ГЛАВА 7

МИЯ

Штаб-квартира «Глобал Динамикс» оказывается именно такой, как я и ожидала — и все же каким-то образом даже хуже.

Здание занимает целый квартал в Ист-Мидтаун — семидесятиэтажный монумент корпоративному самолюбию, обшитый черным стеклом и шлифованной сталью.

Здание, возвышающееся над целым кварталом в Ист-Мидтаун, — это семидесятиэтажный памятник корпоративному эгоизму, облицованный черным стеклом и матовой сталью. Один только вестибюль мог бы занять весь верхний этаж моей лондонской квартиры: высокие потолки, мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, и огромный голографический дисплей, на котором сменяют друг друга изображения Авангарда, спасающего людей под аккомпанемент нарастающей оркестровой музыки. Это словно войти в храм, посвящённый богу, который к тому же умеет безупречно подать себя.

Чертовски пафосно. И мне это не нравится, а значит, я в правильном настрое. Меня этим не проймешь.

Разумеется, учитывая, что это «Глобал Динамикс», похоже, они заменили половину сотрудников роботами. Один из них находится прямо за стойкой регистрации.

Хотя «находится» — не совсем верное слово: он словно встроен в саму стойку. У него есть плечи, шея, а вместо лица — круглый экран.

Жутковато.

Я подхожу, и еще до того, как успеваю открыть рот, робот заговаривает:

— Добрый день и добро пожаловать в «Глобал Динамикс». Чем могу вам помочь? — произносит он женским голосом, потому что, не дай бог, эти чертовы технари когда-нибудь выйдут за рамки гендерных шаблонов.

— Мия Бакстер, журнал «Вентедж», — представляюсь я роботу. — У меня встреча с отделом по связям со СМИ в десять часов.

Мне до нелепости неловко разговаривать с этой машиной. Европа не так охотно приняла революцию роботов и искусственного интеллекта, как Америка, — скорее всего, потому, что у нас не было компаний вроде «Глобал Динамикс» и «Индустрия Титан», которые сотрудничали бы с правительством и продвигали эти технологии ради целей Неореакционного движения — замены рабочих мест машинами. Так что нас миновала волна всей этой странной чепухи.

— Разумеется, мисс Бакстер. Вас ожидают, — отвечает робот-администратор голосом, который начинает казаться смутно знакомым. Наверняка какая-то актриса продала душу за право его записать.

Раздаётся щелчок — из чёрного ящика рядом с роботом распечатывается пропуск для посетителя. Из стола выскакивает механическая рука, хватает пропуск, с помощью некоего подобия степлера прикрепляет шнурок и протягивает мне.

— Пожалуйста, наденьте бейдж и проследуйте к пункту досмотра. Вас сопроводят наверх, — произносит робот.

Я осторожно забираю пропуск из его «руки» и благодарю. Хочется, чтобы он запомнил, что я была вежлива на всякий случай, вдруг роботы когда-нибудь восстанут.

Пункт досмотра организован как в аэропорту, даже слишком. Биометрическое сканирование, досмотр сумки и сканер всего тела, который, похоже, видит меня насквозь, вплоть до костей. Я любезно улыбаюсь на протяжении всей процедуры, попутно отмечая всё подряд: график смены охранников, расположение камер, едва уловимое гудение какой-то техники, настороженные взгляды людей в костюмах, застывших в углах. Байо был бы здесь на седьмом небе. Мысленно фиксирую детали, которые позже передам ему, и ни в коем случае не трогаю серьги: не могу позволить себе вызвать подозрения, когда за мной следят столь пристально.

Ко мне подходит молодой человек в шикарном костюме.

— Мисс Бакстер? Я Тайлер. Провожу вас на сорок седьмой этаж.

В манере Тайлера читается рвение и лёгкая отчаянность человека, чья единственная задача — следить, чтобы журналисты не разбрелись и не нарыли чего-нибудь любопытного. Ну хотя бы не робот. Всю дорогу в лифте он без умолку болтает: рассказывает о сертификации здания по стандарту LEED⁹, тренажёрном зале на территории, саде на крыше, где сотрудники могут отдохнуть и расслабиться. Скука смертная. Я вежливо киваю и слежу за тем, как меняются цифры этажей на индикаторе, — моё отражение призрачно мерцает в полированных дверях лифта.

На сорок седьмом этаже обширное пространство с открытой планировкой, буквально кричащее: «Мы инновационны — и при этом следим за каждым вашим шагом!» Стеклянные переговорные комнаты, высокие столы, люди в дорогом спортивно-деловом стиле, увлечённо работающие с парящими голографическими дисплеями. Тайлер провожает меня в одну из переговорных — разумеется, с лучшим видом на город — и обещает, что команда скоро ко мне присоединится.

Я сажусь. Жду. К бесплатной газированной воде не притрагиваюсь: кто знает, какие экспериментальные нанороботы в ней плавают.

Команда из двух человек наконец появляется: женщина лет сорока с собранными в хвост рыжими волосами и планшетом, зажатым в руке, словно оружие, и мужчина примерно моего возраста с той самой невыразительно-привлекательной внешностью, которая наводит на мысль: его взяли специально, чтобы он служил безобидным контрастом ей. Женщина представляется Рэйчел Симмонс, директором по связям со СМИ. Мужчина — просто Джейсон из отдела коммуникаций.

— Мы так рады, что вы здесь, — говорит Рэйчел, усаживаясь напротив. Её улыбка — образец профессиональной неискренности, и по голосу совсем не чувствуется, что она рада. — У «Вентедж» безупречная репутация издания, которое практикует вдумчивую, взвешенную журналистику.

Иными словами: «Мы читали ваши материалы и теперь следим за вами».

— Большое спасибо, — отвечаю я, копируя её тон. — С нетерпением жду начала работы.

— Авангард присоединится к нам с минуты на минуту. У него было раннее утреннее мероприятие. Вы понимаете, как это бывает, — она смеётся, будто мы все в курсе какой-то общей шутки. — Прежде чем начать, я хочу обговорить несколько базовых правил.

Ну конечно, правила обязательны.

— Авангард с радостью обсудит свои способности, работу в «Глобал Динамикс» и свои планы на будущее. Однако некоторые темы закрыты по соображениям безопасности: всё засекреченное, всё, что связано с текущими операциями, и всё, что может поставить под угрозу национальную безопасность.

Я слегка поднимаю палец:

— Текущие операции? Вы имеете в виду правительственные или военные? С чего бы ему в них участвовать?

Её улыбка становится натянутой.

— Я не говорила, что он участвует. Я говорю о «Глобал Динамикс», — она постукивает по планшету. — Я буду присутствовать на протяжении всего интервью, чтобы помочь направить беседу в нужное русло. Джейсон возьмёт на себя технические вопросы о наших программах.

— Конечно, — я достаю собственный планшет и диктофон, аккуратно раскладываю их на столе, как и полагается добросовестному журналисту, роль которого я сейчас играю. — Благодарю за предоставленный доступ. Я знаю, что вы нечасто даёте подробные интервью.

— Действительно, нечасто. Но доктор Ван Вин была очень впечатлена вашим предложением, — холодные глаза Рэйчел на мгновение загораются острым интересом. — Она посчитала, что вы сможете взглянуть на всё под новым углом.

Я мысленно отмечаю это для дальнейшего разбора. Чего именно добивается Ван Вин от этой встречи?

Прежде чем я успеваю копнуть глубже, дверь открывается.

И вот он — человек века.

Авангард входит в комнату, и пространство словно сжимается втрое. Он в полном обмундировании: чёрная высокотехнологичная ткань подчёркивает каждый мускул — от боевых ботинок до перчаток, а символ «А» чётко выделяется на груди. Он двигается с непринуждённой уверенностью человека, который точно знает, сколько места занимает в мире, — и ничуть этого не стесняется. Сегодня его тёмные волосы аккуратно уложены, борода ухожена, а когда его холодные голубые глаза останавливаются на мне, в них мелькает узнавание, граничащее с забавой.

— Мисс Бакстер, — его голос глубже, чем я помнила: тёплый, чуть хриплый. — Значит, мы снова встретились, — говорит он, снимая перчатки и убирая их в потайной карман на поясе.

— Авангард, — я встаю, протягивая руку. Его кожа прохладная, пожатие твёрдое, но осторожное, словно он прекрасно осознаёт, как легко мог бы сломать мне кости, если бы захотел. Лёгкая дрожь, кажется, пробегает по нервам — от точки соприкосновения прямо до позвоночника. Я изо всех сил стараюсь это игнорировать. — Благодарю, что нашли время для этой встречи.

— Благодарю, что на этот раз не назвали меня оружием, — уголок его рта чуть приподнимается. — По крайней мере, пока.

Рэйчел откашливается. Я игнорирую её.

— День только начался, — говорю я. — Приступим?

Мы садимся: он — по одну сторону стола, я — по другую. Рэйчел и Джейсон топчутся поблизости, словно тревожные сопровождающие на школьном балу. Я нажимаю на кнопку диктофона, демонстративно устраиваюсь поудобнее и напоминаю себе: это работа. Не стоит забывать, что он — цель. Объект интереса. Тот, за кем нужно наблюдать. Тот факт, что от него пахнет чем-то дорогим, древесным и мужественным, а мой глупый мозг реагирует на его близость, — совершенно не имеет значения.

— Начнём с основ, — говорю я. — Для читателей, которые, возможно, не знакомы с вашими способностями…

— Все знакомы с моими способностями, — перебивает он, без злобы. — Я красуюсь примерно на сорока рекламных щитах по дороге отсюда до Таймс-сквер.

Ну и наглец, а?

— Уделите мне минуту. Я бы хотела услышать от вас лично, на что вы способны, а не заученный рекламный текст.

В ответ я заслуживаю настоящую улыбку — небольшую, едва заметную, мимолётную. Но этого достаточно, чтобы у меня потеплело в груди и возникло ощущение, будто я выиграла в лотерею.

— Справедливо, — он откидывается на спинку кресла, скрестив руки на своей могучей груди. — Как вам уже должно быть известно, я умею летать. Максимальная скорость… засекречена, — он бросает взгляд на Рэйчел, та кивает. — Но скажем так: я могу пересечь город быстрее любого вертолёта. Я силён. Данные тоже засекречены, но я поднимаю то, что не под силу большинству механизмов. Я вынослив: пули, взрывы и тому подобное не так-то просто меня остановят. У меня обострённые чувства, ускоренные рефлексы, я быстро восстанавливаюсь, — он делает паузу, причмокивая губами. — Что ещё… Ах да, я могу становиться невидимым. Искривляю свет вокруг себя так, что пропадаю из видимого спектра. Полезно для разведки.

— Как долго вы можете поддерживать невидимость? — спрашиваю я.

— Пару часов, в зависимости от того, чем ещё я занимаюсь. Это физически выматывает.

Рэйчел громко откашливается, и он бросает на неё извиняющийся взгляд.

Тем временем я делаю заметки, старательно изображая журналиста, — но про себя фиксирую абсолютно всё. Данные совпадают с разведданными УСО… в основном. Расплывчатость в отношении конкретных цифр раздражает, но этого и следовало ожидать.

— А пределы? У всех есть пределы, — продолжаю я.

Его брови сходятся на переносице, на мгновение на лице появляется раздражение.

— Я не Супермен, если вы об этом. Меня можно ранить, просто я восстанавливаюсь быстрее большинства, — он меняет позу в кресле. — Мои слабые места — это продолжительная атака, подавляющая сила плюс ещё несколько факторов, о которых я не имею права говорить. Технически я не неуязвим, просто меня очень, очень трудно убить.

— И разумеется, — плавно добавляет Рэйчел, — Авангард больше не будет действовать в одиночку. «Глобал Динамикс» намерены расширить наши защитные возможности.

Челюсть Авангарда почти незаметно напрягается. Интересно.

— Вы имеете в виду «Парагон»? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Улыбка Рэйчел на мгновение дрогает.

— Я не имею права обсуждать необъявленные инициативы.

«Но ведь это вы завели разговор!» — хочется мне сказать, но я держу это при себе. К тому же она не стала отрицать. А Авангард очень старательно ни на кого не смотрит.

— А как насчёт головы? — продолжаю я, и он встречается со мной взглядом, приподняв брови. — Пуля в мозг убьёт любого. Разве это не убьёт и вас?

Рэйчел резко откашливается:

— Думаю, мы вступаем на территорию, затрагивающую вопросы безопасности…

— Всё в порядке, Рэйчел, — Авангард поднимает руку, не отрывая от меня взгляда. — Она задаёт справедливый вопрос.

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол — настолько близко, что я снова улавливаю этот запах: сандал и кедр, аромат, будто принесённый из леса, — странно выделяющийся на фоне городского стиля.

— У костюма есть защитные функции, — продолжает он. — В воротник встроена технология силового поля. Активируется, чтобы защитить уязвимые зоны. А мои рефлексы достаточно быстры, чтобы уклониться от большинства угроз ещё до того, как они станут проблемой.

— От большинства угроз?

— От большинства, — его взгляд по-прежнему прикован к моему. — Я стараюсь не проверять исключения.

В том, как он это произносит, чувствуется какой-то груз — словно этот «золотой мальчик» не раз проводил бессонные ночи, размышляя, насколько на самом деле он неуязвим.

Мне нравится эта идея. Это делает меня садисткой?

— Разумеется, всё это не отменяет того факта, что он непобедим, — строго произносит Рэйчел.

Хотя он только что признал обратное.

— Ладно. Всё дело в терминологии, — уступаю я. Затем решаюсь задать главный вопрос: — А как насчёт ядов? Вы способны пережить отравление?

Он моргает, глядя на меня, и тут снова вмешивается Рэйчел:

— Это засекреченная информация, мисс Бакстер, — резко бросает она тоном, ясно дающим понять: «следите за вопросами, иначе лишитесь интервью».

Ну и ладно.

— А что насчёт вашего костюма? — я снова обращаюсь к нему. — Полагаю, он нужен не только для имиджа.

— Верно, — он слегка расслабляется: наконец-то речь идёт о более безопасной теме. — Он термостойкий и устойчив к трению — это важно, когда летишь на высокой скорости. Не хочется, чтобы что-то зацепилось. И, конечно, упомянутое мной силовое поле. Интеграция связи. По сути, это тактическое снаряжение, которое к тому же неплохо смотрится на плакате или фигурке супергероя. Многоцелевой костюм.

— Вы когда-нибудь раздеваетесь?

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить, и на долю секунды позже я осознаю, насколько двусмысленно это прозвучало. Рэйчел громко кашляет. Джейсон внезапно обнаруживает, что его планшет невероятно интересен.

Авангард лишь усмехается — снова настоящая улыбка, острая, удивлённая и опасно обаятельная.

— Случается, я раздеваюсь, когда принимаю душ и занимаюсь прочими делами, если вы об этом.

Чёрт возьми, Мия. Возьми себя в руки».

— Я не это имела в виду, но спасибо за ответ. Давайте дальше, — говорю я, опуская взгляд в заметки, чтобы скрыть румянец на шее. — Ваши перчатки. Вы сняли их, когда вошли. Они тоже часть тактического снаряжения?

— Да, — он сгибает пальцы, а я стараюсь не засматриваться на размер его рук. — Усиленное сцепление, термостойкие. Ношу их почти везде. Старая солдатская привычка: никогда не знаешь, когда придётся схватить что-то горящее.

— Или кого-то.

— Или кого-то, — соглашается он, и в его голосе звучит напряжение, заставляющее меня задуматься: скольких горящих людей он вытащил из-под завалов за эти годы? Скольких не успел спасти? Что делает с человеком такая ноша — быть спасителем?

Я продолжаю:

— Давайте поговорим о вашем прошлом. Вы служили в армии до «Глобал Динамикс», верно? «Зелёные береты», затем «Дельта-форс», награды, засекреченные операции. Что заставило вас уйти?

Клянусь, температура в комнате падает на несколько градусов. Рэйчел ёрзает на стуле. Стилус Джейсона замирает над планшетом.

Выражение лица Авангарда не меняется, но что-то в его взгляде словно взрывается.

— Мне предложили возможность служить стране в другом качестве. Я согласился.

— Это ответ для пресс-релиза.

— Это правдивый ответ.

— Но не до конца правдивый.

— А бывает ли когда-нибудь до конца правдивым? — он наклоняет голову, изучая меня с такой пристальностью, что по коже бегут мурашки. — Вы, кажется, очень заинтересованы в том, что скрывается под поверхностью, мисс Бакстер.

— Это моя работа. Вдумчивая, взвешенная журналистика, если верить Рэйчел, сидящей тут.

Рэйчел хмуро смотрит на меня, а Авангард лишь едва заметно улыбается.

— Хорошо, — произносит он.

Рэйчел снова громко откашливается:

— Возможно, нам стоит перевести разговор на гуманитарную деятельность Авангарда? На его помощь при стихийных бедствиях, на…

— Через минуту, — я не отрываю взгляда от него. — Вы присоединились к программе «Глобал Динамикс» в 2034 году. Это было в разгар «Мрачного десятилетия», в самый его тяжёлый период.

— Я в курсе хронологии событий, — сухо отвечает он.

— Программа разрабатывалась при правительстве, которое применяло военную силу против собственных граждан. Протестующих объявляли внутренними террористами. Люди исчезали в центрах временного содержания, — я делаю паузу. — Это не вызывало у вас сомнений относительно участия в проекте?

Наступает долгая тишина. Рэйчел выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения. Джейсон уже даже не притворяется, что делает заметки.

Авангард откидывается на спинку кресла, и на какой-то миг мне кажется: он сейчас оборвёт меня, выдаст стандартный корпоративный ответ и переведёт разговор. Но вместо этого он делает нечто неожиданное.

Он смеётся — коротко, без тени веселья.

— Вы действительно не выбираете выражений, да?

— Я предупреждала вас ещё на гала-вечере, — отвечаю я.

— Да, предупреждали, — он проводит рукой по волосам, нарушая тщательную укладку, и внезапно перестаёт походить на героя пропагандистского плаката — теперь он больше напоминает солдата с ПТСР. — Честно говоря, когда я присоединялся к программе, я почти ни о чём не думал. Вообще ни о чём, кроме…

Он замолкает, сглатывает — кадык дёргается на шее.

— Кроме чего? — мягко подталкиваю я — мягче, чем собиралась.

— Кроме того, что я потерял близкого человека и хотел быть полезным. Иметь значение. Делать то, что действительно могло бы помочь людям, а не… — он обрывает себя на полуслове, стискивая челюсти. — Программа дала мне шанс стать кем-то большим. Я им воспользовался. Был ли это правильный выбор… — он пожимает плечами, на мгновение выглядя беспомощно. — Иногда я задаюсь этим вопросом.

Рэйчел вмешивается, не давая мне развить тему:

— С тех пор он проделал невероятную работу. Спасённые жизни, предотвращённые катастрофы — Авангард сыграл ключевую роль в восстановлении Америки. Он символ надежды для миллионов.

— Я спрашивала не про миллионы, — отвечаю я ей пренебрежительно, не отрывая взгляда от него. — Я спрашивала про него.

Между нами пробегает что-то — нить взаимопонимания, возможно, словно он видит во мне то, чего видеть не должен. Маски, которые мы носим…

— Следующий вопрос, — тихо произносит Авангард.

Он хочет передышки. Я даю ему её.

— Ваши чувства. Вы упомянули, что они усилены. Насколько именно?

Он явно испытывает облегчение от смены темы:

— Достаточно усилены, чтобы слышать, как бьётся ваше сердце, даже сидя по другую сторону стола.

Я замираю. О, просто чертовски замечательно. Наверняка он сейчас слышит, как оно колотится, словно проклятый барабан.

— Должно быть, это ошеломляет, — с трудом выдавливаю я. — Весь этот поток сенсорной информации.

— Поначалу так и было. Но я научился фильтровать, хотя на это ушло немало практики. Научился фокусироваться на важном: распознавать звуки опасности, призывы о помощи, и отсеивать всё остальное, — в уголках его глаз проступают морщинки. — Например, прямо сейчас я сознательно не прислушиваюсь к разговору этажом ниже, там кто-то обсуждает бракоразводный процесс некоего Джеральда.

Я не могу сдержать улыбку:

— Бедный Джеральд.

— Его жена, судя по всему, забирает яхту.

— Трагедия.

Мы оба улыбаемся, и я отчётливо осознаю, что Рэйчел и Джейсон наблюдают за нашим обменом репликами со всё возрастающей тревогой. Два человека, которые должны быть оппонентами — журналист и объект интервью, — вдруг вступают в нечто, подозрительно напоминающее взаимопонимание.

Но я не могу позволить себе расслабиться.

Заставляю себя вернуться к делу:

— А каков диапазон вашего слуха? Если кто-то позовет на помощь через весь город…

— Если они находятся в определённых пределах, я их услышу. Если кричат достаточно громко или если я специально прислушиваюсь, — его лицо мрачнеет. — В этом и сложность: где-то там всегда кто-то зовёт на помощь, а я не могу слышать всё одновременно или быть везде сразу.

Пока что. Я тут же вспоминаю о проекте «Прометей».

— Тогда как вы выбираете? Когда происходит несколько чрезвычайных ситуаций, когда в опасности много людей, как вы решаете, кого спасать?

— Я не выбираю, — его голос звучит ровно. — За меня выбирает алгоритм.

Я моргаю:

— Алгоритм?

Рэйчел издаёт предупреждающий звук, но Авангард отмахивается от неё:

— Существует сложная система. Она отслеживает экстренные каналы, оценивает степень тяжести ситуации, близость, вероятность жертв среди гражданского населения и так далее. Она расставляет приоритеты, а я реагирую на то, что оказывается в топе списка.

— То есть вы вообще не выбираете. За вас выбирает система.

Это то, чего я никак не ожидала услышать. Если статья всё-таки выйдет, это будет настоящая сенсация.

— Система оптимизирует. Я исполняю, — произносит он так, словно повторяет что-то, сказанное ему тысячу раз, словно пытается убедить в этом самого себя. — Так эффективнее. Это исключает человеческий фактор из уравнения.

— И человеческое суждение тоже.

— Для некоторых людей это одно и то же.

— Но не для вас.

Он не отвечает. И не нужно: напряжение в его плечах говорит само за себя.

— Думаю, — громко объявляет Рэйчел, — нам стоит сделать небольшой перерыв. У Авангарда следующая встреча через…

— На самом деле нет, — он не смотрит на неё, а продолжает удерживать взгляд своих голубых глаз на мне. — Моё расписание свободно до трёх часов.

— Но нам ещё нужно обсудить некоторые параметры…

— Рэйчел, — его голос тихий, но твёрдый, это голос человека, который знает, что может заставить людей подчиняться, даже если не всегда пользуется этой властью. — Сделайте перерыв. Джейсон тоже. Мы с мисс Бакстер продолжим.

Рэйчел открывает рот, затем закрывает его.

— Пятнадцать минут, — наконец произносит она тоном, ясно дающим понять, что она будет стоять прямо за дверью, прижав ухо к стеклу. — Попрошу Тайлера принести кофе.

Рэйчел и Джейсон выходят, оставляя меня наедине с супергероем Америки в переговорной со стеклянными стенами — на сорок седьмом этаже над Манхэттеном. Вдруг я остро ощущаю, насколько здесь тихо. Насколько он близко. Насколько его взгляд не отрывается от моего лица с тех пор, как его кураторы вышли за дверь.

— Вижу, у вас ещё много вопросов, — замечает он.

— Я была бы никудышным журналистом, если бы их не было. К этому вам лучше привыкнуть.

— Задавайте их. Настоящие. Те, что вы сдерживали, пока они были в комнате.

Я колеблюсь. Это возможность — настоящий шанс, о котором мечтают оперативники, — но одновременно и потенциальная ловушка. Это тест, насколько далеко я зайду, и чего на самом деле добиваюсь.

Чёрт с ним. Смелым сопутствует удача, и всё такое.

— Стена Памяти, — говорю я. — Вчера. Все эти имена, высеченные в граните, люди, погибшие в центрах временного содержания, во время рейдов, на улицах. Вы стояли там с опущенной головой, пока толпа оплакивала жестокость, охватившую вашу страну больше чем на десятилетие, осмелюсь сказать, на века, если спросить определённые группы населения. Каково это было для вас?

Он хмурится, с трудом сглатывает:

— Для любого военного это всегда тяжело — давать присягу защищать страну, которая не защищает собственных граждан. В некоторых случаях — оборачивается против них.

— Вас это беспокоит? Работать с ними?

— Правительство изменилось. Президент Васкес…

— Наверняка тоже заключает свои сделки. Откровенно говоря, я не думаю, что каким-либо политикам можно доверять, даже тем, кто выводит население из тьмы, — я наклоняюсь вперёд. — Но я не спрашиваю о политике. Я спрашиваю о вас. Как совместить то, кем вы стали, с вашим прошлым? Вы же из мрачного десятилетия.

Долгое мгновение он просто смотрит на меня, что-то взвешивая.

— Никак, — наконец отвечает он. — Я просто выполняю свою работу. Спасаю тех, кого могу. Стараюсь не слишком глубоко задумываться об остальном, — мышца дёргается на его челюсти. — Так проще. Или, по крайней мере, должно быть проще.

— И так ли это?

— Нет, — резко отвечает он. — Нет, не проще, — он выдыхает, и звук этот почти похож на невесёлый смешок. — Хотите знать правду? В нашей стране, а может, и в вашей тоже, армия пользуется людьми. Конечно, есть солдаты, которые понимали, во что ввязываются, и я не говорю, что армия не нужна. Это было бы наивно. Но обычно это ребята, которым нужны деньги на колледж, кто хочет сбежать из городка, который их душит, из семьи, которая причиняет им боль, те, кто искренне верит, что смогут что-то изменить. Вам продают мечту. Братство. Шанс стать частью чего-то большего, — его голос становится жёстче. — Я купился на всё это. После смерти матери я был зол на весь мир и отчаянно искал, во что бы верить, за что зацепиться. Они дали мне флаг и поставили задачу, а я не задавал лишних вопросов, пока не стало слишком поздно. Я хотел защищать людей в своей стране, но оказалось, что занимался совсем другим.

Он замолкает на мгновение.

— Но стать этим… героем — для меня это было словно спасательный круг. Способ взять всё, что я сделал, всё, во что меня превратили, и придать этому какой-то смысл. На самом деле защищать людей, а не… — он замолкает. — И до сих пор не знаю: то ли это искупление, то ли просто более красивая ложь, которую я внушаю сам себе.

Мне следовало бы всё это записать, но я поражена его открытостью и искренностью — тем, как он выкладывает всё начистоту.

— То есть вы видите себя как свет, рождённый во тьме?

— Я вижу себя просто парнем, который хочет сделать мир лучше, — отвечает он.

Я едва не смеюсь над этими словами, но вижу, что он по-прежнему искренен. В нём действительно есть эта наивная, стопроцентно американская черта — простая, как яблочный пирог.

— Знаю, звучит наигранно, — добавляет он, заметив моё выражение лица. — Но это правда. Надеюсь, этой правды вам достаточно.

— Поглядим, — отвечаю я, стараясь не поддаваться его обаянию. — Я намерена показать настоящего вас — кем бы вы ни были.

— Другого я и не ждал, — он наклоняет голову, снова изучая меня этим тревожащим пристальным взглядом своих голубых глаз. — Знаете, вы не такая, как я думал, мисс Бакстер.

Я стараюсь не дать этим словам вскружить мне голову.

— Прошу вас. Просто Мия, — я делаю паузу, по привычке прикусывая губу. — А что вы думали обо мне?

— Откровенно говоря, я ждал кого-то более покладистого. Ту, кто будет довольна заготовленными ответами для прессы. Я думал, та женщина в Лондоне — это просто роль, которую она играла.

— М-м, нет, — качаю я головой. — Я и правда редко чем-либо довольна.

Его взгляд на мгновение словно темнеет.

— Значит, нас таких двое, — произносит он.

Дверь открывается, и появляется Тайлер с подносом кофе для нас. По его лицу видно, что Рэйчел послала его прервать то, что здесь происходило. За ним входят Рэйчел и Джейсон с планшетами в руках, с профессиональными улыбками на лицах.

Краткий, но личный момент, который мы разделили, рассыпается вдребезги. Мы снова — журналистка и объект интервью, одобренные кураторами, и всё строго на записи.

И, может, это всё, что между нами было и будет… но всё же… что-то изменилось. Я чувствую это по тому, как он теперь на меня смотрит — уже не как на проблему, которую нужно решить, а как на человека, заслуживающего внимания.

Что опасно.

Для нас обоих.

Но особенно для меня.

Мы продолжаем ещё час, я задаю безопасные вопросы, он даёт безопасные ответы, — и постепенно давление у Рэйчел возвращается к норме. Авангард рассказывает мне о любимой части своей работы (очевидно, спасение детей — хотя спасение домашних животных идёт сразу за ним) и о своих надеждах на будущее (мир во всём мире и дальнейший успех «Глобал Динамикс», разумеется). Всё звучит безупречно и полностью соответствует имиджу.

Но время от времени его взгляд встречается с моим — и на мгновение проглядывает что-то настоящее. Тот самый человек, скрывающийся за маской. Тот, кого я намерена узнать как можно лучше, чего бы мне это ни стоило.

Когда мы наконец заканчиваем, Рэйчел буквально светится от облегчения, что всё прошло гладко.

— Большое спасибо за уделённое время, мисс Бакстер. Мы свяжемся с вами, чтобы назначить следующие встречи.

— С нетерпением жду, — я собираю вещи, убираю диктофон в потрёпанную кожаную сумку. — Благодарю, Авангард. Это было весьма многообещающее начало.

— Как насчёт завтра? — вдруг спрашивает он.

— Прощу прощения? — я замираю и оборачиваюсь к нему.

— Завтра. Мы можем продолжить. Ты же сказала, что это только начало, верно? В Бруклине есть одна закусочная, которая мне нравится. Клянусь, там делают лучшие молочные коктейли в городе. Без кураторов. Возможно, кто-то и будет глазеть на нас, но мы просто поболтаем. Только мы вдвоём.

Рэйчел делает шаг вперёд:

— Авангард, я правда не думаю…

— Я тебя не спрашиваю, Рэйчел. И Джулию тоже, если уж на то пошло, — его голос звучит вежливо, но твёрдо. — Я спрашиваю её.

Он приглашает меня на молочные коктейли? Самое невинное занятие на свете? Я едва сдерживаю смех.

— Конечно, — отвечаю я, улыбаясь ему и надеясь, что не краснею. — Завтра.

— Я заеду за тобой, — его улыбка неторопливая, тёплая, и это чертовски опасно. — Это свидание.

ГЛАВА 8

АВАНГАРД

Я просыпаюсь с мыслями о ней.

В этом нет ничего необычного. Я думаю о Мии Бакстер с тех пор, как она подошла ко мне на том лондонском гала-вечере и в лицо назвала меня оружием. И сны мне снятся про неё. Отсюда и то состояние, в котором я просыпаюсь.

Необычно другое: я с нетерпением жду новой встречи с ней, даже несмотря на её бесконечные, въедливые вопросы. Жду чего-то с нетерпением — впервые за долгое время, если не считать очередного спасения, очередного появления на публике, очередного тщательно выверенного момента моей столь же тщательно выстроенной жизни.

«Всего лишь выпьем чёртов молочный коктейль», — напоминаю я себе, натягивая гражданскую одежду: тёмные джинсы, серую футболку-хенли. В каком-то смысле это тоже костюм — тот, что позволяет на мгновение забыть о работе и притвориться обычным парнем. Правда, есть одно исключение — часы на запястье, спасательный трос для города и одновременно поводок ответственности.

«Всего лишь коктейль, всего лишь интервью, — твержу я себе. «Просто выполняю свою работу».

Только вот это я сам всё предложил. Без кураторов. Без конференц-зала. Только мы вдвоём.

Да… возможно, я только что совершил огромную ошибку. Вот что получается, когда думаешь не головой.

Но отступать уже поздно.

Когда я выхожу на крышу, Дэнни уже ждёт с «Меридианом» — прислонился к двери со стороны водителя и улыбается своей обычной беззаботной улыбкой.

— Выглядишь шикарно, босс. Прям обычный парень.

— В том и суть, — отвечаю я.

— Попал в точку. Ты почти похож на обычного, пусть и несправедливо накачанного и симпатичного, жителя Нью-Йорка, — Дэнни устраивается на водительском сиденье, пока я сажусь сзади. — Итак, Бруклин, закусочная Сэла? То самое место с липкими меню и гангстерами, которые заключают сделки под столом?

— То самое место, где делают лучшие молочные коктейли в городе.

— Да, и это тоже, — Дэнни поднимает «Меридиан» в воздух и отдаляется от здания под тихое гудение. Под нами в утреннем свете простирается Манхэттен. — Знаешь, когда ты сказал, что хочешь провести дополнительное интервью в каком-нибудь непринуждённом месте, я думал, ты имеешь в виду кафетерий «Глобал Динамикс». Может, комнату отдыха с той модной кофемашиной.

— Там слишком много ушей.

— А в закусочной в Бруклине их меньше?

— Другие уши, — я наблюдаю за городом внизу: парк, река, бесконечная сетка улиц и зданий. — Не хочу забегать вперёд, но в этой девушке есть что-то особенное. Не могу это объяснить.

— Не можешь объяснить, да? Она горячая?

— Она… ну, довольно привлекательная, я бы сказал.

Он смеётся:

— Я навёл справки. Она сногсшибательна, и ты это знаешь. Эти большие глаза? Представь, как она ими хлопает перед тобой? А её губы? — он прикусывает кулак.

— Дэнни, успокойся, — говорю я. — Сосредоточься на вождении.

— Машина едет сама, помнишь? В любом случае, похоже, она уже запала тебе в душу, а?

Я молчу и смотрю в окно.

Потом и он замолкает — настолько необычно, что я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. У него на лице то самое выражение: такое бывает, когда он собирается сказать мне что-то, что я, скорее всего, не хочу слышать.

— Просто будь осторожен, ладно? — говорит он. — Она журналистка. Вся её работа — заставить людей раскрыться, чтобы потом выложить это в сеть на потеху незнакомцам. Я должен за тобой приглядывать.

— За мной не нужно приглядывать, — я смотрю на него твёрдо. — И я знаю, кто она.

— Правда? — «Меридиан» ловко обходит дрона-доставщика, плавно меняя курс. — Потому что в прошлый раз, когда у тебя было такое выражение лица из-за женщины, это попало на шестую страницу, а у Джулии случилась истерика, которая длилась три дня.

— На этот раз всё иначе, — тихо отвечаю я, хотя не могу точно сказать почему.

— Знаменитые последние слова, — бросает он.

Мне нечего на это ответить, поэтому я просто смотрю, как город проплывает внизу, и стараюсь не думать о том, почему мне так не терпится снова её увидеть.

Мы приземляемся возле её отеля: «Меридиан» бесшумно опускается на улицу. Я сразу замечаю её, она в кожаной куртке, тёмные волосы свободно спадают на плечи, она стоит на тротуаре, скрестив руки, с выражением лица, в котором заметно недоверие и любопытство.

Теперь, когда за мной не следит «Глобал Динамикс», словно ястреб, я могу как следует её разглядеть. Она миниатюрная — примерно на фут ниже меня, — но в тех глазах, о которых так распинался Дэнни, ничего миниатюрного нет: большие и тёмные, обрамлённые косой чёлкой, из-за которой она кажется почти невинной.

Её губы полные, слегка приоткрыты, она не отрываясь смотрит на парящую машину, и я ловлю себя на том, что задерживаю взгляд на них дольше, чем следовало бы. Кожаная куртка облегает фигуру так, что можно рассмотреть изгибы под ней — тело стройное, но с мягкими линиями там, где нужно. Она из тех, чья красота подкрадывается незаметно: в одну минуту она просто милая, а в следующую — сногсшибательно притягательная.

Мой криптонит.

Я открываю дверь:

— Мисс Бакстер.

— Мия, — автоматически поправляет она, по-прежнему не сводя глаз с машины. — Так вот как живёт другая половина.

— Летающий автомобиль класса «Меридиан», — почти с гордостью сообщаю я. — Прототип от «Глобал Динамикс».

— Парит в воздухе.

— Для этого они и созданы.

Она наконец бросает на меня многозначительный взгляд.

— И ты так путешествуешь повсюду? Просто паришь над всем этим, будто ты выше всего?

— Только когда не лечу сам, разумеется.

— Разумеется, — она медленно подходит к машине, будто та может её укусить. — А это безопасно?

— Безопаснее всего, что есть на земле. Ни пробок, ни столкновений. Магнитная тяга, гравитационная стабилизация…

— Ты просто сыплешь научными терминами.

Я невольно улыбаюсь ей.

— Садись. Обещаю, машина не укусит.

— А ты? — тут же спрашивает она.

Я едва сдерживаю смех.

— Кусаюсь ли я? Зависит от обстоятельств. А ты?

— Это тоже зависит от обстоятельств, — игриво отвечает она.

Она медлит еще мгновение, затем расправляет плечи и забирается внутрь. Я сажусь рядом и закрываю дверь, не в силах удержаться от того, чтобы не вдохнуть её аромат. Мое обоняние сверхъестественно обострено, а значит, я чувствую не только запах её кокосово-ванильного дезодоранта (я даже точно знаю марку), медовый аромат шампуня и кондиционера, фруктовые нотки крема для волос и всевозможных лосьонов; я чувствую её саму. Кожу. Её суть — одновременно сладкую и страстную, словно солнечный свет на пляже.

Это чертовски божественно и мгновенно отзывается жаром в паху.

«Полегче», — приказываю я себе, пока Дэнни плавно отрывает нас от земли. «Неуместная эрекция — последнее, о чем ей стоит писать».

Мия, к счастью, ничего не замечает. Она резко вцепляется в край сиденья, когда город начинает уходить вниз. Её костяшки белеют, челюсти сжаты; я наблюдаю за тем, как она пытается совладать со своей реакцией. Она так отчаянно старается не выказывать страха, что это кажется странно милым.

— Не волнуйся, ты привыкнешь, — заверяю я её.

— А если нет, то в спинках кресел есть гигиенические пакеты, — подает голос Дэнни с переднего сиденья. Он ухмыляется ей в зеркало заднего вида. — Кстати, я Дэнни Кордеро. Работаю здесь местным красавчиком и по совместительству нянькой.

— Привет, — дрожащим голосом отвечает она. — Мия Бакстер. Я журналистка, которая собирается раскрыть все его секреты.

— Удачи с этим, — говорит он. — Этот парень пиздец какой скучный.

Пока мы набираем высоту, я наблюдаю, как меняется выражение лица Мии. Напряжение немного спадает, когда она окидывает взглядом панораму: Крайслер-билдинг, ловящий лучи утреннего солнца, Центральный парк, расстилающийся зеленым ковром, и сверкающий вдали Гудзон. Постепенно страх в её глазах сменяется восторгом.

— Ладно, — тихо признает она. — Это не описать словами.

— Подожди, пока не увидишь всё это ночью.

Она переводит взгляд на меня.

— Это предложение?

— Просто наблюдение.

О да, ещё какое предложение.

Полёт до Бруклина занимает восемь минут. Большую часть этого времени я провожу, наблюдая за тем, как она разглядывает город, подмечая больше деталей, чем следовало бы: то, как она прикусывает нижнюю губу, когда о чём-то размышляет, и как её рот приоткрывается от изумления. Крошечный шрам у левой брови. Грация её движений — будто в прошлой жизни она была танцовщицей.

Хватит. Она журналистка. Последний человек, с которым тебе стоит всё усложнять.

И всё же какая-то часть меня готова принять эти сложности с распростёртыми объятиями.

«У Сэла» — это неприметная забегаловка в Кэрролл-Гарденс, не изменившаяся со времён «Мрачного Десятилетия»: красные виниловые диванчики, пол в шахматную клетку и музыкальный автомат в углу, который всё ещё проигрывает настоящие пластинки, хоть они и заезжены до дыр. Моя служба безопасности проверила заведение час назад: они позаботились о том, чтобы обычным посетителям выплатили компенсацию и пересадили их в другое место, а персонал проинструктировали о необходимости соблюдать конфиденциальность. Дэнни занимает позицию у двери — достаточно близко, чтобы вмешаться в случае необходимости, но достаточно далеко, чтобы не мешать нашему уединению. По крайней мере, мне не нужно беспокоиться, что он будет подслушивать.

— Здесь круто, — говорит Мия, скользя на диванчик напротив меня. Она отмечает выходы и просматриваемые зоны. Возможно, журналистская привычка. Или что-то другое. — Уютное местечко.

— Здесь лучшие молочные коктейли в городе, — произношу я. — Поверь мне.

— Ты повторяешь это так, будто от частого повторения слова становятся правдой.

— Но это правда.

— А если у меня непереносимость лактозы? Что тогда?

Я изучаю её лицо, не понимая, шутит она или нет.

— А она у тебя есть?

Она лезет в карман куртки, достаёт баночку «ЛактоИза» и встряхивает её.

Мои глаза округляются от удивления.

— Почему же ты не сказала, когда я предложил сюда пойти?

— Потому что я люблю рисковать, — отвечает она. — А если серьёзно, просто запью таблетку водой, и всё будет в порядке. Я не собираюсь упускать возможность попить лучший молочный коктейль в мире.

— В городе.

— Посмотрим.

Я подаю знак Кейти — той самой официантке, которая работает здесь уже тридцать лет и которой совершенно плевать на мою известность, — и заказываю воду, а также шоколадный и клубничный коктейли. У них есть и более изысканные варианты, но классика всегда лучше.

Сквозь окна я уже вижу, как собирается толпа. Вытянутые вперёд телефоны, прижатые к стеклу лица. Это плата за то, кем я являюсь.

— Тебя это не беспокоит? — спрашивает Мия, кивая в их сторону. — Жизнь у всех на виду, как в аквариуме?

— А тебя не беспокоит, что каждое твоё слово разбирают по косточкам совершенно незнакомые люди в сети?

— Туше, — признаёт она, снимая куртку и сворачивая её рядом с собой.

На ней пушистая кофточка с открытыми плечами, выгодно подчёркивающий её золотистую кожу и чёрные бретельки бюстгальтера. По её мимолётному взгляду я понимаю, что разглядываю её чересчур откровенно.

— И всё же, думаю, моя работа чуточку легче.

Кейти ставит на стол воду, давая нам идеальную передышку; Мия проглатывает таблетку и достаёт диктофон, кладя его на стол между нами.

— Итак. Никаких помощников, никакого конференц-зала. О чём ты на самом деле хочешь поговорить.

— О твоём прошлом, — отвечаю я. — О тебе самой. Я знаю твоё имя и список твоих публикаций. Я изучил всё досье, что подкинула мне Джулия. Но, несмотря на то что я утвердил твою кандидатуру, я всё ещё ничего о тебе не знаю.

— И на то есть причины. Это должно быть интервью о тебе.

— В интервью всегда участвуют двое, — предлагаю я сделку. — Ты расскажешь мне о чём-то, а я — тебе. Услуга за услугу.

Она раздумывает над предложением, легонько барабаня пальцами по столу. Я почти вижу, как она просчитывает риски и взвешивает варианты, хотя лицо её остаётся беспристрастным.

— Хорошо, — произносит она наконец отрывисто. — Что именно ты хочешь знать?

Всё.

— Откуда ты родом? Я имею в виду — до Лондона и Кингс-колледжа.

По её чертам пробегает тень и тут же бесследно исчезает.

— Вообще-то, я из Ричмонда. Славный дом, приятный район. Родители, которые вечно пропадали на работе. — Она замолкает и задумчиво поджимает губы. — Моя мама погибла, когда мне было десять. Автокатастрофа. Брат тоже погиб.

Эти слова ложатся тяжким грузом. Я знаю, что такое утрата; знаю, какой след она оставляет в душе.

Пустота, у которой нет и не может быть формы.

— Мне очень жаль.

— Это было давно, — продолжает она нарочито ровным голосом. — После этого отец увёз нас в Канаду. На маленький островок неподалёку от острова Ванкувер. Он работал там в исследовательском центре — в глуши, где царила полная тишина. Подходящее место, чтобы пережить горе и попытаться собрать себя по кусочкам. Начать всё заново.

— А твой брат?.. Он погиб вместе с мамой?

В её взгляде мелькает такая боль, что я жалею о своей настойчивости.

— Да, хотя его тело так и не нашли. Течение в реке было слишком сильным. Поиски продолжались несколько дней. — Она пожимает плечами, но в этом жесте нет ни капли безразличия. — В тот день я осталась дома, болела. Чёртова лихорадка. Мама должна была везти нас обоих, но я не смогла поехать. Поэтому она взяла с собой только Оливера.

Оливер.

— Ты гадаешь, — негромко произношу я, — что было бы, окажись ты в той машине, как и должна была.

Её взгляд резко встречается с моим, в нём вспыхивает удивление.

— Да. Годами. Пожалуй, и сейчас тоже.

— Вина выжившего, — киваю я. — Мне это знакомо.

Она на мгновение умолкает, изучая меня так, будто видит нечто новое.

— Твоя сестра. Эмма. Я читала о ней.

Это имя всё ещё бьёт наотмашь, и мне приходится сглотнуть подступившую боль.

— Что именно ты читала?

— Что она была активисткой и погибла во время рейда в две тысячи тридцать третьем. В официальном отчёте говорилось, будто она была вооружена, но никакого оружия так и не нашли. — Её голос звучит осторожно, нейтрально. — И что в это время ты находился на службе за границей.

— В Сирии, — отвечаю я, стараясь говорить беспристрастно. — Мне позвонили в три часа ночи. К тому времени, как я добрался до Штатов, её уже кремировали. «Ускоренная процедура», так они это назвали.

Она медленно кивает, и я вижу, что ей хочется сказать больше, узнать больше — задать те же вопросы, которыми я задаюсь с момента своего возвращения. Все эти подозрения, все эти «почему». Но вместо этого она произносит:

— Мне жаль.

— Не стоит. — Я беру стакан с водой и верчу его в руках. — Ей было двадцать пять. Красивая. Умная. Невероятно умная. Лучшая выпускница курса. Получила полную стипендию в Джорджтауне. Она хотела изменить мир.

— Возможно, в каком-то смысле ей это удалось.

Я вспоминаю Эмму в семь лет, как она смотрела на меня своими доверчивыми глазами, говоря: «Тебе не обязательно защищать меня всё время». Я вспоминаю её в двадцать пять, стоящую на сцене и говорящую толпе, что Америка не должна была стать такой.

— Она пыталась, — говорю я. — Старалась сильнее всех. И они убили её за это.

Как раз в этот момент приносят коктейли — огромные бокалы с горой взбитых сливок и вишенками на верхушке. Мия обхватывает свой бокал ладонями, но не пьёт. Она смотрит на меня, часто моргая, будто потрясена моими словами. Пожалуй, я и сам немного потрясён.

— Не будем это вставлять в интервью?

Я одобряюще киваю и откашливаюсь.

— Частично. Факты общеизвестны. Мои чувства — нет.

— Принято.

Я перевожу тему и делаю глоток. Несмотря ни на что, шоколад всё же делает этот мир чуточку слаще.

— Как тебе твой? — спрашиваю я, кивая на её бокал.

Мия осторожно обхватывает губами соломинку и делает глоток, и, чёрт возьми, я тут же представляю, как эти губы обхватывают мой член. Словно услышав мои мысли, она смотрит на меня из-под длинных тёмных ресниц и не отводит глаз.

Проклятье.

Затем она блаженно закатывает глаза, и я чувствую, как мой стояк всё сильнее натягивает ширинку; становится только хуже, когда она чуть стонет от удовольствия. Она выпивает коктейль с мастерством чемпиона прямо у меня на глазах, пока в бокале почти ничего не остаётся.

— Охренеть, — выдыхаю я.

Она хихикает и издаёт тихую отрыжку.

— Не знала, что «золотому мальчику» Америки позволено сквернословить.

— А я не знал, что такая кроха, как ты, способна поглощать молочные коктейли в таких количествах, будто это вода, — изумлённо произношу я.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони и улыбается.

— Послушай, я падкая на всё, что касается клубничного, а нормального коктейля я не пила уже сто лет.

— Падкая?

— Типа тащусь, — дерзко отвечает она. — Ну знаешь, на сленге.

— Я заметил.

Она с хлюпаньем допивает остатки и бросает на меня довольный взгляд.

— Ты ведь не против, если я со своим не буду так торопиться? — я жестом указываю на свой бокал.

— Нисколько.

Я делаю ещё один глоток, а затем пододвигаю бокал к ней.

— Вот. Попробуй.

Она качает головой, плотно сжав губы.

Я хмурюсь.

— Тебе не нравится шоколад?

— Я обожаю шоколад. Просто сейчас лопну уже, — она похлопывает себя по животу.

— Всего глоток, — говорю я, пододвигая бокал ещё на дюйм; я чувствую, что это своего рода вызов. — Ну же.

В её глазах что-то мелькает. Страх?

— Я простудилась, — протестует она. — То есть, боюсь, что заболеваю. Не хочу заражать тебя своими микробами. Представляешь, что будет?

— Не волнуйся. У меня не бывает простуд. Я вообще не болею. Это одно из многих преимуществ того, что моё тело генетически модифицировано.

Она смотрит на меня какое-то время, и я хоть убей не могу понять, в чём её проблема. Возможно, она из тех гермофобов, что помешаны на чистоте. Впрочем, винить её трудно, учитывая, сколько вирусов и пандемий гуляло по миру за последние пару десятилетий.

Затем она тянется к подставке и достаёт новую соломинку.

— Всего глоток, — произносит она, вставляя её в бокал и лишь слегка погружая в коктейль. Она одаривает меня милой улыбкой и наклоняется вперёд — теперь мы оба одновременно пьём из одного стакана.

— Чертовски трогательная хрень, — слышу я бормотание Дэнни. Обернувшись, я вижу не только его, наблюдающего за нами с сухой усмешкой, но и толпу снаружи, которая вовсю снимает нас на телефоны через стекло.

Через десять минут эти кадры будут на главных страницах всех СМИ.

Между тем Мия продолжает потягивать коктейль, а затем вынимает соломинку и перекладывает её в свой пустой бокал из-под клубничного. Значит, она и правда гермофоб. Надо запомнить.

— Твоя очередь, — говорит Мия, пододвигая мой стакан обратно, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить: у нас тут интервью, а не свидание двух озабоченных подростков. Ну, по крайней мере, один из нас точно озабочен.

— Детство, — продолжает она. — Монтана. Каким было на самом деле место, где ты вырос?

Точно. Серьёзные вещи. То, во что мне совсем не хочется лезть.

Стоило бы выдать ей одобренную прессой версию. Любящая семья, бескрайние просторы, образцовое американское воспитание — всё то, что так выигрышно смотрится в предвыборных буклетах.

Вместо этого я говорю:

— Тяжело. Чертовски тяжело. Моя мать была алкоголичкой. Она умерла, когда мне было пятнадцать.

Глаза Мии слегка округляются. Этого нет в моей официальной биографии. Там сказано, что она умерла от рака. О том, что это был рак печени, предпочли умолчать.

— Отца никогда не было рядом. Даже когда он присутствовал физически, мы его не чувствовали. Он справлялся с её проблемами тем, что просто игнорировал их, а мы с Эммой оказались между двух огней. Порой всё становилось хуже.

Я не решаюсь вдаваться в подробности.

— Насколько Эмма была младше?

— На три года. — Голос подводит меня, и я откашливаюсь. — Она была лучшей из нас. Светлой, полной надежд. Даже когда дома всё было ужасно, она не теряла этого внутреннего света. Она до конца верила, что мама любит нас, верила, что она исправится. Что у нас всё наладится — у всей семьи.

— Ты её защищал, — констатирует она.

— Пытался. Но меня хватило ненадолго. Со временем я уже не мог постоянно быть рядом.

Это признание повисает между нами — оно честнее всего, что я произносил за последние годы. Не знаю, почему я рассказываю ей это, не знаю, почему её едва заметный понимающий кивок вызывает у меня желание выложить всё остальное.

— Кое-что из этого тоже стоит оставить не для печати, — тихо произносит Мия. — Насчёт твоей матери. Я не упомяну об этом, если ты сам не разрешишь.

— Почему?

— Потому что есть вещи, которые не предназначены для широкой публики. — Она не отводит взгляда. — Потому что ты доверил мне это, и я чувствую, что должна оберегать твою тайну так же, как ты когда-то оберегал свою сестру.

Я отвожу взгляд, чувствуя слишком многое одновременно, смотрю в окна. Толпа сгустилась, повсюду телефоны, лица прижаты к стеклу. Завтра будут заголовки, догадки о Мие: журналистка ли она на самом деле, или это прикрытие для девушки, с которой я встречаюсь, и так далее.

— Думаю, нам, пожалуй, стоит закончить, — говорит Мия, глядя в окно. — Вашей пиар-команде предстоит немало работы, чтобы всё это распутать.

Я откидываюсь назад на диване, наблюдая, как она собирает свои вещи.

— Это было… приятно. Лучше, чем просто приятно. Несмотря на то, что разговор стал довольно личным, я не помню, когда в последний раз вел настоящую беседу. И уж точно не с обычным человеком.

— Так и было?

— А разве нет? Ведь в конце концов, это совсем не походило на интервью.

Это было похоже на общую исповедь.

Она замолкает, держа диктофон в руке.

— Да, — произносит она наконец. — Пожалуй, так и было.

Мне хочется попросить её остаться, хочется растянуть этот момент, удержать её здесь, в этом липком от грязи кафе, с толпой, прижимающейся к окнам, и Дэнни, который делает вид, что не смотрит, стоя на посту у двери. Мне хочется того, чего мне не следует желать.

И мне страшно. Страшно, что я не смогу себе отказать.

Опасно. Это опасно. Ты знаешь, что может случиться.

Я резко встаю, оплачивая напитки несколькими щелчками по наручным часам.

— Попрошу Дэнни отвезти тебя обратно в отель.

Она смотрит на меня, на её лице проскальзывает разочарование, прежде чем она его скрывает.

— Никакого тура по городу на летающей машине?

— Давай отложим это на другой раз.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться, и, когда она берёт её, я через пару секунд осторожно отпускаю в нужный момент. Осторожно, чтобы не удержать. Осторожно, чтобы не думать о том, какая маленькая её рука в моей, насколько тёплая и мягкая её кожа, насколько тёплой и мягкой её кожа могла бы быть в другом месте, как легко было бы притянуть её ближе.

Притянуть к себе.

Удержать.

Хватит.

— До следующего раза, Мия.

— Конечно. До следующего раза. — Она не спешит уходить к двери. — Знаешь, ты тоже оказался совсем не таким, каким я тебя представляла.

— А чего же ты ждала?

— Я пока сама не уверена. Когда пойму, обязательно дам тебе знать.

Дэнни многозначительно откашливается в дверном проеме.

— Камер всё больше, босс.

Момент улетучивается. Мия отступает, её лицо снова становится беспристрастным, и я провожаю её взглядом, глубоко засунув руки в карманы — лишь бы не совершить какую-нибудь глупость, например, не потянуться к ней.

Снаружи толпа подается вперед, повсюду вспыхивают экраны телефонов. Я уже вижу, как рождаются заголовки: «Таинственная незнакомка Авангарда. Кто она?». К завтрашнему дню у каждого будет свое мнение на этот счет.

Я наблюдаю, как взлетает «Меридиан» с Мией на борту, и остаюсь стоять на тротуаре в Кэрролл-Гарденс. Октябрьский ветер пронизывает насквозь, пока незнакомцы на другой стороне улицы снимают меня на видео, ожидая, когда я сам взмою в небо.

«Просто интервью», — напоминаю я себе.

Но я уже считаю часы до того момента, когда снова её увижу.

ГЛАВА 9

МИЯ

Знаете, это так медитативно — проникать в здание, куда тебе не положено. Это как йога… для психов. Адреналин обостряет всё — далекий гул машин на магистрали, запах ржавчины и влажного от дождя бетона, то, как моё дыхание клубится в осеннем воздухе. Тело знает, что делать. Мышечная память берёт своё, и на несколько блаженных часов я могу не думать о молочных коктейлях, летающих машинах или том, как потемнели глаза Авангарда, когда он наблюдал, как я пью через ту соломинку.

Сосредоточься, Мия. Время.

Запасное сооружение «Глобал Динамикс» в Квинсе не представляет собой ничего особенного снаружи — приземистая коробка из серого бетона, зажатая между складом для хранения вещей и заброшенным мясоперерабатывающим заводом. Ни вывески. Ни логотипа. Просто здание, которое очень хочет быть забытым.

Именно поэтому УСО обратили на него внимание. И поскольку часть моей миссии — собрать как можно больше информации о том, чем занимается «Глобал», в дополнение к тому, что случилось с Капуром, — я не могу провести ночь в номере отеля, заказывая рум-сервис и смотря плохие реалити-шоу.

— Ты приближаешься к восточному периметру, — говорит Байо мне в ухо, его голос — привычное утешение. Серьга-мотылёк прохладно касается мочки моего уха, крошечный вес, означающий, что я не одна здесь. — Двое охранников на ротации. Они пройдут мимо твоей позиции примерно через девяносто секунд.

— Принято. — Я прижимаюсь к сетчатому забору и начинаю считать. На мне черный тактический костюм, который Кэт привезла из УСО, волосы собраны назад, два пистолета за спиной и в ботинке (нельзя же целоваться издалека).

Я делала это сотни раз. Это то, что у меня получается лучше всего — не быть журналисткой, что всегда было лишь прикрытием, а быть шпионкой.

Так почему я не могу перестать думать об Авангарде? О том, как расширились его ноздри, когда его взгляд прошелся по моим обнаженным плечам, о едва заметном движении, когда его рот приоткрылся, когда я спросила, кусается ли он. О…

— Семьдесят секунд, — говорит Байо, вырывая меня из задумчивости. — Ты ещё со мной?

Теперь да.

— Всегда.

Я провожаю взглядом охранников, сворачивающих за угол, это двое мужчин в форме частной службы безопасности, руки на поясах, на лицах скука. Они не ждут беды. Никто и никогда не ждет беды в запасном корпусе в Квинсе в два часа ночи, если до этого всё было тихо.

Именно поэтому всё так просто.

И именно поэтому нарываться на неприятности бывает так весело.

Как только они проходят мимо, я перепрыгиваю через забор и бесшумно приземляюсь на потрескавшийся асфальт с другой стороны. От приземления в коленях отдается резкая боль, но я уже в движении — пригибаюсь и скольжу в тени вдоль восточной стены здания.

— Служебный вход в пятнадцати метрах впереди, — раздается в ухе голос Байо. — Кодовый замок, четыре цифры. Я сейчас подбираю варианты, но это может занять минуту.

— У меня нет минуты, — ворчу я.

— Тогда импровизируй.

Я добираюсь до двери и изучаю панель. Стандартная, ничего мудреного. Кнопки потерты — некоторые сильнее других. Единица, четверка, семерка и девятка выглядят самыми ходовыми. Я прокручиваю комбинации в голове, учитываю вероятность ленивых протоколов безопасности и ввожу 1-9-7-4.

Замок щелкает и загорается зеленым.

— Выпендрёжница, — бормочет Байо.

— Ты сам сказал.

Я осторожно приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь, давая глазам привыкнуть к темноте. Всё залито тусклым красным дежурным освещением; коридоры расходятся вправо и влево, наполненные едва уловимым гулом систем климат-контроля и далеким попискиванием техники.

— Согласно планам здания, которые добыла Кэт, серверная должна быть на втором подземном ярусе, — говорит Байо. — Иди по коридору налево, затем по служебной лестнице в конце.

Я двигаюсь быстро, мои шаги на бетонном полу бесшумны. В этом стерильном, пустом помещении царит атмосфера чего-то, что существует только на бумаге, без личных прикосновений и следов повседневного использования. Что бы ни замышляли здесь «Глобал Динамикс», они явно не хотят, чтобы об этом кто-то узнал.

А значит, мне именно сюда.

Служебная лестница узкая и плохо освещенная. Я спускаюсь на два пролета, замирая на каждой площадке, чтобы прислушаться. Тишина. Либо здесь никого нет, либо ночная смена состоит из минимального состава. Ставлю на второе.

— Второй подземный ярус, — подтверждает Байо, когда я достигаю низа. — Серверная должна быть за двойными дверями в конце коридора. Но я фиксирую тепловые сигнатуры. Двое, может быть, трое. Неподвижны. Могут быть техниками, могут быть охраной.

— Могут быть и теми, и другими, — размышляю я.

— Точно, — соглашается он. — Как будем действовать, мисс Мия?

Я обдумываю варианты. Действовать шумно было бы быстрее, но это поднимет тревогу, а меньше всего мне нужно, чтобы Авангард примчался расследовать взлом на одном из объектов своего работодателя. Вот было бы смешно.

Тебе пришлось бы объяснять, что ты тут делаешь. И он посмотрел бы на тебя своими светло-голубыми глазами и понял бы, что ты всё это время ему лгала.

Я отгоняю эту мысль.

— Иду тихо, — говорю я. — Оценю обстановку на месте.

Коридор длинный и безликий, прерываемый лишь чередой пронумерованных дверей. Я прижимаюсь к стене, приближаясь к двойным дверям, и рискую заглянуть в окно из армированного стекла.

Внутри трое: двое техников в лабораторных халатах, склонившихся над рабочими станциями, и один вооруженный охранник. Он стоит у дальней стены со стеклянным взглядом человека, чья смена слишком затянулась, а действие кофе уже проходит.

Серверные стойки выстроены вдоль задней стены — ряды мигающих огней и гудящих процессоров. Это моя цель.

— Мне нужно отвлечь их внимание, — шепчу я.

— На шаг впереди тебя. Система пожаротушения объединена в сеть. Дай мне тридцать секунд, и я смогу активировать локальную тревогу в восточном крыле. Как минимум охранника это должно выманить.

— Действуй.

Я отсчитываю секунды, наблюдая через стекло. На двадцать восьмой вдалеке завывает сирена — пронзительно и настойчиво. Охранник выпрямляется, что-то говорит в рацию, а затем направляется к двери. Я прижимаюсь к стене, когда он проходит мимо, и я так близко, что чувствую запах его лосьона после бритья.

Он меня не видит. Они никогда не видят.

Как только он исчезает, я проскальзываю внутрь. Двое техников всё еще поглощены работой; они в наушниках и ничего не замечают вокруг. Я двигаюсь вдоль стены, держась в тени, пока не добираюсь до серверных стоек.

Устройство, которое дал мне Байо, размером с обычную флешку — это «сифон» данных, способный клонировать терабайты за считанные минуты. Я вставляю его в ближайший порт и наблюдаю, как индикатор меняет цвет с красного на янтарный.

— Соединение установлено, — говорит Байо. — Загрузка пошла. У тебя есть около четырех минут, прежде чем охранник поймет, что тревога была ложной.

Четыре минуты. Без проблем. С этим я справлюсь.

Пока устройство делает свою работу, я достаю телефон и начинаю фотографировать: конфигурацию серверов, разводку кабелей, маркировку на оборудовании — каждый снимок автоматически отправляется Байо. В основном это стандартная корпоративная инфраструктура, но кое-что привлекает мое внимание: отдельная стойка, изолированная от остальных, кабели от которой уходят в армированный кабель-канал в полу. Что бы ни хранилось на этих серверах, оно не подключено к общей сети.

— Байо, у меня здесь система с «воздушным зазором», отрезанная от всего остального. Видишь её?

— Можешь получить физический доступ?

Я изучаю стойку. Это запертый шкаф с биометрическим сканером.

— Вряд ли, не подняв при этом тревогу. Но я могу сфотографировать саму установку — может, аналитикам будет с чем поработать?

— Сделай, но следи за временем.

Я делаю серию снимков и вдруг замечаю этикетку на дверце шкафа. Маленькую, её легко пропустить. Четыре слова, от которых у меня всё сжимается внутри.

ПРОЕКТ ПРОМЕТЕЙ — ОГРАНИЧЕННЫЙ ДОСТУП

— Байо, — выдыхаю я. — Ты это видишь?

— Вижу, — его голос становится напряженным. — Это та программа, которую расследовал Капур перед своим исчезновением. Можешь достать что-нибудь еще? Документы, файлы, хоть что-то с этим названием?

Я оглядываю рабочие станции. У одного из техников на экране открыта папка — какие-то схемы, но слишком далеко, чтобы разобрать детали. У второго запущено нечто похожее на диагностическое ПО, мимо проносятся строки кода.

Индикатор «сифона» мигает зеленым. Загрузка завершена.

— Взяла всё, что смогла, — говорю я, пряча устройство в карман. — Пора уходить.

— Да. Охранник возвращается. Шестьдесят секунд, может, меньше.

Я направляюсь к двери, но в этот самый момент одна из техников решает встать — она потягивается и поворачивается к кофемашине в углу.

Прямо в мою сторону.

Я замираю.

Она в трех метрах от меня, стоит спиной к серверам и тянется за кружкой. Если она хоть немного повернет голову…

Она этого не делает. Наливает кофе, бормочет что-то коллеге и садится обратно.

Я выскальзываю за дверь в коридор с бешено колотящимся сердцем.

— Это было близко, — говорит Байо.

— А когда было иначе? — бормочу я.

Я уже на полпути к служебной лестнице, когда слышу шаги — тяжелые, целенаправленные, доносящиеся именно оттуда, куда мне нужно уйти. Это охранник, он возвращается быстрее, чем ожидалось, и, судя по звуку, не один.

— Он с компанией, — шепчу я.

— Вижу их на тепловизоре. Трое, направляются к тебе. Есть другой выход?

Я оглядываю коридор. Кладовые все заперты. Ни окон, ни вентиляционных шахт, ни зазоров, в которые можно было бы пролезть.

Шаги всё ближе.

Думай, Мия. Думай.

Слева от меня дверь без маркировки, без кодовой панели. Я пробую дёрнуть ручку. Не заперто. Проскальзываю внутрь и оказываюсь в чем-то вроде подсобки, забитой швабрами, ведрами и промышленными чистящими средствами. Запах хлорки режет ноздри.

Я прижимаюсь к стене за дверью, стараясь выровнять дыхание, и жду.

Шаги затихают. Охранники раздраженно обсуждают ложную тревогу. Они не останавливаются и не проверяют подсобку. Очевидно, они не посчитали, что из-за этой тревоги стоит так уж волноваться. На подобных заданиях всегда надеешься именно на это: что столкнешься с людьми, которые просто хотят отработать смену и поскорее уйти домой, и вовсе не собираются лезть из кожи вон ради службы.

Я отсчитываю тридцать секунд после того, как голоса смолкают, и осторожно приоткрываю дверь.

В коридоре пусто.

— Чисто, — шепчу я.

— Тогда двигайся. Мне не нравится, что в этом здании так много бодрствующих.

Я перепрыгиваю через ступеньки служебной лестницы и снова выбираюсь на первый этаж. До выхода двадцать метров. Свобода в двадцати метрах. Мне просто нужно…

— Стоять на месте.

Блять.

Голос раздается за моей спиной. Я медленно поворачиваюсь с поднятыми руками и оказываюсь лицом к лицу с охранником, которого не учла — совсем молодой, нервный, рука дрожит на кобуре.

— Это зона ограниченного доступа, — говорит он, и его голос слегка срывается. — Как вы сюда попали?

Я могла бы попытаться заговорить ему зубы, выдумать историю о том, как я заблудилась в поисках туалета, или любую другую правдоподобную ложь. Но я выгляжу как человек, у которого не самые добрые намерения, а он уже тянется к рации. Стоит ему передать сигнал, и всё здание будет поднято по тревоге, и тогда я останусь одна против всех.

Поэтому я не разговариваю.

Я действую.

Пользуясь его замешательством, я в три быстрых шага сокращаю дистанцию. Прежде чем он успевает выхватить оружие, я перехватываю его запястье и резко выкручиваю. Он вскрикивает, теряя равновесие, и я использую его же инерцию против него: подставляю бедро, отправляя его в полет на пол. Его голова с глухим стуком ударяется о бетон — звук такой, что я невольно морщусь.

Больно, наверное

Он не поднимается.

— Мия? — голос Байо звучит резко. — Что случилось?

— Небольшая заминка. — Я проверяю пульс охранника — ровный, хотя и немного замедленный. Утром у него будет адски раскалываться голова, но жить будет. — Он пролежит без сознания какое-то время. Мне нужно уходить.

Я проскальзываю через служебный вход и перелезаю через забор прежде, чем кто-либо успевает среагировать. Ночь поглощает меня целиком, и я не перестаю бежать, пока не оказываюсь в трех кварталах оттуда; прижимаюсь к стене, а мое дыхание вырывается рваными, хриплыми вздохами. Я подрастеряла форму, и легкие теперь мстят мне за это.

— Ты в безопасности, — говорит Байо. — Погони нет. Хорошая работа.

— Скажи это моему пульсу.

Я закрываю глаза, давая адреналину схлынуть. «Сифон» данных в моем кармане ощущается приятной тяжестью. Проект «Прометей». Что бы ни нашел Капур, из-за чего бы его ни убили — я стала на шаг ближе к тому, чтобы это выяснить.

А где-то по ту сторону реки Авангард спит в своем пентхаусе, видя те сны, что обычно видят супергерои. Он и не подозревает, что женщина, с которой он недавно пил молочный коктейль, только что вломилась на объект его работодателя.

Что ж, да начнется игра.

ГЛАВА 10

АВАНГАРД

«Глобал Динамикс» превратила площадь перед своей штаб-квартирой в Мидтауне в грандиозное зрелище: от гигантских голографических дисплеев, транслирующих нарезку моих лучших моментов, до сувенирных лавок, торгующих всем подряд — от фигурок героев до брендированного протеинового порошка. Тысячи людей прижались к заграждениям, подняв телефоны, словно подношения богу, которого они никогда не встречали.

Я терпеть не могу подобные мероприятия. Всю эту показуху. Тщательно выверенную хореографию героизма, низведенную до маркетингового хода. По сути, это цирк, в лучшем случае.

И сегодня у этого цирка новый номер. Подходите ближе, дамы и господа, Авангард — это уже вчерашний день. Представляем Парагона — секрет «Глобал Динамикс», который им меньше всего удавалось хранить. Я месяцами слышал слухи, ловил обрывки разговоров, которые затихали, стоило мне войти в комнату, видел заявки на оборудование, предназначенное не для меня. Не говоря уже о том, что Джулия всякий раз темнила, когда я задавал вопросы, отделываясь корпоративным жаргоном о «расширении программы» и «соответствии будущим запросам». Я ни разу не видел Парагона вживую, мы никогда не оказывались в одном помещении. Нас держали на удивление порознь, хотя он должен быть моим напарником, ну или хотя бы коллегой.

До сегодняшнего дня.

Я пытаюсь выбросить это из головы, и мои мысли непроизвольно возвращаются к Мие.

Я заметил её в ту же секунду, как приземлился на главную сцену — мелькнувшие темные волосы в секторе для прессы, та самая кожаная куртка, в которой она, кажется, живет, потрёпанная сумка. Она смотрела на меня со странным выражением лица, будто не могла до конца понять, кто я такой сегодня. К её лацкану приколот бейдж прессы, в руках планшет — вся такая образцовая журналистка при исполнении, но когда наши взгляды встречаются над этим морем людей, между нами будто пробегает электрический разряд.

Это невозможно отрицать.

Она не машет рукой, не улыбается и никак не показывает, что узнала меня. Она просто удерживает мой взгляд на мгновение дольше положенного, прежде чем отвернуться, и это говорит мне о том, что она тоже чувствует.

И внезапно это перестает быть просто очередным показом.

Это спектакль.

Моя попытка произвести впечатление на неё.

— Ты отвлечен, — негромко говорит Джулия, возникнув сбоку. Она сегодня в своей стихии: в элегантном белом костюме, с безупречно уложенными серебристо-светлыми волосами и той самой хищной улыбкой, подчеркнутой красной помадой, которую она приберегает для выходов в свет. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Это важно.

— Я всегда сосредоточен, — отвечаю я, расправляя плечи.

— Ты смотришь в сектор прессы.

Я не утруждаю себя отрицанием.

— Да. Мия Бакстер здесь.

— Я в курсе, — тон Джулии сух и краток. — Я сама одобрила её аккредитацию. Постарайся, чтобы её присутствие не повлияло на твою роль.

Для этого уже слишком поздно.

Толпа взрывается ревом, когда на сцену выходит генеральный директор «Глобал Динамикс» Конрад Марш, ослепительно улыбаясь, на нём костюм от «Гучи» и видна та самая харизма, от которой хочется вымыться с хлоркой. Он пускается в рассуждения — обычная галиматья о преданности компании общественной безопасности, о новой главе в истории американского героизма и прочее бла-бла-мать-его-бла. Я перестаю его слушать, вместо этого сканируя взглядом площадь.

И вот тогда я вижу это.

Вернее, его.

Силуэт, плавно спускающийся с неба — изящный, черный и бесшумный.

Парагон.

Возбуждение толпы сменяется благовейным трепетом, когда фигура приземляется на сцену рядом со мной. Если мой костюм тактический, функциональный и созданный для солдата, то броня Парагона больше напоминает снаряжение астронавта или бойца из далекого будущего. Она покрыта обсидиановыми пластинами, которые, кажется, впитывают свет; закрытый шлем не дает ни малейшего представления о лице под ним, а движения столь плавны, что кажутся почти механическими.

Забудьте об этом. Они и есть механические. Я слышу их жужжание.

— Дамы и господа! — объявляет Марш, и его голос громом разносится из динамиков. — Я представляю вам защитников Америки: Авангард и наш новый герой — Парагон!

Толпа окончательно сходит с ума: люди скандируют, кричат, размахивают плакатами. Но я почти ничего этого не фиксирую, потому что не свожу глаз с металлического костюма, стоящего в метре от меня, и каждый мой инстинкт вопит, что здесь что-то не так. Там внутри вообще есть человек?

Парагон никак не реагирует на мое присутствие. Он не поворачивает головы, не предлагает приветствия, не делает ни одной из тех мелких человеческих вещей, которые люди совершают, стоя рядом с кем-то. Он просто замер — идеально неподвижно.

Словно оружие, ждущее команды к применению.

— Авангард, — произносит он наконец. Голос, доносящийся из-под шлема Парагона, модулирован, лишен пола и каких-либо признаков индивидуальности. — Я с нетерпением жду начала нашей совместной работы.

Слова правильные, но интонация мертвая.

— Взаимно, — удается соврать мне.

Джулия встает между нами, и я вижу, как преображается её лицо, когда она смотрит на Парагона. В её взгляде есть то, что я видел и раньше — этот собственнический блеск, гордость обладания, жадность, составляющая её суть. Но сейчас всё иначе. По крайней мере, не так, как она смотрит на меня теперь.

Она смотрит на него так, как когда-то смотрела на меня.

— Разве он не великолепен? — шепчет она так тихо, что слышу только я, хотя не сомневаюсь: Парагон тоже это улавливает. — Два года разработок. Наша самая совершенная работа на сегодняшний день.

«Наша самая совершенная работа». Я едва не фыркаю. Словно мы изделия, сошедшие с конвейера.

— Почему мы не встретились раньше? — спрашиваю я. — Если мы должны быть напарниками…

— Подготовка Парагона требовала изоляции и полной сосредоточенности. — Рука Джулии на мгновение ложится на бронированное плечо Парагона — жест почти материнской гордости. — Совсем как у тебя в свое время, помнишь? Но теперь, когда программа завершена, вы будете работать вместе на постоянной основе. Он будет там, где не сможешь быть ты. Величайшее достояние Америки и наш новый героический дуэт.

Я смотрю на шлем Парагона — этот гладкий, безликий, выкрашенный в черный в духе Дарта Вейдера кусок пластика — и пытаюсь представить лицо под ним. Человека. Историю. Хоть что-то.

По какой-то причине воображение рисует лишь пустоту.

— Этот шлем вообще снимается?

Улыбка Джулии становится чуть напряженнее, почти незаметно.

— Личность Парагона засекречена. В целях безопасности.

Ага…

— Даже от меня?

— Особенно от тебя, — говорит она легко, как бы в шутку, но в её голосе чувствуется строгость. — Некоторые секреты выше твоих полномочий, Авангард. Даже сейчас.

Прежде чем я успеваю настоять на своем, Марш вызывает нас вперед для демонстрации. Главное событие. Причина, по которой тысячи людей набились на эту площадь в пятницу днем.

Гонка.

Голографические дисплеи меняются, показывая маршрут: круг через Манхэттен, вокруг Статуи Свободы, вверх по Гудзону и обратно. Тот, кто первым коснется этой сцены, победил.

Просто и в то же время глупо. Именно то зрелище, которое обеспечивает отличную картинку для ТВ и радует клиентов. Я сказал «клиентов»? Я имел в виду граждан.

Бросаю взгляд на сектор прессы. Мия наблюдает, её стилус замер над планшетом.

Хорошо.

— На старт! — объявляет Марш.

Я принимаю стартовую стойку, чувствуя знакомый гул силы, нарастающий в самой глубине моего существа. Рядом со мной Парагон зеркально повторяет позу с пугающей точностью.

— Внимание!

Толпа затаила дыхание. Я слышу их сердцебиение — тысячи ритмичных ударов, настоящий гром предвкушения.

Я еще раз встречаюсь взглядом с Мией.

Смотри.

— Марш!

Я пулей взмываю в небо.

Гравитационные ямы, вживленные в мои кости, реагируют мгновенно — это такие микроскопические генераторы, пронизывающие мой скелет, подчиняют само пространство моей воле. Я не столько лечу, сколько падаю вверх, манипулируя силами, которые приковывают всё остальное к Земле. Это страннейшее ощущение, к которому я так и не привык окончательно: постоянный пересчет «верха» и «низа», осознание того, что я не нарушаю законы физики, а переписываю их в реальном времени. Управление гравитацией и локальное искривление пространства-времени были одними из тех открытий Мрачного десятилетия, что изменили мир к лучшему. По крайней мере, в основном к лучшему.

Город внизу превращается в размытое пятно, когда я прибавляю скорость. Здания становятся полосами из стекла и стали, толпа сжимается в пеструю массу шума и красок. Ветер рвет мой костюм, и я жму сильнее, быстрее, чувствуя, как атмосфера обжигает кожу.

Вот для чего я был создан. Не для речей. Не для продажи сувениров. А для этого — первобытной, чистой радости полета, мощи, осознания того, что ты больше, чем просто человек. Что ты — супергерой.

Но радость моя недолговечна.

Парагон рядом со мной.

Нет — не просто рядом. Он не отстает. Идет вровень. Каждое моё движение, каждый рывок скорости Парагон зеркально повторяет с идеальной точностью. Мы идем ноздря в ноздрю, огибая Финансовый квартал, проносимся мимо Статуи Свободы так близко, что туристы вскрикивают, и резко закладываем вираж над Гудзоном, под которым бурлит вода.

Я выжимаю из себя всё больше и больше, до скрежета зубов.

Но Парагон держит темп.

Еще быстрее. Он всё еще тут.

Это всё равно что гонка с моей собственной чертовой тенью.

Дух соперничества, тлевший в моей груди, вспыхивает чем-то более жарким. Более темным. Мне нужно победить в этой гонке, нужно доказать, что я — оригинал, я лучший, и что какая бы штука ни летела сейчас рядом со мной, она мне не ровня.

Меня нельзя заменить. И я не позволю этого сделать.

Я думаю о Мие, наблюдающей за мной с площади. Думаю о руке Джулии на плече Парагона. О том, что меня назвали «изделием». Я думаю о каждом случае, когда кто-то смотрел на меня и видел оружие, а не мужчину.

Инструмент, а не человека.

И я впускаю в себя тьму.

Совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы она защекотала в венах.

Моя скорость удваивается.

Мир превращается в туннель из света и движения, пока я преодолеваю пределы, о существовании которых и не подозревал. Парагон отстает — на метр, на пять, затем на десять. Я чувствую, как напряжено мое тело, как системы, которых я до конца не понимаю, работают на износ, но мне плевать.

Я не проиграю.

В поле зрения появляется площадь, толпа представляет собой ревущую массу ярких красок. Я выверяю угол снижения, рассчитывая траекторию и скорость, а затем приземляюсь на сцену с такой силой, что настил под моими сапогами идет трещинами.

Три секунды спустя Парагон приземляется рядом.

Три секунды. Всего лишь.

Но этого достаточно.

На данный момент этого более чем, сука, достаточно.

Толпа взрывается восторгом. Марш тут же оказывается рядом, обнимает меня за плечи, играя на камеры своей ослепительной улыбкой.

— Наш чемпион! Авангард, дамы и господа!

Всё моё тело чувствует себя опустошенным, но мне удается выдавить улыбку и помахать рукой — исполнить всё то, чего от меня ждут. И сквозь этот хаос мой взгляд находит сектор прессы.

Мия аплодирует, широко мне улыбаясь. К моему восторгу, она выглядит по-настоящему впечатленной. Я не могу удержаться и посылаю ей в ответ быструю, искреннюю улыбку.

Я сделал это.

— Впечатляет, — произносит Парагон рядом со мной, и этот мертвый металлический голос прорезает шум толпы. — Вы превысили прогнозируемые параметры.

Прогнозируемые параметры.

— Спасибо, — отвечаю я сдержанно. — Ты почти меня догнал.

— Я работал на 94,7 процента мощности, — пауза. — Я внесу коррективы для будущих соревнований.

Что-то холодное оседает у меня в животе. Он не хвастается; он просто оперирует данными, словно эта гонка была тестом, результаты которого теперь занесены в память, чтобы он мог использовать их позже.

— Потрясающе, — бормочу я себе под нос. — Жду с нетерпением.

Джулия снова встаёт между нами, её лицо светится от удовлетворения. Но когда она смотрит на меня, кажется, будто она что-то подсчитывает в уме.

— Ты выложился на полную, — замечает она. — Сильнее, чем требовалось. Сильнее, чем ты обычно это делаешь.

— Да? Я просто хотел победить.

— Нет. Ты хотел доминировать. — Её бледные глаза внимательно изучают моё лицо. — Что изменилось?

Я не отвечаю. Ей не нужно знать, что всё это лишь из-за того, что Мия наблюдала за мной. Ей не нужно знать о тьме, которую я на мгновение спустил с поводка. Ей не нужно знать, что она абсолютно права. Я действительно хочу доминировать — любой ценой.

И если быть честным с самим собой, это меня пугает.

— Ничего не изменилось, — бросаю я. — Я просто не люблю проигрывать.

— М-м. — Джулия явно не убеждена, но решает не развивать тему. — Наверху будет прием. ВИП-персоны, крупные спонсоры, обычная публика. Я жду, что ты там появишься.

— А как же Парагон?

— Парагон тоже там будет. Важно, чтобы люди видели вас вместе. — Она делает паузу. — Как напарников.

Ну да. Само понятие «напарники» подразумевает равенство. Доверие. Что-то взаимное. Ничего из этого я не почувствовал в этой машине.

Парагон уже направляется к зданию — бесшумным скольжением, которое не совсем похоже на обычную человеческую походку. Джулия следует за ним, всё её внимание приковано к своему творению, а я остаюсь стоять на растрескавшейся сцене под крики толпы, всё еще скандирующей моё имя.

Я еще раз бросаю взгляд на сектор прессы.

Мия ушла.

Но она кое-что оставила после себя — чувство, притяжение, напоминание о том, что где-то в этом цирке показухи и тотального контроля всё еще есть что-то настоящее. Что-то человеческое.

Мне только нужно понять, остался ли этим «чем-то» я сам.

Прием оказался именно таким, как я и ожидал: бокалы с шампанским, паршивая музыка и толпа людей, жаждущих пожать мне руку лишь для того, чтобы потом рассказывать друзьям, как они прикоснулись к супергерою. Я обхожу зал, говорю правильные вещи и улыбаюсь до тех пор, пока не начинает сводить челюсть. Обычные рабочие будни.

Однако всё это время я не свожу глаз с Парагона.

Он перемещается среди гостей с механической точностью, принимает рукопожатия без тепла и отвечает на вопросы фразами, которые звучат не просто отрепетированно, а как заготовленные шаблоны — слово в слово. Шлем он так и не снимает. Ни на секунду не расслабляется. Это чистая игра без капли личности, героизм без капли человечности.

И, разумеется, все в полном восторге, ведь люди всегда обожают новую игрушку, даже если старая всё еще отлично работает.

— Он невероятен, правда? — восторженно лепечет стоящая рядом дамочка, указывая бокалом в сторону Парагона. — Столько таинственности. Такая мощь. Моя дочь уже сходит по нему с ума.

— Да, — отвечаю я. — Невероятен.

Я вежливо извиняюсь и ухожу в тихий угол у окна, глядя на город, который поклялся защищать. Солнце садится над Гудзоном, окрашивая всё в золото и багрянец, и на мгновение я позволяю себе почувствовать себя маленьким. Я просто человек в костюме, застывший перед видом, который он не заслужил, и впервые задающийся вопросом: в чем на самом деле его предназначение?

Чертовски глубокие мысли для благотворительного вечера.

На моем запястье вибрируют часы. Сообщение с неизвестного номера. Не голограмма, обычный текст.

| Это было впечатляющее шоу. Поужинаем завтра? У меня есть вопросы.

Я не узнаю номер, но точно знаю, что это Мия. Должно быть, выудила контакт у Джулии.

Прежде чем я успеваю начать сомневаться, печатаю ответ:

| У меня есть ответы. Называй место.

Она отвечает мгновенно:

| Где-нибудь без кураторов. И без камер. И без этой штуки в черной броне. Дай знать, если мне понадобятся таблетки от лактозы.

Я невольно улыбаюсь.

| Договорились.

Я прячу телефон в карман и снова смотрю на зал. Джулия представляет Парагона мэру; её рука снова покоится на черной броне с нескрываемой гордостью. Моя замена. Мой конкурент. Новая глава в видении «Глобал Динамикс» о лучшем завтра.

Но завтра вечером я не буду здесь в роли марионетки.

Я буду с ней.

И этот раунд я выиграл.

ГЛАВА 11

ДЖУЛИЯ

Джулия Ван Вин сидит в своём личном кабинете на шестьдесят втором этаже штаб-квартиры компании «Глобал Динамикс». Манхэттенский горизонт мерцает за её спиной, словно корона, которую она давно заслужила. Свет приглушён, дверь заперта.

На настенном экране видно, как Авангард пододвигает молочный коктейль по липкому столу закусочной к Мие Бакстер — и что-то в груди Джулии сжимается, словно кулак.

Она наблюдает, как он наклоняется вперёд. Его взгляд следит за движениями журналистки: за тем, как она наклоняет голову, как изгибаются её губы вокруг соломинки. Как он улыбается. Как горят его ледяные голубые глаза. Это не отрепетированное выступление перед камерой, которому она его научила, — а что-то подлинное.

Что-то настоящее.

Что-то, чего она никогда не видела по отношению к себе.

Но, боже, как она этого хотела.

Джулия ставит запись с камер видеонаблюдения на паузу, замораживая кадр с его лицом. Это лицо и без того было красивым и не нуждалось в улучшении, но всё остальное в нём она вылепила, словно из глины. Она потратила четыре года на создание генетических модификаций, превративших его тело в оружие, в первого в мире супергероя, — и на обучение, которое превратило сломленного солдата в символ надежды Америки. Она взяла великого человека, которым был Нейт Уитейкер, и сделала из него нечто большее. Нечто выдающееся.

Он идеален. Она сделала его идеальным.

А теперь он смотрит на какую-то девушку так, будто она ему луну с неба достала.

— Воспроизвести заново, — говорит она, и запись начинается снова.

Она просмотрела это уже одиннадцать раз. При каждом просмотре открывается что-то новое: то мимолётное выражение лица, то изменение позы, или то, как расширяются его зрачки и раздуваются ноздри, когда журналистка смеётся. Джулия фиксирует каждую деталь с той клинической точностью, которая сделала её ведущим нейробиологом своего поколения.

Мия Бакстер красива очевидной красотой: тёмные волосы, тепло-карие глаза, выразительные брови и пухлые губы. Джулия снова открывает её досье на втором экране. Королевский колледж Лондона, двойная степень, публикации в различных международных изданиях. Чистая биография. Почти слишком чистая — но, с другой стороны, она привыкла работать с беспринципными людьми.

Однако её беспокоит то, как ведёт себя Авангард.

За годы после его усовершенствования она и раньше видела его с женщинами, с моделями, актрисами, светскими львицами, которые бросались на золотого мальчика Америки. Поначалу он иногда поддавался искушению, в конце концов, у него есть определённые влечения, те самые влечения, которые в «Глобал Динамикс» предпочли бы замять, но он никогда не отвлекался, никогда не позволял никому проникнуть ему под кожу.

До сих пор.

Джулия наблюдает, как он говорит о своей сестре — о сестре, ради всего святого, — и чувствует, как в животе завязывается какой-то узел.

Не ревность. Нет, Джулия Ван Вин не ревнует.

Она мстит.

Её планшет издаёт звуковой сигнал, и на экране появляется имя Марша.

Она подумывает проигнорировать вызов, но Конрад Марш, несмотря на то что во всех измеримых отношениях интеллектуально ей уступает, по-прежнему носит титул генерального директора. Он по-прежнему вхож к совету директоров и обладает всей той властью, которой не заслужил, — и всё это лишь потому, что он был миллиардером из мира технологий, который знал человека, который одолжил деньги тому, кто шантажировал Элрона Мастерса — или так, по крайней мере, ходят слухи.

Политика. Единственная арена, где ума и таланта недостаточно — и в то же время они мало что значат.

Она принимает вызов.

— Конрад, — устало произносит она.

— Приди в мой кабинет, Джулия, — его лицо заполняет экран: острые черты, крашеные чёрные волосы и белые виниры. — Нужно обсудить наш актив.

«Наш актив». Как будто он имеет какое-то отношение к созданию Авангарда. Он просто явился потом и забрал всю славу.

— Буду через десять минут, — говорит Джулия и завершает вызов.

Кабинет Конрада Марша — полная противоположность кабинету Джулии: жёсткое сочетание стекла и хрома, пропитанное токсичной маскулинностью. Он создан, чтобы запугивать, а не вдохновлять. Точнее, он скорее усыпляет.

Когда Джулия входит, Марш стоит у окна, заложив руки за спину, и изображает из себя провидца — прямо как в кино. Джулия на это не ведётся.

— Я видел запись из закусочной, — говорит он, не оборачиваясь. — С журналисткой.

— Мия Бакстер, — уточняет Джулия, уже чувствуя необходимость защищаться. — Ты же знаешь, мы все одобрили её кандидатуру.

— Мне это известно. Я хочу знать, почему наш актив стоимостью в миллиард долларов делится детскими травмами с какой-то британской репортёршей за молочными коктейлями с шоколадом. — Он поворачивается к ней, стиснув челюсти; его красивое лицо искажается. — Он говорил о своей сестре, Джулия. Этого нет ни в одном утверждённом для прессы списке тезисов.

— Да, — соглашается Джулия, усаживаясь в одно из неудобных кресел, напоминающих орудие пыток. — Этого там нет.

— Тогда объясни мне, как это произошло. Ты уверяла, что он управляем.

«Управляем». Как будто Авангард собака на поводке.

— Он управляем, — ровно отвечает Джулия. — То, что ты видишь, — незначительное отклонение. Он формирует привязанность. Такое иногда случается. Психологический шаблон, на котором мы его строили, включал сильные инстинкты привязанности и защитные импульсы. Именно это сделало его эффективным солдатом и идеальным кандидатом для программы, — она делает паузу. — Эти инстинкты не исчезают просто потому, что он «окончил обучение». Они адаптируются, находят новые цели.

— И эта журналистка — его новая цель?

— Похоже на то, хотя я подозреваю, что дело скорее в новизне, чем в чём-то подлинном. У него было мало возможностей для значимых связей. Мы намеренно держали его в изоляции, — Джулия позволяет себе едва заметную улыбку. — Он просто реагирует на первого человека, который относится к нему не как к продукту.

— Какие у нас варианты? — спрашивает Марш.

— Я поговорю с ним. Напомню ему о приоритетах. О его обязанностях, — Джулия старается, чтобы её голос звучал легко и беззаботно. — Он хорошо реагирует на прямое руководство.

— А если это не сработает?

Джулия встречается с ним взглядом.

— Тогда у нас есть запасные варианты. Нейронный имплант, который мы установили во время последнего усовершенствования, нужен не только для мониторинга его жизненных показателей. Если он когда-нибудь действительно выйдет из-под контроля, станет угрозой, — мы сможем активировать аварийный механизм, запустить отключение.

— Мы никогда этого не делали. Ты даже не знаешь, сработает ли это.

— Тогда мы доработаем его ещё немного, — она пренебрежительно машет рукой. — Но до этого ещё далеко. Он просто отвлёкся, а не предавал нас.

Плечи Марша слегка расслабляются. Ему нравится мысль о «кнопке уничтожения». Это заставляет его чувствовать себя могущественным — как будто у него и так недостаточно власти.

— Разберись с этим, — говорит он. — Я хочу, чтобы он вернулся к утверждённому сценарию.

— Конечно, — Джулия встаёт, поправляя пиджак. — К утру отчёт будет у тебя на столе.

Она уже почти у двери, когда Марш снова подаёт голос:

— Эта журналистка… Мне стоит о ней беспокоиться?

Джулия обдумывает вопрос. В Мие есть что-то такое, что тихо тревожит её, но она никак не может понять, что именно.

— Я изучаю этот вопрос, — отвечает она. — Но пока давай сосредоточимся на том, что мы можем контролировать.

В этот час в лабораториях на нижних уровнях тихо. Джулия идёт по стерильным коридорам в одиночестве — стук её каблуков отдаётся эхом от бетонных стен, — пока она не добирается до помещения, которое про себя называет «своей капеллой».

Одну стену занимает станция мониторинга: экраны показывают местоположение Авангарда, его жизненные показатели, нейронную активность в режиме реального времени. Сейчас она видит мигающую точку на карте Манхэттена, в данный момент находящуюся в его пентхаусе. Частота сердечных сокращений повышена. Уровень дофамина выше базового.

Он думает о ней. Она уверенна в этом.

Назойливая журналистка.

Джулия открывает карту его эмоций, наблюдая, как пульсируют и меняются нейронные паттерны. Технология ещё довольно новая и не всегда надёжная, но сейчас заметен новый кластер активности — яркий и настойчивый, сосредоточенный вокруг центров памяти, которые она знает досконально. Привязанность. Влечение. Начало того, что может стать проблемой, если оставить без контроля.

Она не хочет рисковать, но и не хочет сбрасывать это со счетов. Конечно, она могла бы вмешаться напрямую: вызвать его на плановую калибровку, скорректировать нейрохимию так, чтобы Мия Бакстер стала не более чем лёгким любопытством. Она уже делала так раньше — в самом начале был куратор, который слишком сблизился с объектом. Эту проблему быстро устранили, причём так, что сам куратор ничего не заподозрил.

Но грубое вмешательство оставляет следы и вызывает у него подозрения.

А подозрительный Авангард — опасный Авангард.

Лучше проявить терпение. Дать ситуации развиваться чуть дольше. Выяснить, чего на самом деле добивается журналистка, и посмотреть, не угаснет ли увлечение Авангарда само собой.

А если нет… что ж, у неё есть варианты.

Джулия касается экрана, одним пальцем обводя контур его нейронного отпечатка. Её творение. Её шедевр. Человек, которым когда-то был Нейт Уитейкер, исчез — погребён под слоями генетических модификаций и психологической обработки.

То, что осталось, — это Авангард.

И он принадлежит ей.

— В конечном счёте он мой, — шепчет она в пустоту комнаты. — Я его создала.

Она снова открывает досье на Мию, вглядываясь в фотографию. Такая красивая и молодая.

Но такая недолговечная.

Что бы ни задумала эта женщина, что бы она ни затевала, если она считает, что нашла в Авангарде что-то особенное, это не продлится долго. Это не может продлиться долго. Потому что в конечном счёте нити управления в руках Джулии. Они всегда были у неё.

Она закрывает досье и приглушает экраны, оставив лишь мигающую точку, отмечающую местоположение Авангарда, мягко пульсирующую в темноте.

Она будет наблюдать. Она всегда наблюдает.

И когда придёт время напомнить ему, кому он принадлежит, она будет готова.

ГЛАВА 12

АВАНГАРД

Не помню, когда в последний раз в моём пентхаусе была женщина. Либо это была одна из ведущих утреннего шоу — мы снимали сюжет про знаменитые пентхаусы, — либо тот случай, когда я рано вернулся с мероприятия и застал уборщицу Сильвию, напугав её до полусмерти. В любом случае это было давно.

А теперь здесь Мия — я забрал её сегодня утром, чтобы продолжить интервью. Ей нужно было место без наблюдателей, без кураторов, и я понял, что это едва ли не единственное место, где мы можем побыть в полной приватности. Дэнни, разумеется, дежурит на крыше сверху, но, к счастью, он останется там и не будет нам мешать.

— Ну? — спрашиваю я, внезапно поняв, что мне важно её мнение о моём не таком уж скромном жилище.

Я наблюдаю, как Мия ходит по гостиной, её пальцы скользят по спинке кожаного дивана, глаза подмечают каждую деталь.

— Здесь очень… — она замолкает, подбирая слово, — чисто.

— Ты говоришь так, будто это оскорбление.

— Вовсе нет.

— Ну, у меня есть уборщица.

Она поворачивается ко мне, на губах играет усмешка:

— Здесь не чувствуется, что кто-то живёт. Выглядит как выставочный зал. Или отель.

Она не ошибается. Я здесь уже два года, а квартира по-прежнему кажется чужой, будто я просто проездом, жду, пока кто-нибудь скажет мне, где я на самом деле живу. То, что я действительно смогу назвать домом.

Не уверен, что такое место для меня когда-нибудь появится.

— Я редко бываю дома, — говорю я. — Занят спасением мира и всё такое.

— М-м-м, — звучит не слишком убедительно. — Ты сам себе это говоришь?

— Это правда.

— Одна из правд, — она подходит к окнам; послеполуденный свет отражает тонкие золотистые пряди в её тёмных волосах. Сегодня на ней джинсы, которые потрясающе подчёркивают её фигуру, и мягкий свитер, который всё норовит соскользнуть с плеча, обнажая кружевную бретельку бюстгальтера — это сводит меня с ума. — У тебя может быть больше одной правды. У большинства людей так и есть.

Мне нечего на это ответить, поэтому я направляюсь на кухню:

— Проголодалась? Приняла таблетки от непереносимости лактозы? Я готовлю потрясающий сэндвич с сыром.

— Потрясающий сэндвич с сыром, — замечает она с усмешкой. Она следует за мной и прислоняется к стойке, скрестив руки. — Супергерой Америки, бог домашнего очага.

— Не суди, пока не попробуешь, дорогая, — я достаю хлеб, масло, сыр, майонез и банку маринованных халапеньо, которую держу в глубине холодильника. — Это мой фирменный рецепт. Секретный семейный.

— У твоей семьи был секретный рецепт сэндвичей с сыром?

— Ну, у меня был. Секретный рецепт всего, — я начинаю намазывать масло на хлеб, и привычные движения как-то успокаивают что-то внутри груди. — Когда ты беден, учишься выжимать из еды максимум. Моя мама не особо умела готовить, даже когда была трезвой, а это случалось нечасто, так что мне приходилось разбираться самому.

Мия на мгновение замолкает. Когда я поднимаю глаза, она смотрит на меня с выражением, которое я не могу разгадать.

— Значит, ты готовил для Эммы.

— Да, — произносить её имя по-прежнему тяжело, но теперь уже лучше. — Она обожала сэндвич с сыром. Любила есть его с томатным супом, но мы не всегда могли позволить себе и то и другое, так что иногда обходились просто сэндвичем. Зато у нас всегда росли халапеньо в огороде, а сыр стоил дёшево. А на десерт…

Я замолкаю — воспоминание застаёт меня врасплох. Эмма за кухонным столом, ей пять лет, она болтает ногами, потому что они ещё не достают до пола, а лицо светится, когда я ставлю перед ней тарелку.

— Тост с корицей, — заканчиваю я, возвращаясь в настоящее. — Хлеб с маслом, посыпанный корицей и сахаром. Быстро, дёшево и просто. Она считала это лучшей едой на свете.

— Как мило.

— Да, мило. Но тогда это было выживание, — я выкладываю на сыр больше халапеньо, чем обычно, хочу проверить, выдержит ли она остроту. — Мама в это время обычно спала на диване или в спальне. Папа был бог знает где — наверное, в сарае или просто скитался где-то, не желая возвращаться домой. А Эмма была голодна, так что я готовил.

Я прижимаю половинки сэндвича друг к другу и кладу его на раскалённую сковороду. Масло шипит, а запах расплавленного сыра наполняет кухню.

— Сколько тебе было лет? — тихо спрашивает Мия.

— Когда я начал готовить? Восемь, может, девять. К десяти у меня уже был целый сборник рецептов: сэндвич с сыром, яичница, макароны с сыром из коробки, если мы решали побаловать себя. И куча домашнего острого соуса к этому всему, — я переворачиваю сэндвич, проверяя, достаточно ли золотистая корочка снизу. — Эмма всегда говорила, что мне нужно открыть ресторан. «Закусочная Нейта». Она всё продумала: меню, оформление, место, где он будет находиться.

— И где же? — спрашивает она, запивая таблетку от непереносимости лактозы минеральной водой из бутылки, которую я для неё открыл.

— На Главной улице в Ливингстоне, прямо рядом с хозяйственным магазином, — я невольно улыбаюсь. Ностальгия порой действует как наркотик. — Она говорила, что он должен быть в таком месте, куда люди могут дойти пешком, потому что не у всех есть машины. Она всегда думала о таких вещах. О других людях. О планете.

Сэндвич готов. Я перекладываю его на тарелку, разрезаю по диагонали — единственно верный способ — и пододвигаю к ней через стойку.

— Ешь, — говорю я. — А потом скажи, что я не кулинарный гений.

Она берёт половину сэндвича и откусывает. Глаза тут же расширяются, и я наблюдаю, как она жуёт, ожидая, когда даст о себе знать халапеньо.

Вот оно.

— О боже мой, — говорит она, обмахивая рот рукой. — Это…

— Слишком остро?

— Нет, — она откусывает ещё раз, на этот раз побольше. — Невероятно. Что это вообще такое?

Я стараюсь не улыбаться слишком самодовольно.

— Говорил же. Секретный семейный рецепт.

— Не может быть, чтобы это был просто сэндвич, — она уже почти съела первый тост, и от этого зрелища что-то тёплое разливается у меня в груди. — В чём твой секрет?

— Снаружи — масло, внутри — майонез. И халапеньо должны быть маринованными, а не свежими. Свежие слишком острые. Маринованные более мягкие и с легкой сладостью.

— Майонез внутри, — повторяет она. — Это отвратительно и гениально.

— История моей жизни.

Она доедает первую половину и тянется за второй, а я вдруг понимаю, что просто стою и смотрю, как она ест, — прямо как какой-то маньяк. Я делаю себе ещё один сэндвич — скорее чтобы занять руки, чем из-за голода. Эта домашняя обстановка — мы вдвоем на моей кухне, солнечный свет, льющийся из окон, запах масла и сыра — кажется опасной, как будто я могу к этому привыкнуть.

А этого допустить нельзя.

— Итак, — говорит Мия, слизывая сыр с большого пальца таким движением, от которого у меня дергается член, — продолжим интервью? Или ты собираешься кормить меня, пока я не забуду, зачем сюда пришла?

— Собственно, в этом и был план. Смерть от тоста с сыром. Очень медленная, очень вкусная.

— Мрачновато. Мне нравится, — она достаёт планшет и кладёт его на стойку, касаясь экрана, чтобы открыть свои заметки. — На чём мы остановились? Кажется, ты как раз собирался рассказать мне все свои самые глубокие и тёмные секреты.

— О, я собирался?

— Да. Просто ещё не знал об этом.

Я переворачиваю свой сэндвич, чтобы потянуть время.

— Что ты хочешь узнать?

— Чем ты занимаешься, когда не спасаешь мир? Когда нет кризиса, нет выступлений перед прессой, и доктор Джулия Ван Вин не дышит тебе в затылок?

— Этим, — я неопределённо обвожу рукой пентхаус. — Прихожу сюда. Существую. Иногда смотрю телевизор.

— Что смотришь?

— Всё подряд. В основном старые фильмы. Такие, какие сейчас уже не снимают.

— Например? «Железный человек»?

— Например, «Касабланка». «Мальтийский сокол». Всё с Богартом.

— А, древние фильмы. Поняла.

Я перекладываю сэндвич на тарелку, но не приступаю к еде.

— Эмма пристрастила меня к ним. У неё была теория, что старые фильмы лучше, потому что людям приходилось по-настоящему разговаривать друг с другом. Никаких взрывов, никаких генераций, никакого ИИ — только диалоги и химия. Можно было рассказать всю нужную историю всего с двумя людьми в комнате.

— Звучит умно.

— Она была самым умным человеком из всех, кого я знал, — говорю я ей. — Умнее меня, это уж точно. Она могла бы добиться чего угодно, стать кем угодно.

— Но выбрала активизм.

— Она выбрала не оставаться равнодушной, — я встречаюсь взглядом с Мией через стойку. — Именно это её и погубило. Слишком сильно заботилась о людях, которым было на неё наплевать.

Наступившая тишина тяжёлая, наполненная тем, что я не знаю, как выразить словами. Снова я чувствую, будто сказал слишком много. Мия откладывает планшет, выражение её лица смягчается — от этого у меня словно сердце наполняется водой.

— Мне жаль, — говорит она. — Из-за того, что с ней случилось. Из-за всего этого.

— Да, — я отвожу взгляд, смотрю в окно на раскинувшийся внизу город, на то, как жизнь продолжается. — Мне тоже.

Она собирается сказать что-то ещё — я вижу, как слова формируются у неё на губах, — но тут мои часы вибрируют.

Нет. Только не сейчас.

Я бросаю взгляд на экран. Экстренное оповещение: идёт ограбление. Музей современного искусства (МСИ). Вооружённые подозреваемые, заложники среди гражданских.

Чёрт.

— Мне нужно идти, — говорю я, уже направляясь в спальню.

— Что? Сейчас?

— Вооружённое ограбление в MСИ. Заложники, — я подбегаю к шкафу в спальне и хватаю свой костюм. Вопреки распространённому мнению, в подобных экстренных ситуациях я надеваю его поверх обычной одежды, чтобы сэкономить время. Нанотехнологии в ткани позволяют ему облечь рубашку и джинсы, словно вторая кожа, — привычно и одновременно удушающе. — Я оповещу Дэнни. Он отвезёт тебя домой через минуту.

— Нейт…

Я замираю. Она никогда раньше не называла меня так. Только «Авангард», как и все остальные.

— Будь осторожен, — тихо говорит она.

Что-то сжимается у меня в груди. Мне хочется пересечь комнату, взять её лицо в ладони и целовать до тех пор, пока мы оба не перестанем дышать.

Но это слишком много, слишком рано для того, кем мы являемся друг для друга.

Потому что она всего лишь журналистка, выполняющая свою работу.

Поэтому я просто киваю, открываю стеклянные двери, выхожу на балкон и взлетаю в небо.

Через минуту я прибываю в Музей современного искусства — там царит хаос.

Трое вооружённых преступников в масках, у каждого оружие, похожее на армейское. Они согнали десяток заложников в крыло Тэнг, а полиция Нью-Йорка тем временем оцепила здание снаружи — но у них меньше оружия и слабее позиции в переговорах, и они это понимают.

Я не трачу время, чтобы зайти через главный вход.

Проламываю стеклянный потолок и обрушиваюсь в центр галереи, словно кошмар в чёрном. Осколки разлетаются во все стороны, воют сигнализации.

Первый преступник даже не успевает заметить моего приближения. Я бью его с такой силой, что, кажется, ломаю рёбра, ловлю его оружие до того, как оно упадёт на пол и сжимаю в кулаке — оно ломается.

Второй успевает выстрелить, пуля безвредно отскакивает от кевлара на моей груди, прежде чем я швыряю его в витрину. Стекло разлетается на куски. Визжат новые сигналы тревоги.

Третий хватает заложницу — молодую женщину лет двадцати, по лицу которой текут слёзы, — и приставляет пистолет к её виску.

— Отойди, Авангард! — орёт он. — Я сделаю это, клянусь богом…

Я двигаюсь быстрее, чем он успевает отследить. В один момент я в десяти футах от него, в следующий — уже держу его запястье в руке, сжимаю, пока кости не начинают хрустеть, а затем ломаются, и он с воплем роняет оружие. Заложница, рыдая, отползает в сторону. Я позволяю тьме внутри себя выйти наружу ровно настолько, чтобы насладиться страхом в его глазах, прежде чем вырубить его ударом локтя.

Всё это занимает меньше девяноста секунд.

Оставляю зачистку полицейским и лечу домой. На моих перчатках кровь, а в груди пустота. Адреналин уже сходит на нет, оставляя после себя привычную опустошённость, которая всегда следует за насилием. Напоминание о том, для чего я создан. В чём я исключительно хорош.

Ломать вещи.

Причинять людям боль.

Быть оружием.

Когда я возвращаюсь, в пентхаусе темно. Мия ушла — должно быть, Дэнни отвёз её в отель, — и тишина давит со всех сторон. Я снимаю костюм и одежду, бросаю их кучей на полу в ванной и захожу в душ.

Вода обжигающе горячая. Я позволяю ей бить по плечам и спине, смывая пот и следы драки. Я должен чувствовать удовлетворение: я спас заложников, остановил плохих парней, выполнил свою работу. Ура!

Но вместо этого я ощущаю пустоту и беспокойство. Словно что-то ползает под кожей — и я не могу до этого дотянуться.

А под всем этим — её лицо.

Мия. Слизывает сыр с пальца. Оголённое плечо там, где соскользнул свитер. То, как она произнесла моё имя — «Нейт», — словно оно что-то значило. Словно я был человеком, а не продуктом.

Словно она действительно меня знала. Более того — я хотел, чтобы она меня знала.

Моя рука двигается сама по себе, скользит вниз по животу и сжимает член. Я уже возбуждён, что чертовски странно, учитывая, что я недавно избил до полусмерти троих людей. Но в этом вся суть тьмы — она не делает различий. Насилие и желание сплелись воедино, это две стороны одной медали.

Я упираюсь одной рукой в кафель и начинаю двигать рукой, позволяя мыслям течь туда, куда им вздумается.

Мия Бакстер на коленях, её темные глаза смотрят на меня снизу вверх в ожидании приказа. Я бы сжал в кулаке её прелестные волосы и тянул до тех пор, пока её голова не откинулась бы назад. Она бы открыла рот без лишних слов, потому что знала бы. Она бы понимала, что мне нужно. Она бы желала этого не меньше моего.

Я двигаюсь быстрее, моё дыхание становится тяжелым и рваным.

Я думаю о том, как перегнул бы её через кухонную стойку — прямо там, где она стояла и ела тот сэндвич, — спустил бы её джинсы до самых бедер и взял бы её жестко, без предупреждения. Она бы ахнула от неожиданности, а может, от легкого испуга или даже боли, но приняла бы это. Она бы приняла всё, что я ей дал, потому что она не хрупкая, её не сломать — в отличие от всех остальных и всего остального.

Я представляю звуки, которые она бы издавала: эти резкие короткие стоны и нежное мурлыканье, то, как прерывался бы её голос, когда я попадал бы в точку, заставляющую её видеть искры перед глазами. Я бы обхватил её горло ладонью — не сжимая, а просто удерживая, пока что просто напоминая ей, кто здесь главный, — и она бы выгнулась мне навстречу, доверяя мне и зная, что я не причиню ей вреда.

А может быть, она бы мне не доверяла.

Возможно, именно это и сделало бы всё таким чертовски хорошим.

Может быть, она бы меня боялась.

Фантазия меняется, становится мрачнее. Мия прижата ко мне, её запястья заломлены над головой и зажаты в моей руке. Она сопротивляется — не по-настоящему пытаясь сбежать, а скорее проверяя меня, подначивая, желая увидеть, что я сделаю. И я бы ей показал. Я бы удерживал её и заставлял чувствовать каждый дюйм, пока она не перестала бы бороться и не начала умолять.

«Пожалуйста», — прошептала бы она, и боже, как бы звучало это слово в её исполнении…

Оргазм накрывает меня, подобно товарному поезду. Я стону сквозь стиснутые зубы, кончая в кулак, пока фантазия рассыпается на осколки удовольствия. В глазах темнеет. Ноги дрожат. На несколько идеальных мгновений не остается ничего, кроме разрядки. Ничего, кроме свободы.

Свободы от моих мыслей, от моих желаний, от всего того, кем я притворяюсь.

Затем всё заканчивается, и я снова просто мужчина, в одиночестве стоящий под душем, пока семя смывается в сток, и я гадаю, что, черт возьми, со мной не так.

Ха, с чего мне вообще начать?

Я прижимаюсь лбом к прохладному кафелю и дышу.

Она журналистка. Она здесь, чтобы написать обо мне. Скорее всего, она докладывает о каждом моем слове кому-то еще — своему редактору, журналу, а может, и вовсе кому-то другому. Мне следовало бы держать её на расстоянии вытянутой руки, а не фантазировать о том, как я сжимаю её горло, пока трахаю её сзади.

Но я не могу остановиться.

С той самой первой ночи на гала-вечере в Лондоне она сидит у меня под кожей, словно заноза, которую невозможно вытащить. Каждый разговор, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение — всё это подпитывает голод, который я годами пытался похоронить. Тот самый особенный голод, о котором знает Джулия и который она «калибровала» больше раз, чем я могу сосчитать. Та часть меня, которая жаждет доминировать, обладать и поглощать.

Та часть меня, которая в ужасе от того, что я могу натворить, если когда-нибудь действительно дам себе волю.

Я выключаю воду и выхожу из душа, хватаю полотенце и вытираюсь — резче, чем следовало бы, словно пытаюсь соскрести её образ со своей кожи. В зеркале я выгляжу так же, как и всегда: волевой подбородок, голубые глаза, тело, подобное отточенному оружию, — но внутри что-то меняется. Идет трещинами.

Она делает это со мной. Мия Бакстер. С её острым языком, еще более пронзительным взглядом и тем, как она смотрит на меня — будто видит насквозь того монстра, которого я держу под замком.

Возможно, она и правда его видит.

Гала-вечер состоится через пару дней. Президентский прием по сбору средств, все те же привычные лица. Я пригласил её стать моей спутницей прежде, чем успел передумать, и она согласилась. Теперь мне придется провести целый вечер, ведя её под руку, улыбаясь на камеры и притворяясь, будто я не мечтаю о том, как бы перегнуть её через каждую подходящую поверхность.

Я натягиваю домашние штаны и подхожу к окну, всматриваясь в город, который поклялся защищать, и зная, что она там, где-то в этой темноте.

Может быть, если я везунчик, она тоже думает обо мне.