не оборачиваюсь. — Мне просто нужна минута.

— Бери столько времени, сколько нужно, — пауза. — Я никуда не уйду.

Да. Именно этого я и боюсь.

Между нами повисает тишина, наполненная отдалённым шумом уличного движения и шёпотом ветра, пробирающегося между зданиями. Я смотрю на огни Таймс-сквер, пытаясь восстановить дыхание, пытаясь вспомнить, кто я и зачем здесь.

Я — шпион. Он — цель. Главная цель.

Это миссия, а не романтическая история, и любые мои чувства — как и его чувства — не должны ставить её под угрозу.

Я оборачиваюсь: он смотрит на меня так, будто я — нечто, что он так или иначе получит.

— Где мы сейчас? — спрашиваю я. Мне нужно сказать что-то обыденное, что-то, что не признаёт искрящегося напряжения между нами. Я чувствую, что Байо хотел бы это услышать.

— На крыше «30 Рок», — он пожимает плечами, словно в этом нет ничего необычного, словно мы не прилетели сюда по воздуху. Словно он не смотрит на меня так, будто хочет поглотить целиком. — Я иногда прилетаю сюда, когда нужно подумать.

Он нажимает что-то на часах, и через мгновение из крошечных динамиков доносится мягкая, знакомая музыка.

Я моргаю:

— Это… ABBA?

— «The Winner Takes It All», — он протягивает руку, как джентльмен на балу. — Мы не закончили танец на гала. Потанцуем?

— Ты шутишь?

— Я никогда не шучу насчёт ABBA.

Я смотрю на него — этого нелепого, прекрасного, невозможного мужчину — и чувствую, как остатки сопротивления тают.

— Ты хочешь сказать, что американский супергерой, генетически усовершенствованный спаситель человечества, слушает ABBA?

— Это любимая группа моей бабушки, — что-то мягкое мелькает на его лице, делая его моложе. — Марианна. Она была шведкой. Приехала в шестидесятые ребёнком, вышла замуж за моего дедушку, так и не потеряла акцент. Жила в Миннесоте. Она любила включать их пластинки, пока пекла булочки с кардамоном. «Super Trouper», «Voulez-Vous», всё подряд, танцевала по кухне с мукой на фартуке. — Он делает паузу. — Мы редко её видели, и это было обидно. Она была единственным светлым моментом моего детства. Умерла, когда мне было двенадцать.

Это признание звучит нежно на фоне мягкой мелодии. Ещё один кусочек его души, предложенный свободно, не для моей статьи, а для меня одной.

— Кажется, она была замечательной, — тихо говорю я.

— Да, была, — он всё ещё держит руку протянутой и слегка шевелит пальцами. — Так что? Один танец. Без камер, без толпы, без начальников. Только мы.

«Плохая идея, Мия», — вспоминаю слова Байо.

Я беру его руку.

Он притягивает меня ближе, одна рука находит мою поясницу, ладонь тёплая на голой коже. Музыка нарастает — эта ноющая, горько-сладкая мелодия, знакомая по тысячам караоке-баров и свадебных приёмов, — и мы начинаем двигаться. Это не формальный вальс с гала, а что-то более медленное, интимное.

«Победитель забирает всё, проигравший остаётся ни с чем…»

— Это безумие, — бормочу я ему в грудь.

— Возможно.

— Мы танцуем на крыше «30 Рок» под ABBA.

— Именно так.

— После того как ты привёз меня сюда без спросу.

— В защиту скажу, что ты бы всё равно отказала.

— Отказала бы, — соглашаюсь я. — И всё же в этот единственный момент я думаю, что была бы не права.

Его рука сжимается на моей талии, и я чувствую ровный стук его сердца щекой. Город мерцает внизу, ветер шепчет вокруг нас — и сейчас ничто не имеет значения. Ни миссия, ни тайны, ни яд в моей крови, делающий меня монстром.

Есть только это.

Только он.

Только мы.

Песня подходит к концу. Скрипки набирают силу, последняя щемящая нота повисает в воздухе — а затем наступает тишина.

Я поднимаю взгляд.

Он смотрит вниз.

И прежде чем я успеваю подумать, прежде чем могу его остановить, прежде чем вообще что-либо сделать, он целует меня.

Поцелуй не нежный, не осторожный. Он требовательный, отчаянный, жадный — его губы завладевают моими, словно он умирал от желания, словно неделями сдерживался и наконец, наконец, отпустил себя. Его рука обхватывает мой затылок, пальцы путаются в растрепанных волосах, и он целует меня так, будто мир рушится.

На мгновение я позволяю себе это почувствовать: жар, потребность, невероятное чудо чьих-то губ на моих.

А потом реальность обрушивается обратно.

Потому что мой поцелуй всегда заканчивается смертью.

Я задыхаюсь и отталкиваю его, упираясь ладонями в грудь, всё тело дрожит. Губы покалывает — не от удовольствия, а от ужаса, — и я вглядываюсь в его лицо, жду подёргивания, спазма, первого признака того, что яд начал действовать.

Четыре минуты. Столько потребовалось Тоби. Столько требуется всем. Четыре минуты — от поцелуя до остановки сердца.

— Мия? — он хмурится, жар в его глазах сменяется замешательством. — Что…

— Прости, — выдавливаю я. — Мне так жаль…

— Прости? Что? Нет, Мия, это мне жаль. Я не должен был этого делать.

Он тянется ко мне, и я вздрагиваю, будто он обжёг меня.

— Эй, — теперь его голос мягкий, обеспокоенный. — Всё в порядке. Я не смог сдержаться. Ужасное оправдание, знаю.

«Ты не сделал ничего плохого. Это я виновата. Я позволила этому случиться. Я позволила себе убить тебя».

— Я просто… я не могу… — я бормочу бессвязно, слова наскакивают друг на друга, пока я вглядываюсь в его лицо в поисках хоть какого-то признака недомогания. Его зрачки. Его дыхание. Цвет кожи. В любую секунду он начнёт биться в конвульсиях. В любую секунду я увижу, как умирает ещё один человек. Человек, к которому я на самом деле испытываю чувства.

И всё же он по-прежнему стоит здесь, всё так же хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами, дышит, жив.

Ничего не происходит.

— Было настолько плохо? — тихо спрашивает он, а секунды всё тянутся.

Я вглядываюсь в него.

Он не умирает.

Он не умирает.

ГЛАВА 15

МИЯ

Секунды растягиваются в вечность, пока я смотрю на Авангарда, жду приступа, который всё не наступает. Жду пены у губ, падения, той ужасной неподвижности, что следует за ним. Я видела это столько раз, и моё тело готово к удару: каждый мускул напряжён в ожидании надвигающегося ужаса.

Но он просто стоит, хмуро смотрит на меня своими голубыми глазами — растерянный, немного обиженный и очень, очень живой.

Одна минута.

Две.

Может, у него иммунитет? Рэйчел не ответила на мой вопрос, когда я спрашивала, способен ли он переносить яды.

Надежда зарождается во мне, пока я разглядываю его.

Его грудь поднимается и опускается в ровном ритме дыхания. Зрачки нормальные. Цвет кожи не изменился. Он не хватается за горло, не шатается и не проявляет ни одного из тех признаков, что раз за разом выжигались в моём сознании.

Он в порядке.

Он, блять, в полном порядке.

— Мия? — его голос мягкий, обеспокоенный. — Поговори со мной, пожалуйста. Что происходит?

Я не могу говорить. Не могу пошевелиться. Не могу сделать ничего, кроме как стоять здесь. Сердце колотится о рёбра, а разум проносится сквозь целую жизнь ужаса и уверенности, которые только что разбились вдребезги, словно стекло.

Он не умер.

Я поцеловала его — и он не умер.

Осознание обрушивается на меня, выбивая воздух из лёгких. Половину жизни я верила, что я — монстр. Оружие. Что-то сломанное и опасное, к чему нельзя прикасаться, чего нельзя желать. Я видела, как мой яд уносит жизни, использовала его на благо британского правительства и смирилась с тем, что любая близость всегда будет заканчиваться смертью.

Но не с ним.

Не с ним.

Боже правый, чёрт побери…

— Дорогая, ты меня пугаешь, — он делает шаг ближе, протягивает руку. — Что бы я ни сделал не так…

В два шага я сокращаю расстояние между нами, хватаю его за рубашку, притягиваю к себе и впиваюсь в его губы.

Он издаёт удивлённый звук — короткий выдох, вибрирующий у моих губ, — и на секунду замирает, вероятно, пытаясь понять, не лишилась ли я рассудка. А я лишилась. Определённо лишилась. Но мне всё равно: я целую кого-то, и он не умирает, и это ощущение будто все запертые двери в моём теле только что сорвало с петель.

Затем его руки находят мою талию, и он отвечает на поцелуй — и о боже, я пропала.

Это совсем не похоже на прошлый раз. Тогда было отчаянно, жадно и пронизано ужасом надвигающейся смерти. Сейчас всё иначе. Сейчас я выбираю его, заявляю на него права, беру то, в чём мне так долго отказывали. Пальцами сжимаю его рубашку, притягивая ближе, и вкладываю в поцелуй всё скопившуюся отчаяние, тоску и потребность.

На вкус он как виски и желание. Его щетина царапает мой подбородок. Его язык скользит по моему, и я издаю стон прямо ему в рот — звук, который никогда раньше не издавала.

— Чёрт, — выдыхает он мне в губы. — Мия…

Я не даю ему закончить. Целую снова, ещё настойчивее, отпускаю рубашку, провожу руками по груди, плечам, зарываюсь пальцами в волосы. Я хочу касаться всего. Хочу чувствовать всё. Я так долго держала руки при себе, соблюдала дистанцию — а теперь будто плотина прорвалась, и я не могу остановить этот поток.

Его руки тоже не бездействуют. Они скользят по моей обнажённой спине, пальцы расходятся веером по коже, которую никогда не касались с такой жаждой и притязанием, — и я дрожу так сильно, что зубы едва не стучат. Каждый нерв горит, кричит от ощущений. Это слишком много — и одновременно недостаточно.

— Господи боже, — стонет он. — Ты дрожишь.

— Не останавливайся, — с трудом выговариваю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его зрачки расширены, глаза почти чёрные.

— Я думал, ты этого не хочешь.

— Я ошибалась.

— Ты оттолкнула меня…

— Я боялась, — правда вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. — Боялась, что причиню тебе боль. А теперь… — голос срывается. — Мне нужно, чтобы ты меня касался. Пожалуйста.

Что-то меняется в его выражении лица. Смятение тает, сменяясь пониманием, а затем чем-то более тёмным. Более жадным. Тот опасный огонёк, что я уловила раньше, возвращается — теперь он уже не сдерживается.

— Хочешь, чтобы я тебя касался? — его голос опускается на октаву, становится грубым, низким, от чего у меня сводит мышцы бёдер. Рука скользит вверх по позвоночнику к затылку, пальцы собственнически сжимаются. — Где? Скажи мне, где.

— Везде, — шепчу я.

Его улыбка медленная, порочная — от неё подкашиваются колени.

— Это можно устроить.

Его губы снова находят мои, но этот поцелуй другой — медленнее, осознаннее. Теперь он берёт контроль: одной рукой вцепляется в мои волосы, чтобы наклонить мою голову именно так, как ему нужно, другой едва касается моей поясницы. Он целует меня так, будто у нас в запасе всё время мира, будто мы не стоим на крыше в тысяче футов над Манхэттеном, будто единственное, что имеет значение, — вкус моих губ и звуки, которые я издаю, когда его язык делает это…

Я тону. Тону в нём, в ощущениях, в прикосновениях его рук к моей коже, в плотном жаре его тела, прижатого к моему. Пальцы путаются в пуговицах его рубашки — ну почему их так много, чёрт побери? — и он смеётся мне в губы.

— Нетерпеливая, — шепчет он.

— Замолчи и помоги мне.

Мне нужно почувствовать тебя.

Он сбрасывает смокинг — тот падает на бетон, — а затем быстро расправляется с галстуком-бабочкой, пока я воюю с оставшимися пуговицами. Рубашка распахивается, и я буквально задыхаюсь от вида его тела — все эти мышцы, о которых я втайне грезила, теперь обнажены в свете городских огней.

— Нравится? — в его голосе звучит самодовольная нотка, которая должна меня раздражать, но не раздражает. На всей планете нет никого, сложенного так, как этот мужчина, — словно греческий бог.

И всё же я не могу позволить ему зазнаться.

— Ты дурак.

— Ты не сказала «нет».

Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как под ней бьётся сердце. Его кожа горячая, почти лихорадочная, и когда я легонько провожу ногтями вниз по его прессу, он шипит сквозь зубы.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Я пытаюсь вести себя как джентльмен.

— Не надо, — я выдерживаю его взгляд, сердце колотится как безумное. — Мне не нужна нежность. Не от тебя.

Что-то вспыхивает в глубине его глаз.

Его руки находят завязку на затылке — единственное, что удерживает лиф моего платья, — и одним резким рывком шёлк спадает. Холодный воздух касается обнажённой груди, я задыхаюсь, но прежде чем успеваю ощутить неловкость, его губы оказываются на мне.

— Чёрт возьми, ты идеальна, — рычит он мне в кожу. — Ты просто идеальна.

Его губы смыкаются вокруг соска, и я вскрикиваю, руками хватаюсь за его плечи, чтобы устоять. Ощущение электрическое — горячий рот, жёсткая щетина, лёгкое прикосновение зубов, — и я вдруг осознаю, что издаю звуки, которых никогда раньше не издавала: всхлипы, стоны и обрывки слов — может, это его имя, может, ругательства, а может, вообще ничего.

Другая его рука обхватывает вторую грудь, большой палец кружит вокруг соска, пока я не выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отчаянно желая большего. Никто никогда не касался меня так. Никому никогда не позволялось касаться меня так. И теперь, когда это происходит, когда это делает именно он, я понимаю, чего была лишена. Чего меня лишили.

Это сокрушительно.

Это восхитительно.

— Такая отзывчивая, — шепчет он мне в кожу, переключая внимание на вторую грудь и обводя затвердевший сосок твёрдой, влажной поверхностью языка. — Такая чертовски чувствительная. Я мог бы довести тебя до оргазма только этим, правда?

Я не знаю. Я же никогда… Я не…

Его рука скользит вниз по моему животу, по смятому шёлку на талии, а затем ещё ниже. Пальцы очерчивают край платья, дразняще пробегают по внутренней поверхности бедра, и я снова забываю, как дышать.

— Разведи для меня ножки, — приказывает он.

Я подчиняюсь, не задумываясь: бёдра раздвигаются, и его рука оказывается между ними. Слежу за выражением его лица, когда пальцы нащупывают не ткань, а обнажённую кожу, — вижу, как глаза расширяются, а затем темнеют от резкого удовлетворения.

— Блять, — его голос хриплый. — Ты весь вечер ходила в этом платье без нижнего белья?

— Эм… было бы видно швы… — выдыхаю я, каждый нерв натянут, как оголённый провод, готовый вспыхнуть искрой.

— Грязная девчонка, — пальцы скользят выше, выше — и вот он касается меня там, и я буквально всхлипываю. — Чёрт, ты такая влажная. Это всё из-за меня?

Я не могу ответить, не могу подобрать слов. Его пальцы скользят по моему влажному лону, исследуют, пробуют, а каждое прикосновение к клитору посылает искры по всему телу — эти провода ведут прямо к динамиту. Я и раньше прикасалась к себе, конечно. Это моя типичная суббота, но никогда это не было так. Никогда не было ощущения, будто вся нервная система охвачена огнём.

— Ответь мне, — он обводит вход одним пальцем, не проникая внутрь. — Эта нежная киска влажная из-за меня?

— Да, — задыхаюсь я. — Да. Боже, да…

Он вводит один палец внутрь, и я тут же сжимаюсь вокруг него, всё тело содрогается. Он стонет, словно я его ранила.

— Такая тугая. Чёрт возьми, такая тугая, — добавляет второй палец, и я всхлипываю, ощущая растяжение, наполненность. — Вот так, дорогая. Принимай.

Он начинает двигаться: пальцы погружаются и выходят, а большой палец находит клитор и кружит с убийственной точностью. Я цепляюсь за его плечи, ногтями впиваюсь в рубашку, и чувствую, как внутри нарастает что-то — давление, напряжение, волна, готовая обрушиться и поглотить меня.

— Нейт… — задыхаюсь я. — Я сейчас… не могу…

— Кончи для меня, хорошая девочка, — хрипло произносит он. — Кончи прямо в мою руку.

Волна разбивается.

Я разлетаюсь на осколки с криком, эхом отдающимся от зданий, внутренние стенки сжимаются вокруг его пальцев, пока удовольствие пронзает меня безжалостными волнами. Оно длится и длится — дольше любого оргазма, который я когда-либо дарила себе, — а он проводит меня через каждую секунду этого ощущения: пальцы не останавливаются, большой палец не замедляется, пока я не начинаю дрожать, задыхаться и окончательно не распадаюсь на части.

— О, дорогая, — он выдыхает мне в висок. — Вот моя хорошая девочка.

Я всё ещё прихожу в себя, всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда он вынимает пальцы и опускается на колени.

Я смотрю на него сверху вниз, оглушённая.

— Что…

— Мне нужно попробовать тебя на вкус, — он задирает платье до талии, полностью обнажая меня, и выражение его лица почти благоговейное. — Я думал об этом весь вечер, и каждый раз, с тех пор, как впервые увидел тебя.

Его горячий взгляд опускается ниже, и я чувствую, как его глаза буквально прожигают меня.

— Только посмотри на эту великолепную киску. Её нужно боготворить.

Прежде чем я успеваю ответить, он закидывает одну мою ногу себе на плечо и зарывается лицом между моих бёдер.

Первый взмах его языка заставляет меня вскрикнуть.

Моя спина упирается в стеклянное ограждение — этот тонкий лист, отделяющий меня от падения с высоты в тысячу футов, — и мне следовало бы испугаться, но я не боюсь. Я не могу бояться, когда его губы на мне, когда его язык, такой твердый и влажный, широко скользит по мне, а потом обхватывает мой сверхчувствительный клитор. Его руки сжимают мои ягодицы, удерживая на месте, пока он поглощает меня так, будто я — самое восхитительное, что он когда-либо пробовал.

— О боже… чёрт… Нейт…

Он стонет, прижавшись ко мне, вибрация заставляет меня содрогнуться, а затем он всасывает мой клитор в рот — и я пропала.

Второй оргазм накрывает ещё сильнее первого, разрывая меня с такой силой, что зрение затуманивается. Смутно осознаю, что кричу его имя — оба его имени, — что пальцы вцепились в его волосы, что я прижимаюсь к его лицу, словно одержимая. Это должно было бы смущать, но нет. Это самое невероятное ощущение в моей жизни.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

А он не останавливается.

— Ещё раз, — рычит он мне в кожу, его дыхание такое горячее. — Подари мне ещё один раз, дорогая.

— Я не могу… это слишком…

— Можешь, — он снова вводит два пальца внутрь, надавливает на точку, от которой перед глазами вспыхивают звёзды. — И сделаешь это.

Он атакует мой клитор с новой решимостью: язык не знает пощады, пальцы двигаются ритмично — и я чувствую, как третья волна нарастает невероятно быстро. Мои ноги дрожат. Всё тело дрожит. Стеклянная перегородка зловеще скрипит за спиной, но мне всё равно — всё равно, если она сломается, всё равно, если я упаду, — потому что ничто не имеет значения, кроме сокрушительного удовольствия от его губ и рук.

— Кончи, — приказывает он. — Кончи для меня сейчас же.

Я подчиняюсь.

Этот оргазм другой — глубже, дольше, он прокатывается по мне бесконечными волнами, оставляя без сил, почти без сознания. Я издаю звуки, которых не узнаю, — животные, первобытные, — и когда он наконец отстраняется и поднимается на ноги, я едва не падаю.

Он легко подхватывает меня, прижимает к груди.

— Я держу тебя, — шепчет он в мои волосы. — Я держу тебя, дорогая.

Я цепляюсь за него, дрожа, пытаясь осознать, что только что произошло. Три оргазма. Он подарил мне три оргазма за десять минут, и я едва стою на ногах. Ноги словно желе, а мозг будто расплавился. Я никогда, никогда не испытывала ничего подобного.

Я хочу снова и снова.

И он тоже.

Что-то твёрдое прижимается к моему бедру. На нём всё ещё брюки. Он ещё ничего не получил для себя — только отдавал, — и внезапно я хочу дать ему что-то взамен, хочу заставить его почувствовать хотя бы часть того, что он заставил испытать меня.

К тому же я всегда хотела это сделать.

Я высвобождаюсь из его объятий и опускаюсь на колени.

Его дыхание перехватывает:

— Мия…

— Справедливо же, — мои пальцы находят его ширинку и расстегивают верхнюю пуговицу. — Ты попробовал. Теперь и я хочу.

— Тебе не обязательно… — его голос срывается.

— Я хочу, — я смотрю на него сквозь ресницы, опуская молнию. — Очень хочу. Позволь мне.

Он не спорит.

Я освобождаю его из брюк, и мои глаза расширяются. Я знала, что он крупный — я достаточно раз чувствовала, как он прижимается ко мне сегодня, — но увидеть это — совсем другое. Длинный, толстый, уже сочится на кончике, он тянется ко мне, будто точно знает, куда хочет попасть.

Он чертовски идеален.

Я обхватываю рукой основание, и он стонет, его бёдра невольно дёргаются. Боже, он такой мягкий, чертовски мягкий и в то же время твёрдый.

— Я об этом думала, — признаюсь я. — О твоём члене у меня во рту.

— Чёрт, Мия…

Я наклоняюсь и облизываю головку, ощущая солоноватость, от чего мои вкусовые рецепторы приходят в восторг. Он издаёт сдавленный звук, его рука взлетает к моим волосам, и я принимаю это за поощрение, чтобы взять его глубже.

На самом деле я не совсем понимаю, что делаю. Я читала об этом в любовных романах, смотрела порно, представляла в самые отчаянные моменты, но реальность оказывается более хаотичной, влажной — и намного лучше всего, что я могла вообразить.

Вес его члена на моём языке. Звуки, которые он издаёт, когда я сосу. То, как его пальцы сжимаются в моих волосах, будто он держится за жизнь. Я ощущаю себя могущественной: взять такого мужчину, как Авангард, — суперсолдата, супергероя, — и поставить его в положение, когда он оказывается в моей власти.

— Вот так, — стонет он. — Именно так. Бери больше… чёрт, твои губы невероятные…

Я беру его так глубоко, как могу, расслабляя горло — читала, что так нужно делать, — и он яростно ругается. Его бёдра теперь двигаются, неглубокие толчки погружают член глубже, проверяя мой рвотный рефлекс, а я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня с выражением разрушенного восхищения.

— Ты так красива с моим членом во рту, — хрипло произносит он. — Это самое прекрасное, что я когда-либо видел. Я сейчас кончу… сейчас…

Он резко отстраняется, его член соскальзывает с моих губ с непристойным хлюпом. Я издаю протестующий звук.

— Ещё не время, — он тяжело дышит, грудь вздымается. — Не так. Я хочу быть внутри тебя, когда кончу. Хочу почувствовать, как эта тугая киска сжимается вокруг меня…

— Нейт, — слово срывается с губ прерывисто. — Я должна тебе кое-что сказать.

Он замирает, на его лице мелькает беспокойство:

— Что такое?

Я не могу на него смотреть. Мои щёки пылают — что нелепо после всего, что мы только что сделали, — и вместо этого я фокусируюсь на его груди.

— Я девственница.

Молчание.

Я решаюсь поднять взгляд и вижу, что он смотрит на меня с ошарашенным выражением лица.

— Повтори, — медленно произносит он.

— Я никогда… — я сглатываю, чувствуя себя ужасно неловко. — Никто никогда не…

— Никто никогда тебя не трахал?

От этих слов я невольно сжимаю бёдра.

— Нет.

Ещё одна пауза. Затем его глаза темнеют, приобретая почти хищный блеск.

— Как? — требовательно спрашивает он. — Как такое возможно? Ты… ты чертовски прекрасна. Мужчины должны бросаться к твоим ногам.

«И умирали бы, если бы подошли слишком близко», — думаю я про себя.

— Всё сложно, — говорю я, надеясь, что его устроит такой ответ. — Люди не подходят ко мне слишком близко.

Он долго смотрит на меня, и я понимаю: он пытается сложить кусочки головоломки. Знаю, что последнее, о чём он мог бы подумать, — это правда, но он явно подозревает, что я что-то скрываю.

Но вместо того чтобы давить, он наклоняется, берёт моё лицо в ладони и приподнимает, заставляя встретиться с его взглядом.

— Ты хочешь сказать, — медленно говорит он, — что никто никогда не касался тебя так, как я только что?

— Нет.

— Никто никогда не доводил тебя до оргазма?

— Только я сама с помощью вибратора.

— Никто никогда не касался ртом этой идеальной киски?

Я качаю головой, едва дыша.

Звук, который он издаёт, почти животный — рык чистого, собственнического удовлетворения, вибрирующий в его груди.

— Хорошо, — он поднимает меня на ноги, руками обхватывая талию. — Тогда я стану твоим первым во всём.

Его губы обрушиваются на мои, и я чувствую собственный вкус на его губах. Это должно было бы показаться странным, но нет. Это идеально. Это… символично. Это…

Его часы вибрируют.

Он игнорирует сигнал, целуя меня ещё настойчивее, руки скользят вниз, сжимая мои ягодицы.

Часы вибрируют снова. И ещё раз.

— Чёрт возьми, — рычит он мне в губы.

— Это…?

— Тревога, чрезвычайная ситуация, — он отстраняется, бросает взгляд на экран — в глазах буквально читается убийство. — Пожар в жилом доме. Начальник пожарной службы запрашивает подкрепление.

У меня внутри всё падает.

— Тебе нужно идти.

— Не хочу уходить, — в его взгляде искренняя боль, челюсть сжата, глаза полыхают от неутолённого желания. — Я хочу остаться здесь и заставить тебя выкрикивать моё имя, пока ты не забудешь все остальные слова, которые знаешь.

— Но ты нужен людям.

— А ты нужна мне.

— Я не умру, если ты уйдёшь, — я выдавливаю улыбку. — А вот те люди погибнут, если ты не пойдёшь.

Он смотрит на меня долго, в выражении лица борются долг и желание. Затем тяжело выдыхает и прижимается лбом к моему лбу.

— Это ещё не конец, — хрипло говорит он. — Даже близко нет. Поняла?

— Поняла.

— Я вернусь за тобой, и когда вернусь, закончу то, что мы начали, — его рука находит мой подбородок, слегка приподнимая лицо.

Я вздрагиваю.

Он целует меня ещё раз — жёстко, влажно, как обещание того, что будет дальше, — а затем отстраняется. Застёгивает рубашку, достаёт из заднего кармана специальные перчатки и надевает их.

Хотя на нём нет его костюма, он уже изменился — прямо у меня на глазах снова становится Авангардом. Превращение ошеломляет: ещё мгновение назад это был мужчина, только что ласкавший меня, а в следующий миг — американский супергерой, готовый буквально спасать людей из горящего здания.

— Дэнни подгонит машину, — говорит он, уже направляясь к краю крыши. — Оставайся здесь. Не двигайся.

— А если мне станет холодно?

Он задерживается ровно настолько, чтобы подхватить с пола свой пиджак и накинуть мне на плечи. От ткани пахнет им — кедром, виски и сексом.

— Я согрею тебя, когда вернусь, — говорит он и исчезает, взмывая в небо, становясь тёмным силуэтом на фоне сверкающего города.

Я остаюсь одна на крыше. Пиджак укутывает меня, ветер треплет волосы, вкус его губ всё ещё на моих губах.

Что, чёрт возьми, сейчас произошло?

Я поцеловала кого-то, и он не умер.

Ветер пронизывает пиджак насквозь, но я этого не ощущаю. Я застываю на месте — так замираешь, когда на плечо опускается что-то невесомое: то ли бабочка, то ли бомба замедленного действия, — и ты не в силах понять, что именно.

Я испытала три оргазма от прикосновений другого человека. Я была в шаге от того, чтобы лишиться девственности с тем, за кем должна была вести слежку, — прямо на крыше в Манхэттене.

А теперь я стою здесь в измятом, испорченном платье, и моя миссия окончательно, бесповоротно провалена.

«Всё нормально», — убеждаю я себя. «Это всего лишь физиология. Я имею право на удовольствие, на разрядку. Я просто использую его, чтобы подобраться ближе. В этом нет никакого смысла, ничего личного».

Но уже в тот миг, когда эти мысли проносятся в голове, я отчётливо понимаю: это самообман. Ложь, в которую я пытаюсь поверить.

Где-то там, вдали, Авангард спасает жизни. Он — настоящий герой. Выполняет долг, ради изучения которого я должна была его разоблачать, собирать на него компромат.

Плотнее запахиваю его пиджак на плечах и жду.

ГЛАВА 16

АВАНГАРД

Пожар — словно зверь. Жилой дом в Бронксе, двенадцать этажей. Пламя вспыхнуло на шестом и рвануло вверх по старым вентиляционным шахтам — их должны были заменить ещё десятки лет назад. К моменту моего прибытия четыре верхних этажа уже полностью охвачены огнём, люди высовываются из окон и молят о помощи.

Я вытаскиваю семью из одиннадцатого этажа: мать, отец, двое детей младше десяти — и золотистый ретривер, который всю дорогу вниз лижет мне лицо.

Отец без конца благодарит меня, слёзы текут на покрытом сажей лице, а маленькая девочка вцепляется в мою руку так, будто я — единственная опора в мире, превратившемся в дым и пепел.

— Всё хорошо, — говорю я ей, опуская их на землю, подальше от пламени. — Теперь вы в безопасности.

Пёс снова лижет моё лицо.

Я выполнил свой долг.

Но всё это время мои мысли где-то в другом месте. На крыше. С женщиной в красном платье. Во вкусе её губ, всё ещё ощущаемом на моём языке, в звуках, которые она издавала, когда распалась на части под моими губами, в том, как она смотрела на меня, признаваясь, что никогда…

«Сосредоточься».

Я приземляюсь обратно на «30 Рок». Сердце колотится, а член снова твердеет от воспоминаний о ней. Крыша пуста. Мия — и мой пиджак — исчезли.

Я вызываю Дэнни через часы на руке. В динамике трещит его голос:

— Босс? Всё в порядке?

— Где она?

— Кто?

— Мия, — я осматриваю крышу, будто она могла спрятаться за блоком кондиционера. — Я велел ей оставаться здесь. И ещё велел тебе забрать её.

— Я пригнал машину, как ты просил, но её не было, когда я приехал. Наверное, сама спустилась вниз, — пауза. — Всё в порядке?

Нет. Ничего не в порядке. Я оставил её здесь, оставил возбужденную, укутанную в мой пиджак, а она просто ушла. Без слова. Не дождавшись.

Рациональная часть моего мозга понимает: скорее всего, ей стало холодно, она устала ждать и спустилась через дверь. Но иррациональная часть — тёмная, что скреблась на краю сознания весь вечер, — хочет разнести город по кирпичику, пока я её не найду.

— Проверю её отель, — говорю я Дэнни. — Езжай домой. Со мной всё будет хорошо.

— Уверен? Уже поздно…

Я обрываю связь и взмываю в небо.

Полёт до Мидтауна занимает меньше минуты. Я знаю, в каком отеле она остановилась, и знаю, на каком этаже — возможно, я попросил Дэнни навести справки после нашего первого интервью. Тогда я убеждал себя, что это протокол безопасности. Должная осмотрительность. То, что сделал бы любой разумный человек, когда иностранный журналист начинает задавать вопросы о его работодателе.

Я лгал себе уже тогда.

«Ты на пути к тому, чтобы стать сталкером», — упрекаю я себя.

Я становлюсь невидимым, приближаясь к зданию, — и это к лучшему: моя рубашка сгорела где-то на уровне восьмого этажа, а появляться полуголым под окном женского номера — образ, который не вытянет даже моя харизма.

Невидимость — одна из самых странных моих способностей, но при этом одна из любимых.

Это не настоящая невидимость, как в комиксах. Это активный камуфляж — манипуляция электромагнитным спектром, которая огибает световые волны вокруг моего тела вместо того, чтобы отражать их. Я активирую её так же, как и полёт: сосредотачиваюсь, пока в мозгу что-то не щёлкает, словно переключается тумблер. Джулия однажды объяснила, что во время одной из процедур управление встроили прямо в моторную кору — ту же часть мозга, что отвечает за произвольные движения. Так что стать невидимым так же естественно, как поднять руку или сделать шаг. Я просто решаю исчезнуть — и исчезаю.

Ощущение сложно описать. Всё начинается с покалывания на коже, похожего на статическое электричество, — поле активируется и расширяется примерно на дюйм от тела, охватывая обычно всё, что на мне надето. Работает не кожа, а что-то глубже: своего рода локальное искажение пространства-времени, перенаправляющее фотоны вокруг меня, как вода огибает камень.

Примерно на два часа — плюс-минус, в зависимости от того, чем ещё я занимаюсь, — я становлюсь призраком. Камеры меня не видят. Только тепловые датчики. Я не отбрасываю тени, не отражаюсь в зеркалах. Единственный признак моего существования — лёгкое мерцание в воздухе, если кто-то точно знает, куда смотреть, — едва заметное искажение, как жар, поднимающийся над асфальтом в летний день. Ну и, конечно, если кто-нибудь швырнёт в меня мешком муки или чем-то подобным.

Полезный трюк. Он позволяет делать то, что в противном случае могло бы спровоцировать международные инциденты — например, парить под окнами отеля в полночь в поисках женщины, о которой я не могу перестать думать.

«Жутковато», — замечает рациональная часть моего мозга. «Это жуткое поведение».

Мне всё равно. Думаю, я заслужил право быть немного жутким.

Я медленно облетаю её этаж, заглядывая в каждое окно по очереди. В большинстве опущены шторы, люди спят, но есть и исключения: бизнесмен смотрит телевизор, пожилая пара читает в постели, семья с двумя детьми расположилась на раскладном диване. Комната за комнатой — и ни в одной нет Мии.

Вероятно, она спит, шторы опущены, вот и всё.

Но что, если нет? Если её нет здесь и нет на «30 Рок», значит, она где-то в этом городе с восемью миллионами жителей, и я понятия не имею, где именно.

Тьма пульсирует внутри.

«Найди её. Возьми её. Удержи».

Я трясу головой, пытаясь прочистить мысли.

Заставляю себя отвернуться от пустого окна и лететь домой.

Я приземляюсь на балконе, пентхаус погружён во тьму, всё как я оставил. Но внутри, в гостиной, меня ждал сюрприз: женщина, чей силуэт чётко выделяется на фоне городских огней, будто она всегда здесь находилась.

Джулия.

— Ты опоздал, — говорит она, не оборачиваясь.

Горячая, мгновенная ярость вспыхивает во мне.

— Как ты сюда попала?

— У меня есть доступ ко всем объектам «Глобал Динамикс», — она разворачивает кресло ко мне; её бледные глаза отражают рассеянный свет снаружи. На ней всё тот же пастельный костюм с гала-вечера, серебристо-белокурые волосы безупречны, выражение лица нечитаемо. — В том числе и к этому.

— Это мой дом, — цежу я сквозь зубы. — Не объект «Глобал Динамикс». Я его купил.

— А есть ли разница?

Вопрос задевает меня за живое. Потому что нет, на самом деле никакой разницы нет. Без них у меня бы этого не было. Да, я выкупил право собственности, но они по-прежнему владеют системами безопасности, наблюдением, инфраструктурой. Они по-прежнему владеют мной — неважно, сколько бумаг я подписываю и сколько денег отдаю адвокатам.

— Уходи, — говорю я ровным тоном.

— Мне нужно с тобой поговорить, — она не двигается с места. — О журналистке.

Челюсть сжимается.

— Что с ней?

— Сегодня ты вывел её из-под нашего наблюдения, — голос Джулии спокоен, взвешен, но я слышу подтекст. Обвинение. — Не желаешь объяснить зачем?

— Ты мне не мать. Я перед тобой не отчитываюсь.

Она пренебрежительно машет рукой — ничуть не задета.

— Ты отчитываешься перед «Глобал Динамикс», а я, как технический директор, имею право требовать от тебя отчётов.

Она встаёт с кресла, плавно, контролируя каждое движение, и идёт ко мне.

— Ты видел, куда она направилась после вашего маленького… приключения?

— Нет, — я не сдвигаюсь с места, пока она приближается, и гадаю, что именно ей известно. Они могут отслеживать меня через часы, считывать жизненные показатели — так же, как у любого гражданина с подобным устройством. Но аудиослежка без моего ведома — это уже что-то новенькое.

— Ты вывел её из-под наблюдения, — её глаза сверкают. — Полагаю, это был осознанный выбор.

Я издаю невесёлый смешок.

— Я хотел уединения.

— Для чего?

Вопрос повисает между нами, насыщенный скрытым смыслом. Я чувствую запах её духов — дорогих, холодных, от которых начинает болеть голова. Было время, когда присутствие Джулии дарило ощущение уюта. Даже безопасности. Именно она нашла меня после смерти Эммы. Именно она предложила мне шанс стать кем-то большим, чем сломленный солдат, утопающий в горе. Шанс изменить мир — тот самый мир, в который так верила Эмма.

Теперь же она кажется мне смотрителем зоопарка, а я — зверем в клетке.

— Это не твоё дело, — говорю я ей.

— Всё, что связано с тобой, — моё дело, — она останавливается в нескольких дюймах от меня, и я подавляю желание отступить. — Я создала тебя, Нейт. Каждое усовершенствование, каждая способность, каждая клетка в твоём теле существуют благодаря моей работе. У тебя не может быть от меня секретов.

— Почему ты следишь за ней? — возражаю я. — Мия просто выполняет свою работу. Это ведь ты решила, что этот материал будет полезен для меня и для «Глобал Динамикс».

— Работа Мии — взять у тебя интервью. И всё. Никаких интимных медленных танцев перед президентом, никакого побега наедине. Она не на твоей стороне, и ты не можешь ей доверять. — Она делает паузу, её холодные глаза скользят по моему лицу. — Ты ей доверяешь?

— Я… — я мешкаю. Доверяю ли я Мие? По правде говоря, я едва её знаю. Всё, что мне известно, — это то, как она смотрит на меня, будто видит что-то под маской, и это заставляет меня захотеть сорвать эту маску прочь. Я знаю, какая она на вкус, как звучит её голос, когда она достигает пика наслаждения, как она ощущалась в моих объятиях — словно была создана для них.

— Думаю, да, — наконец произношу я.

— Не стоит, — голос Джулии становится резче. — Мы провели исследование по мисс Бакстер. Всё в ней ровно такое, каким должно быть, а это значит одно из двух: либо она самый скучный журналист на планете, либо очень хорошо скрывает, кто она на самом деле.

В голове проносится образ её лица — то, как она смотрела на меня, когда я её целовал, тот страх, который мне хотелось разгадать.

— Что ты имеешь в виду?

— Боюсь, она не та, за кого себя выдаёт, а ты, по-моему, слишком увлечён, чтобы это ясно видеть, — она поднимает руку, будто хочет коснуться моего лица, но я инстинктивно отшатываюсь. Её рука опускается. — Сохраняй профессионализм, Нейт. Что бы ты там себе не придумал по поводу вас…

— Ничего.

— Прекрати это. Прекрати, пока не началось.

— Или что? — мой голос звучит жёстко. Я не терплю угроз.

Выражение лица Джулии не меняется, но в глазах мелькает что-то холодное.

— Ты знаешь, что бывает, когда теряешь контроль, — тихо произносит она. — Знаешь, насколько неприятными могут быть перенастройки, особенно если нам приходится копать чуть глубже. — Она делает паузу, давая мне осознать сказанное. — Ты знаешь, каким ты можешь быть, Нейт, как легко зарождается одержимость. Эта тьма…

Я замираю.

Тьма.

Она знает о тьме.

Как? Я никому об этом не рассказывал — о чёрной волне, поднимающейся в крови, когда я злюсь, о яростных порывах, скребущихся на краю сознания, о голосе, который время от времени со мной говорит. Я похоронил это так глубоко, так упорно боролся, чтобы держать всё под контролем — а она знает.

Значит, она следила за мной внимательнее, чем я думал.

Или… она сама это во мне поселила.

— Что ты со мной сделала? — вопрос срывается грубо, почти панически. — Во время процедур. Усовершенствований. Что ты сделала, Джулия?

Она одаривает меня слабой улыбкой.

— Я сделала тебя лучше. Сильнее. Способнее любого солдата, который когда-либо жил. — Она отступает, увеличивая дистанцию между нами. — Но у каждого оружия должен быть предохранитель — способ убедиться, что оно не обернётся против тех, кто его использует.

— Я не оружие, — цежу я сквозь зубы.

— Ты то, для чего я тебя спроектировала. — Джулия направляется к двери и на мгновение замирает, положив руку на косяк. — Сохраняй профессиональные отношения с мисс Бакстер, Нейт. Я не стану просить дважды.

Она уходит.

Дверь щёлкает за её спиной, и я остаюсь один в тёмном пентхаусе. Ярость бурлит в венах, а в голове крутятся мысли, о которых мне не следовало бы думать.

Я мог бы её убить.

Идея всплывает — ясная, холодная и странно притягательная. Джулия — человек. Хрупкая. Уязвимая. Один миг потери контроля, одно сжатие вокруг её горла — и её не станет. Больше никакой слежки. Никаких перенастроек. Никаких оков.

Я мог бы убить и Марша, убить любого, кто пытается мной управлять. Сжечь «Глобал Динамикс» дотла и уйти прочь из пепла. Обрести полную свободу.

Тьма пульсирует — голодная, соблазнительная. Было бы так просто, так упоительно перестать притворяться золотым мальчиком, перестать играть роль, выпустить монстра на волю и смотреть, как горят все, кто когда-либо держал меня на поводке.

Я прижимаю ладони к холодному стеклу окна и заставляю себя дышать.

«Это не ты. Это то, что она вложила в твою голову. Борись с этим».

Но в том-то и дело: я больше не уверен, где заканчивается тьма и начинаюсь я. Создала ли её Джулия — и с какой целью? Или она лишь усилила то, что уже было? Было ли это всегда во мне, таилось под поверхностью с самого детства, ожидая разрешения вырваться наружу?

Да и какая вообще разница?

В любом случае эта тёмная, бурлящая во мне разрушительная сила жаждет Мию — жаждет её с силой, пугающей меня, не дающей спать по ночам, заставляющей делать безумные вещи: лететь на крыши, пробовать её на вкус, будто она — последняя трапеза в моей жизни.

«Найди её. Возьми её. Удержи. Сделай её своей».

Я бью кулаком по стеклу. Оно не разбивается — слишком прочное, да и ударил я не в полную силу, — но удар отдаётся в руке, в груди, что-то внутри меня освобождается.

В одном Джулия ошибается. Что бы ни происходило между мной и Мией, уже слишком поздно это прекращать.

Я слишком глубоко увяз.

И не уверен, что хочу найти путь обратно.