ГЛАВА 1

МИЯ

ЛОНДОН, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ — ОКТЯБРЬ 2040

Задание казалось простым: убить первого в мире супергероя.

Ну, ладно, может, и не таким уж простым. И убийство не было главной целью. Да и сам термин «супергерой» применительно к Авангарду оставался предметом споров. Но у меня всё же имелись чёткие инструкции: при крайней необходимости — ликвидировать.

Что, признаться, придавало заданию изрядную долю столь необходимой новизны — той самой, которой в наши дни катастрофически не хватает шпионскому ремеслу. Быть профессиональным киллером в секретном подразделении МИ-6 порой чертовски тяжело.

Сегодня вечером, после месяцев тренировок, формирования нашей спецгруппы и тщательной подготовки, план наконец был готов к реализации.

Я была готова к реализации.

— Волнуешься? — мягкий йорубаский акцент Байо звучит у меня в голове.

— Ни капли, — отвечаю я, глядя на себя в зеркало уборной и стирая излишки помады по краям губ.

— Врёшь, — парирует он. — Давление 165 на 90. Сделай дыхательные упражнения.

Я недовольно бурчу:

— Ладно, пап.

Он усмехается:

— Лучше прекрати так меня называть, а не то подумаю, что у тебя проблемы с отцом.

Я хмыкаю. Присутствие Байо в моей голове — одновременно утешение и досада. С одной стороны, я никогда по-настоящему не одна, благодаря устройству, непрерывно передающему и принимающему сигналы через мою левую серьгу. Это золотое украшение в виде мотылька (в честь моего имени) с крошечным бриллиантом в центре. Единственный способ разорвать нашу связь — снять серьгу, но мне строго-настрого запретили делать это во время сегодняшней операции.

И это порой раздражает. Последнее, чего мне хочется, чтобы Байо слышал, как я сижу в туалете. Скажем так, за последние несколько лет мы стали слишком близки.

Впрочем, когда кто-то ворвался в ту самую уборную, потому что моя легенда накрылась, я, чёрт возьми, была рада, что он у меня в ухе.

— Возьми бокал шампанского, — говорит он, наблюдая за всем через взломанную систему видеонаблюдения гала-вечера. — К тебе слева приближается официант. Прикрой рот бокалом.

Я бросаю взгляд на официанта и плавно беру бокал с позолоченного подноса.

— Ладно. И что теперь? Ты видишь Авангарда или его сопровождающих?

Пока жду ответа, осматриваю зал. Сегодняшнее мероприятие — гала-вечер, организованный принцем Джорджем в пользу одной из его многочисленных благотворительных организаций. В толпе смешались лондонские светские львицы, знаменитости, политики и все, кому важнее подняться по социальной лестнице и засветиться, чем действительно приносить пользу обществу. Место проведения в роскошном, богато украшенном Музее Виктории и Альберта. Повсюду люди в платьях и драгоценностях, соперничающие по красоте с произведениями искусства на стенах.

— Он во внутреннем дворике с премьер-министром, — сообщает Байо. — По ту сторону зеркального бассейна.

— Поняла, — шепчу я, прикрываясь бокалом и направляюсь по коридору.

Зал Рафаэля погружён в полумрак и тишину. Высокие стены цвета полуночного синего устремляются к потолкам тройной высоты. Семь огромных ренессансных полотен в золотых рамах подавляют размерами гостей, неспешно проходящих мимо. Все говорят почтительно и негромко. Я невольно сосредотачиваюсь на двух охранниках у выхода, стоящих у выхода со скрещенными на груди руками. Замечаю также одного из официантов: широкоплечий, двигается плавно, внимательно изучает обстановку. На самом деле он не официант, а ещё один сотрудник охраны под прикрытием. Такой уровень безопасности — обычное дело, когда речь идёт о премьер-министре и королевской семье. Но что-то подсказывает, что сегодня защиту усилили из-за появления Авангарда.

Думая о нём, я выхожу из зала во внутренний двор. Сразу же меня обдаёт прохладой ранней осени. В ушах раздаётся шум фонтанов, смех и классическая музыка, которую играет скрипач, устроившийся среди лимонных деревьев в горшках. Здесь, на открытом пространстве, я гораздо более уязвима. Замечаю каждый взгляд, обращённый в мою сторону. Можно было бы списать это на чёрное платье, расшитое пайетками, пожалуй, чересчур эффектное для этого мероприятия. Но не исключено, что кто-то смотрит на меня потому, что знает, кто я.

И не в том смысле, в каком мне бы хотелось.

— У тебя всё получается, — звучит в ухе голос Байо. — Как езда на велосипеде, верно? Мы справимся.

«Мы справимся». Приятно слышать это от него. Последние три месяца я просидела за столом, после того, как операция «Чёрный лёд» провалилась с треском. Эта миссия с Авангардом — моё первое задание после возвращения. И мне нужно доказать куда больше, чем просто свою состоятельность.

— Спасибо, — шепчу я, останавливаясь у высокого столика и делая ещё глоток шампанского.

Мужчины бросают на меня одобрительные взгляды, среди них есть высокопоставленные лица, а один, кажется, известный театральный актёр. Некоторые женщины либо смотрят презрительно, либо встречают мой взгляд улыбкой, той самой, что сулит разговоры, в которые мне сейчас совершенно некогда втягиваться.

И тут я вижу его.

По ту сторону зеркального бассейна, беседуя с премьер-министром, стоит не кто иной, как сам Авангард. Последние несколько лет, пока он становился любимцем Америки, я видела его чёртово лицо каждый божий день: в голографических новостных сводках, бегущих по бортам автобусов; в рекламе, выскакивающей на моём телефоне; в соцсетях; в секретных документах на совещаниях контрразведки. Он стал символом новой Америки — тем, кто олицетворяет надежду и восстановление после Мрачного Десятилетия.

И всё же, глядя на него, я ловлю себя на двух мыслях. Во-первых, неважно, сколько раз я видела его лицо раньше, при встрече вживую меня всё равно охватывает восхищение. Этот человек словно больше жизни, во многом — словно бог. Он по меньшей мере на фут выше меня, с широкими, мощными плечами, с крепким телосложением, способным выдержать любой шторм. Когда компания «Глобал Динамикс» представила его как первого суперсолдата — обычного человека, усовершенствованного с помощью генной инженерии, — у него было гладко выбритое лицо, подчёркивавшее сильную линию подбородка и скулы, а ещё эти ямочки, появляющиеся при улыбке. Очень по-американски.

Теперь его тёмные волосы чуть длиннее, а на лице небрежная щетина, которая то и дело превращается в полноценную бороду (отчего любимицы соцсетей прозвали его «Папочка Авангард»). Это придаёт ему более зрелый и солидный вид. Как ни крути, этот мужчина абсолютно, до раздражения прекрасен.

А вторая мысль, которая меня настигает… я завидую.

И это чертовски странное чувство, но оно настоящее. Авангард стоит там, одновременно расслабленный и настороженный; его улыбка быстрая и искренняя, пока он разговаривает и смеётся с премьер-министром. Плечи развёрнуты, поза широкая и властная, особенно в этом смокинге. Он буквально излучает уверенность. Конечно, отчасти это может быть игрой (я всегда считала, что в основном так и есть), но факт остаётся фактом: это человек, для которого слово «страх» не существует. Он его не чувствует. В его сознании, в самой глубине души страх — нечто, чему нет места в жизни Авангарда. Он к нему просто не применим.

А есть я.

Отчаянно нуждающаяся в этой победе, чтобы снова почувствовать себя собой, доказать команде, что стою чего-то. А единственное, что я сейчас ощущаю, — это страх.

Возможно, страх — единственное, что я когда-либо по-настоящему чувствовала.

— Что творится у тебя в голове, Мия? — шепчет Байо. — Пульс снова растёт.

— Прости, — отвечаю я, делая ещё глоток. — Просто оцениваю обстановку.

— Ладно, готовься к рывку. Как только премьер-министр отойдёт к кому-то другому, у тебя будет всего несколько секунд, не упусти шанс.

— Я не упущу, — говорю я, допивая бокал и ставя его на поднос проходящего мимо официанта. Расправляю плечи и направляюсь к краю бассейна, замечая охрану премьер-министра. Быстро осматриваю пространство вокруг Авангарда. Люди понемногу подбираются ближе, у них та же мысль, что и у меня.

Только им нужны селфи с ним.

А я затеваю международный шпионаж.

Чем ближе я подхожу, тем больше мне кажется, что премьер-министр и Авангард углубляются в разговор. Премьер-министр кладет руку ему на плечо и сжимает его, наклонившись ближе. Они слишком далеко, чтобы я могла читать по губам, да и пялиться на них в открытую нельзя. Я замедляю шаг, направляясь к официанту с подносом канапе, стараюсь выглядеть как рассеянная гостья, не привыкшая к шампанскому, мастерски изображая, что никуда не тороплюсь.

— Отправляю Фи, — шепчет Байо. — Держи позицию.

Я почти забыла, что Фиона тоже на связи. Она новенькая в нашей команде, я взяла её под крыло как наставница. Она молодая, весёлая, но совсем неопытная, ей ещё рано работать под неофициальным прикрытием, однако в таких ситуациях она на высоте, её опыт в импровизационном театре тут как нельзя кстати.

— Держу позицию, — шепчу я, прожевывая крошечный бутерброд с огурцом без корочки, размером с мой палец. Благодарно улыбаюсь официанту и замечаю, как Фи приближается к премьер-министру и Авангарду сзади.

На ней чёрное платье, куда скромнее моего, созданное скорее для маскировки, чем для эффекта. Чёрные волосы собраны в низкий пучок. Зато туфли опасно высокие, она покачивается на них, словно впервые надела, а из бокала плещется жидкость. Она движется к ним сбоку, смотря на комнатное растение по ту сторону зеркального бассейна.

— Готовься, — говорит мне Байо. — Начинай движение. Выключи мою связь.

Я проглатываю бутерброд и направляюсь к Авангарду и премьер-министру, они всё ещё поглощены разговором. Молюсь, чтобы всё случилось побыстрее. Поднимаю руку и поворачиваю серьгу вправо: так Байо слышит меня, но я не слышу его. Обычно никто не может уловить его голос в моём ухе, однако Авангард исключение: у него усиленный слух. Есть немалый шанс, что он расслышит.

Я почти подхожу к ним, и по едва заметному напряжению в позе Авангарда понимаю, что он знает о моём приближении. И тут вдруг раздаётся вскрик. Я замираю и вижу, что каблук у Фи ломается пополам, и она валится на пол прямо рядом с премьер-министром. Внимание Авангарда мгновенно переключается на неё — как и всех остальных. премьер-министр протягивает Фи руку.

Я делаю рывок.

— Простите, Авангард? — говорю я, ловко вклиниваясь между ним и премьер-министром. Я стараюсь вообще не касаться людей, но тянусь к его руке, а потом успеваю остановиться в последний момент.

Его взгляд перемещается с Фи, которая хихикает и называет себя проклятой дурой за такую неуклюжесть, на меня. Но напряжённая сосредоточенность в его голубых глазах не меняется.

— Да? — произносит он, одаривая меня своей фирменной, будто для камеры, улыбкой. Но я замечаю, как он косится на мою руку, словно ждёт, что я всё-таки дотронусь до него.

Расправляю плечи и отвечаю кривой усмешкой — так мог бы улыбнуться нервный журналист перед, возможно, главным интервью года.

— Очень извиняюсь за беспокойство, но я хотела спросить, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Авангард кивает, но его улыбка на миг дрогает. Это мимолётная реакция, которую, наверное, мало кто заметил бы. Остальные, скорее всего, просто теряются от осознания, что разговаривают с супергероем Америки. Я же задвигаю эту мысль в дальний уголок сознания, оставлю панику на потом.

— Конечно, — произносит он, коротко взглянув на премьер-министра, который уже увлечён разговором с послом Румынии.

Фи, прихрамывая, добирается до статуи и прислоняется к ней, разглядывая сломанный каблук. Я стараюсь не задерживать на ней взгляд, лишь убеждаюсь, что она в порядке и отвлекающий манёвр сработал.

— Чем могу помочь? — добавляет он.

Я бросаю на него смущённый взгляд:

— Да-да, простите. Обычно я организованная, но вы… Я просто не думала, что когда-нибудь встречу вас. Увижу вживую.

— Мне часто это говорят, — отвечает он с терпеливой улыбкой. Но я вижу, что он не особо сосредоточен на мне.

Наверное, макияж, сексуальное платье и укладка, на которую я потратила всё утро, делают меня не лучше тех моделей и актрис, что вечно льнут к нему.

А значит, мне нужно постараться.

— Простите, мне стоило представиться сразу, — говорю я. — Я Мия Бакстер, журналистка из «Вентедж». Вы о нём слышали?

— Престижный журнал о международных отношениях в новом мире? — переспрашивает он, дословно повторяя рекламный слоган. — Да, знаю.

— Отлично. Я надеялась сделать вас героем нашего следующего выпуска. Приближается двухлетняя годовщина с того дня, как вы стали первым супергероем Америки, и я хочу, чтобы наши читатели узнали мужчину, стоящего за подвигами.

— Первым в мире, — поправляет он.

— Простите?

— Первым супергероем в мире, — повторяет он. — Не в Америке.

Я невольно хмурюсь:

— Позвольте не согласиться. «Глобал Динамикс» с гордостью заявляет, что вы — достояние Соединённых Штатов Америки.

В его глазах вспыхивает раздражение, он на миг прищуривается, сжимает челюсти.

— Я знаю, что это официальный тезис, но правда в том, что я принадлежу миру.

— Вы всерьёз в это верите? — вырывается у меня. И тут же я осознаю ошибку. Моя истинная натура прорвалась наружу.

Знаю, что Байо сейчас в бешенстве, слушая это.

Авангард скрещивает могучие руки на груди и приподнимает бровь.

— Что это значит?

Я прочищаю горло:

— Ничего. Простите. Это было грубо.

— Мне нравится ваша грубость, — говорит он. Я чувствую, как лицо заливается краской. — Объясните, что вы имели в виду.

Окидываю взглядом двор. Естественно, многие наблюдают за нами, точнее, за ним. Никто не подошёл настолько близко, чтобы расслышать наш разговор, и это к лучшему, меньше всего мне нужно, чтобы в соцсетях появилось видео, где я оскорбляю генетически модифицированного суперсолдата, способного убить меня одним движением пальца.

— Хотите честности? — спрашиваю я, наклоняясь ближе. Снова испытываю странное желание коснуться манжет его рукава, но сдерживаюсь. — Я считаю, что вы — оружие.

«Мия, ну пожалуйста», — почти слышу я укоризненный голос Байо.

— Не первый раз такое слышу, — спокойно отвечает Авангард. — По крайней мере, вы честны, — он тоже наклоняется ближе, его лицо в нескольких дюймах от моего. Требуется вся моя выдержка, чтобы не отступить, не вздрогнуть, не вдохнуть древесный, мужественный аромат его парфюма. — Скажите, Мия Бакстер, почему я должен согласиться на интервью с вами, если вы уже относитесь ко мне предвзято? Звучит как заказная статья.

— Напротив, — говорю я, понижая голос до хрипловатого тембра, той самой ноты, которую Кал называет частью моего «шпионского обольщения». — Я даю вам шанс доказать, что я неправа. Доказать, сколько добра «Глобал Динамикс» сделала для Америки — простите, для мира, — создав вас.

— Они меня не создавали, — отвечает он, и снова сжимает челюсть. — Они лишь усилили то, что уже было.

— «Зелёный берет²» и оперативник «Дельты». Я знаю ваше досье. Но мир считает, что ваши хозяева вас создали. Если это не так, сейчас самое время расставить точки над «i», заявить о своей независимости. Это даст вам право самому рассказать о себе. Хоть раз в жизни.

— Я уже много раз рассказывал, — говорит он, выпрямляясь. Я чувствую, как напряжение между нами ослабевает, словно натянутый поводок вдруг провис. А может, его и не было вовсе.

— Но не в деталях, — возражаю я. — Ничего такого глубокого, знаете, — делаю паузу. — Впрочем, полагаю, ваше начальство не хочет, чтобы вы говорили правду. О себе. Это испортит ваш образ.

— Мой образ ничем не испортить, — отвечает он, вновь одаривая меня той самой улыбкой. — Вы видите ровно то, что есть на самом деле.

Я невольно усмехаюсь про себя. Сомневаюсь.

— Прекрасно. Тогда давайте это докажем, — делаю паузу, готовя наживку. — Если, конечно, вы не опасаетесь…

Его губы кривятся в полуулыбке.

— Мне нечего бояться. Ну, разве что… выглядеть невежливым на приёме. Вот это было бы обидно.

Широкая ладонь ложится на моё плечо — твёрдо, но без грубости. Тепло его руки проникает сквозь ткань, и на миг ноги подкашиваются.

— Прошу прощения, мисс Бакстер. Был рад побеседовать, но, увы, как почётный гость я обязан уделить внимание и другим.

Мой взгляд задерживается на его руке, затем я поднимаю глаза.

— Я так и думала.

Он убирает руку и колеблется.

— О чём это вы?

— О том, что вы не вольны в своих поступках. Каждое ваше слово, движение, даже мысль, под контролем «Глобал Динамикс». Тот солдат, которым вы были когда-то, больше не существует. Теперь вы — собственность. Дорогая пешка в игре одной из самых могущественных и опасных корпораций мира.

Я осознаю риск. Конечно, осознаю. Наверняка Байо сейчас рвёт и мечет, видя, как я выкладываю всё начистоту. Но иного пути нет. Его нужно спровоцировать. Даже если он понимает, что именно я делаю.

Авангард смотрит на меня всего мгновение, ноздри его чуть сужаются, когда он резко втягивает воздух. Сглатывает, кивает.

— Уверен, мы ещё увидимся, мисс Бакстер. Приятного вам вечера.

Затем он разворачивается и уходит.

Оставляя меня с раскрасневшимся лицом, одну, с ощущением полного провала.

ГЛАВА 2

МИЯ

Я издаю приглушённый рык разочарования, всего на пару секунд даю волю чувствам, а затем вздёргиваю подбородок и направляюсь к ближайшему подносу с напитками. Краем глаза замечаю, что кое-кто из гостей поглядывает на меня, наверняка гадая, что же произошло между мной и Авангардом.

«Я тоже без понятия», — мысленно усмехаюсь.

Поворачиваю серьгу, затем хватаю бокал шампанского с подноса и выпиваю залпом. Ставлю пустой, тут же беру следующий.

— Мия, что это было, чёрт возьми?! — кричит Байо из включенного передатчика.

— Слушай, — тихо отвечаю я, прикрывая рот бокалом. Чтобы я опьянела, нужно много алкоголя, и даже несколько стаканов не успокоят мои нервы. — Я сразу поняла, что он не поведётся.

— И поэтому ты решила его оскорбить?!

— Мне нужно было выделиться, — объясняю я, снова окидывая взглядом зал. Теперь на меня никто не смотрит, даже Авангард. Он стоит у наружного обогревателя в окружении элегантных женщин, которые смеются и улыбаются каждому его слову. Вот бы обладать такой властью… — Он привык, что все перед ним пресмыкаются.

— У него есть на то причины!

— Знаю. Но я — не «все». По крайней мере, теперь он понимает, что я не стану приукрашивать, а скажу правду.

Байо вздыхает, и я мысленно представляю, как он проводит рукой по лицу.

— Они хотят, чтобы ты приукрашивала. В этом весь смысл пиар-материала. Речь не только об Авангарде дело в «Глобал Динамикс». Даже если Авангард готов выслушать неприглядную правду, компания на это никогда не пойдёт.

— Но…

— Нет, Мия, ты и сама это знаешь, — Он снова вздыхает. — Ты видела сегодня Ван Вин? Я всю ночь просматриваю записи с камер, но так и не нашёл её. А задача непростая. на этом гала-вечере полно светловолосых европейских дам, все до одной будто под копирку.

— Пока не видела, — отвечаю я. Джулия Ван Вин — главный технологический директор «Глобал Динамикс». Именно ей приписывают «создание» Авангарда, хотя он сам с этим не согласен. У неё две докторские степени, из МТИ и Стэнфорда в области нейробиологии и компьютерных наук. Раньше она работала исследователем в DARPA³. Двадцать лет назад Ван Вин пришла в «Глобал Динамикс» и помогла сформировать компанию под руководством основателя — Элрона Мастерса. Мастерсу почти сто лет и сейчас он занимает почётную должность председателя. Однако его влияние на историю невозможно игнорировать или стереть. Именно он стоял у истоков разработок беспилотных самолётов, занимался Искусственным интеллектом и криптовалютой. К тому же он поддерживал автократии⁴. Всё это привело к Мрачному десятилетию и падению Американской империи. Мир до сих пор живёт с последствиями тех событий.

Но даже после того, как Мастерс отошёл в тень, его протеже — Конрад Марш, самоуверенный пятидесятичетырёхлетний бывший вундеркинд из мира стартапов — по-прежнему несёт его волю. Хотя Марш, Ван Вин и остальные в «Глобал Динамикс» последние несколько лет пытаются загладить вред, нанесённый Мастерсом, и смягчить роль компании в упадке США — когда правительство пало, а корпорации набрали силу, — им никто не доверяет по-настоящему.

Особенно британское правительство.

Особенно когда у них в руках — живое, дышащее оружие.

Именно поэтому мне нужно проникнуть в окружение Авангарда и выяснить, что происходит на самом деле. И если окажется, что так называемый супергерой столь же опасен, как оружие массового поражения, мне придётся его устранить, и при этом как-то выжить.

Звучит просто, да?

— Я вижу её, — раздаётся в моём ухе голос Байо. — Она идёт вдоль бассейна, разговаривает с одним из послов. Направляется в твою сторону.

Я медленно поворачиваю голову и замечаю высокую блондинку в бежевом атласном костюме. Не успеваю отвести взгляд, она уже смотрит прямо на меня.

— Она меня заметила, — бормочу я, прикрывая рот рукой и попутно поправляя волосы.

— Мия Бакстер? — произносит Ван Вин, приближаясь.

Чёрт, она знает, кто я.

— Держи себя в руках, — раздаётся в ухе голос Байо. — Помни: тебе это нужно. Сейчас отключусь, вдруг у неё такие же технологии, как у Авангарда.

— Да? — отвечаю я ей, мысленно повторяя слова Байо.

Ван Вин — совсем не такая, как Авангард, это я понимаю сразу. В её походке заметна смертоносная грация, знакомая мне по коллегам-агентам. Но у Ван Вин она не от умения свернуть шею одним движением, а от осознания, что она, скорее всего, самый умный человек в любом помещении, где бы ни оказалась. Впрочем, не исключено, что и убить она тоже может с легкостью. Информация о её детстве в Нидерландах довольно туманна.

Мы точно знаем одно: она проработала в «Глобал Динамикс» больше двадцати лет, продвигаясь по карьерной лестнице с той тихой эффективностью, которая наводит на мысли, что по пути она похоронила не одно препятствие, разумеется, в переносном смысле.

— Я доктор Джулия Ван Вин, — говорит она с чётким, аристократическим акцентом, который не похож ни на голландский, ни на британский, ни на американский.

— Мия Бакстер, — отвечаю я, принимая её протянутую руку. Её хватка твёрдая, а рукопожатие длится чуть дольше положенного.

Ее глаза — бледно-серые, почти бесцветные — скользят по мне с клинической точностью. Я чувствую себя экспонатом, который вносят в каталог, хотя сам делаю то же самое с ней.

Она не просто красива, она эффектна. В её чертах читается та резкая аристократическая чёткость, что прекрасно смотрится на фото и с годами становится только выразительнее: скулы, способные резать стекло, длинный изящный нос, губы, которые, кажется, всегда готовы произнести что-то язвительное. Блестящие светлые волосы подстрижены коротко спереди и удлинённо сзади. Несмотря на шестьдесят с лишним лет, она не демонстрирует ни тени усталости — возраст для неё не бремя, а часть имиджа. В чертах лица читается интеллект редкой остроты — это взгляд женщины, которая не привыкла терпеть глупости и, похоже, не намерена начинать.

Это предупреждение, что нужно держать ухо востро. Я чуть расправляю плечи, и её ноздри едва заметно расширяются. Она всё замечает, не так ли?

— Я видела, как вы разговаривали с Авангардом, — произносит она, отпуская мою руку. — Увлекательный подход. Мои навыки чтения по губам уже не те, но мне показалось, вы его оскорбили.

Да. Она точно всё замечает.

— Уверен, он согласился бы с такой оценкой, — спокойно отвечаю я.

— В этом вы правы, — её губы трогает улыбка, но глаза остаются холодными. — Он не привык, когда ему бросают вызов. Это выбивает его из колеи сильнее, чем он готов признать.

«Значит, ему обязательно нужно еще раз бросить вызов», — думаю я.

— Я не хотела никого обидеть, — осторожно говорю я. — Просто я предпочитаю разговоры без скрытых подтекстов.

— И я тоже, — Ван Вин наклоняет голову, изучая меня так, как кошка изучает мышь, которую ещё не решила убить. — Мия Бакстер. Журнал «Вентедж». Выпускница Королевского колледжа, двойная степень по журналистике и международным отношениям. Впечатляющая была статья о восстановлении Восточной Европы. И менее впечатляющее разоблачение бельгийского министра финансов… хотя я подозреваю, что в опровержении не было вашей вины.

У меня сжимается желудок, как всегда, когда речь заходит о моём прикрытии. Хотя вся моя журналистская работа по-настоящему легальна, по крайней мере, с точки зрения «Вентедж». Но это значит, что она подготовилась. Та статья о Бельгии была безупречна — буквально без изъяна — пока давление сверху не вынудило журнал опровергнуть её. То, что она знает об этом и теперь выкладывает как козырь на стол, даёт понять, что она не просто ведёт беседу.

— Вы навели обо мне справки, — говорю я. — Приятно польщена.

— Не стоит. Я навожу справки обо всех, кто появляется на мероприятиях, где присутствуют мои активы.

Активы. Не коллеги. Не сотрудники. Активы.

— То есть Авангард для вас тоже актив?

— Авангард — это всё сразу, — она складывает руки перед собой, её осанка безупречна, лицо невозмутимо. — Символ. Солдат. Научное достижение, на которое ушли десятилетия. Но да, с профессиональной точки зрения он — актив. И я вложила в его развитие огромное количество времени и ресурсов. Вы понимаете, почему я его оберегаю.

— Конечно, — я выдерживаю её размеренный тон, хотя мысленно фиксирую каждое микровыражение, каждый тщательно подобранный оборот, точно так же, как, уверена, она делает это со мной. — Полагаю, «Глобал Динамикс» крайне заинтересованы в том, чтобы контролировать его образ.

— Мы крайне заинтересованы в точности, — спокойно поправляет она. — У СМИ есть склонность к преувеличению. История Авангарда заслуживает большего, чем кликбейтные заголовки и домыслы.

— Именно поэтому я хочу сделать этот материал, — отвечаю я. — Что-то весомое. Глубокое. Шанс для него высказаться самому, показать человека за образной маской.

В бледно-серых глазах Ван Вин мелькает что-то неуловимое. Веселье? Интерес? Подозрение? Или всё сразу?

— Вы хотите получить доступ к нам, — констатирует она.

— Я хочу правды, — возражаю я.

— Это не всегда одно и то же, мисс Бакстер.

Мимо проходит официант. Ван Вин с отточенной элегантностью берёт с подноса бокал шампанского, но, я замечаю, что не делает ни глотка. Просто держит его в руке, словно аксессуар.

— Позвольте быть с вами откровенной, — понижает она голос. Шум вечеринки словно стихает, будто мы оказались в собственном изолированном пространстве. — Авангард дал десятки интервью. Сотни, если считать пустую болтовню. Он появлялся в утренних шоу, на подкастах, в ночных программах, где ведущие спрашивали его, какая у него любимая еда и есть ли у него девушка. Иногда его даже заставляли петь в караоке. Но ничего из этого не было по-настоящему. Ничто не показало, кто он на самом деле.

Я хмурюсь.

— И вы хотите, чтобы это изменилось?

— Я хочу понять, способны ли вы разглядеть то, что скрыто под поверхностью, — её взгляд становится острее. — Потому что я наблюдала за вами только что. Вы давили на него. Вы увидели в нём что-то, что заставило вас давить сильнее. Что именно?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я вспоминаю, как Авангард сжал челюсть, когда я назвала его собственностью. Мимолётный отблеск чего-то тёмного за его выученной для камер улыбкой. Странное напряжение в плечах, словно он несёт груз, невидимый для остальных.

— Он казался уставшим, — наконец говорю я. — Не физически. Устал играть роль. Как будто так долго носил маску, что уже забыл, кто он под ней.

Ван Вин молчит. Не сказала ли я слишком много? Не слишком ли пристально наблюдала?

Затем она медленно отпивает шампанское — впервые за всё время — и я понимаю, что сейчас прошла некое испытание.

Или провалила его. По ней не поймёшь.

— Пройдёмся, — бросает она, уже двигаясь.

Я следую за ней. Она уводит меня подальше от толпы, в более тихий уголок двора, где тени гуще, а музыка стихает до невнятного шёпота. Рядом зеркальный бассейн, вода тёмная и неподвижная. Я чувствую, как осенний ночной воздух становится всё холоднее с каждым часом, но моя кожа будто горит. Незаметно делаю дыхательные упражнения, знаю, что именно об этос сейчас напоминал бы мне Байо. Впрочем, он молчит, вероятно, опасаясь, что у Ван Вин, как и у Авангарда, сверхчувствительный слух. Не удивлюсь, если она тоже напичкана технологиями, наноботами в кровотоке и прочей научной ерундой.

— «Глобал Динамикс» годами формировали образ Авангарда, — говорит она, понизив голос так, что мне приходится наклониться, дабы расслышать. — Всеамериканский герой. Символ надежды. Это эффективно, это необходимо, но в то же время это ограничивает. В компании есть те, кто считает, что мы создали для него клетку, конечно, позолоченную, но всё же клетку

— И вы в их числе?

Она не отвечает прямо:

— Я создала его, мисс Бакстер. Не в том смысле, о котором пишут таблоиды, я не собирала его в лаборатории, как чудовище Франкенштейна. Но я курировала его усовершенствование. Я формировала то, чем он стал. Я знаю его лучше, чем кто-либо.

В её голосе что-то проскальзывает. Безусловно, собственничество. Но и ещё что-то… похожее на жажду.

Интересно.

— Он поразителен, — продолжает она, и черты её лица смягчаются. — Даже более поразителен, чем я ожидала. Но поразительные вещи нужно понимать. Обществу. Миру. И тем, кто думает, что может его контролировать.

— Например, Конраду Маршу?

Её выражение не меняется, но я замечаю, как чуть сужаются глаза. Задела за живое.

— Мистер Марш генеральный директор. У него свои приоритеты. У меня свои, — она останавливается и поворачивается ко мне лицом. В тусклом свете тени резко очерчивают её лицо.

— Я к тому, мисс Бакстер, что ваш подход меня заинтриговал. Большинство журналистов хотят историю, которую продаёт «Глобал Динамикс». А вы, похоже, ищете что-то другое.

— Я хочу правды, — повторяю я и тут же мысленно морщусь. Звучит уже почти отчаянно. А я и есть отчаянная, в куда большей степени, чем она может представить. Мне нужно это интервью. Мне нужна эта миссия. Иначе меня, скорее всего, до конца карьеры заставят сидеть за столом в углу.

— Да, вы это постоянно повторяете, — уголок её губ приподнимается в лёгкой усмешке. — Вопрос в том, готовы ли вы к тому, о чём говорите.

Я не успеваю ответить, как она достаёт из клатча тонкую чёрную карточку и протягивает её двумя пальцами, словно то ли дар, то ли вызов.

— Мой электронный адрес, — произносит она. — Если вы всерьёз намерены сделать этот материал, отправьте мне письмо с вашим предложением. Его должны одобрить три человека: Авангард, я сама и мистер Марш. Если пройдёте все три этапа, считайте, что получили разрешение.

Я беру карточку.

— Так просто? — не удерживаюсь от вопроса.

— Ничего простого в этом не будет, мисс Бакстер, — она допивает шампанское и ставит пустой бокал на край ближайшего кашпо. — Я даю вам шанс доказать, что вы достойны. А как вы им распорядитесь — зависит только от вас.

Она делает шаг прочь, но вдруг замирает и оборачивается через плечо. Её бледно-серые глаза вспыхивают в свете праздничных гирлянд, становясь почти светящимися.

А затем она исчезает, плавно растворяется в толпе, будто её и не было.

Я остаюсь одна у зеркального бассейна. Чёрная карточка словно тяжелеет в руке. Пытаюсь осознать, что только что произошло.

«Почти у цели, так близко…» — и прочие подобные фразы крутятся в голове.

Я поворачиваюсь к тени, чтобы никто не видел моего лица, и шепчу:

— Байо? Пожалуйста, скажи, что ты всё записал.

— Каждое слово, — подтверждает он. — Звучит многообещающе, но я бы не хотел оказаться с ней в одном лифте.

— Ага, — соглашаюсь я, глядя на карточку и проводя пальцем по тиснёным буквам. — Я тоже.

В другом конце двора я снова замечаю Авангарда. Он по-прежнему в окружении поклонников, по-прежнему улыбается своей безупречной улыбкой. Но на мгновение его взгляд находит мой сквозь толпу. Он не подаёт виду, не кивает, не машет рукой, никак не показывает, что помнит наш разговор.

Но он видит меня. Я знаю, что видит.

И та женщина, которая его создала, тоже видит нас обоих. Я чувствую, как она наблюдает за нами откуда-то из толпы.

Громко вздыхаю, и Байо озвучивает то, о чём я думаю:

— Пора писать это предложение.

ГЛАВА 3

МИЯ

Весь выходной я потратила на подготовку предложения — детального документа с пошаговым описанием моих целей и задач для интервью с Авангардом. Включила образцы прошлых работ, которые могли бы послужить шаблоном, и примеры вопросов. Сначала отправила материал своему начальнику, Роджеру Манку, нужно было получить его одобрение. Бедняга терпеть не может, когда его дёргают в выходные, но он всё-таки прочёл. Потом я отправила документ на электронный адрес, который дала мне Ван Вин.

Теперь понедельник. Я направляюсь на работу и молюсь, чтобы до ежемесячного разбора полётов пришёл хоть какой-то ответ.

Утром в метро толкучка. Люди прижаты друг к другу в этой сугубо британской манере, когда все притворяются, будто не соприкасаются, хотя моя спина прижата к чьей-то руке, а грудь — к спине незнакомой женщины. Я выхожу в районе Воксхолл и иду вдоль Темзы. Осенний ветер пробирает меня до костей, несмотря на кожаную куртку. «Ривер-Хаус» — большое здание в стиле брутализма на южном берегу реки. Все знают, что это МИ-6⁵, хотя вслух об этом говорить не положено. Бронированное стекло, геометрические углы — выглядит как крепость, спроектированная тем, кто хотел, чтобы шпионы чувствовали себя бухгалтерами. Несмотря на внушительный корпоративный фасад, каждый день приходить на работу в это здание — занятие увлекательное.

Но я не работаю в МИ-6 по-настоящему. О, да, я шпион, обученная убийца на службе у правительства — в те дни, когда меня могут призвать. Но для них я — НОС (нелегальный оперативный сотрудник), а значит, меня как бы и нет. Как и никого из моей команды — за исключением босса Роджера, который умудряется балансировать между статусом любимца правительства и изгоя агентства.

Я отмечаюсь на работе совсем в другом месте, на верхнем этаже переоборудованного викторианского склада в Саутуарке. Попасть туда можно только на грузовом лифте, который стонет так, будто вот-вот умрёт, и порой действительно умирает, оставляя тебя запертым внутри на несколько часов, пока не явится вечно дымящий сигаретой техник.

Здесь нет стильных офисов. Вместо них разномастная мебель, батареи, которые гремят, протестуя против лондонской сырости, доски, увешанные фотографиями и переплетённые красной нитью, рядом цифровые голографические экраны. В воздухе вечно стоит запах чая «Эрл Грей» от Табби и подгоревшего тоста от Байо. Место напоминает недофинансированный университетский отдел, смешанный с бабушкиным чердаком — и в этом своя изюминка. Такое помещение никто и никогда не заподозрит в том, что здесь базируются самые «неприметные» оперативники Британии.

Мы — УСО, Управление специальных операций. Нас привлекают, когда МИ-6 нужно что-то сделать, но нельзя оставлять своих отпечатков. Мы — призраки. Подразделение, которого нет ни в одной организационной схеме. Официально первоначальное УСО было расформировано в 1946 году после проведения диверсионных операций в тылу нацистов. Неофициально Роджер Манк возродил его из руин МИ-6 после «Мрачного десятилетия», когда мир стал хаотичнее, а правила — размытее. Мы выполняем задания, которые могут спровоцировать международные инциденты — неважно, провалятся они или, наоборот, пройдут успешно. «Чёрные» операции, миссии вне официальных реестров. В общем, работа, от которой бюрократы нервничают, а политики делают вид, что никогда о нас не слышали. Если МИ-6 — это скальпель, то мы — нож, который держат спрятанным в сапоге, всегда готовы ударить в нужный момент. Но кровь всегда на наших руках, а не на их.

Обычно я заглядываю в штаб-квартиру УСО только на собрания между заданиями. Но последние несколько месяцев я почти каждый проклятый день езжу на метро из своей квартиры в Кеннингтоне до нашего склада. И обречена сидеть за «столом», который на самом деле вовсе не стол, а складная тумбочка у нашей убогой кухоньки, зажатая между хлебницей и стеной.

Примерно неделю назад я вообще не занималась ничем важным. Не курировала агентов в Новом Тайбэе, не помогала Юсуфу в Аммане, не поддерживала Кэт в её расследованиях и даже не наставляла Фиону. Я занималась архивацией. Самой настоящей, мать его, архивацией! И это в 2040 году, при всех наших крутых технологиях, взломанных спутниках и биометрических серьгах. Оказывается, кому-то всё ещё нужно разбирать три десятка лет бумажных документов, которые Манк отказывается оцифровывать, потому что «не доверяет облачному хранилищу». Этот человек руководит чёрными операциями на четырёх континентах, но относится к своему архивному шкафу как к мавзолею.

Конечно, это было наказанием. И по меркам Манка — мягким. Он мог бы полностью отстранить меня, отправить на какой-нибудь богом забытый пост на Внешних Гебридах, жить среди овец и шпионить за пастухом. Вместо этого он держал меня поблизости, загружал бессмысленной работой, давал ровно столько свободы, чтобы я чувствовала натяжение верёвки, но не могла на ней повиснуть. Типичный Манк. Он превращает разочарование в искусство.

И самое обидное — я это заслужила.

Операция «Чёрный лёд» должна была пройти легко. Медовая ловушка⁶ в Минске — если можно так назвать мою специальность. Цель Дмитрий Олков, офицер ФСБ среднего звена. У него были проблемы с азартными играми и слабость к женщинам с большими карими глазами. Ему была известна информация, которая нам требовалась: о вмешательстве России в дела прибалтийских государств. Моя задача заключалась в том, чтобы добыть эти сведения максимально надежным способом.

План был прост — почти изящен, как и положено лучшим планам. Я должна была встретить его в казино, позволить ему думать, что он соблазняет меня, а потом увести в гостиничный номер. Один поцелуй и всё. Четыре минуты судорог, которые сойдут за сердечный приступ. Этот человек пил и курил так, словно нарочно пытался умереть, никто бы не стал задавать вопросов. Я бы тихо ушла, а к тому моменту, когда горничная обнаружила бы его утром, я уже была бы на полпути к Варшаве, с информацией, которую успела бы скопировать с его телефона.

Легко войти. Легко выйти. Ни крови, ни беспорядка, ни дипломатического инцидента.

В этом-то вся суть «медовой ловушки» с убийственным поцелуем. Когда всё срабатывает, это идеально: чисто, без следов. Такое убийство заставляет чувствовать себя не столько убийцей, сколько стихийным бедствием — неизбежным, обезличенным, просто «так сложились обстоятельства». Это история моей жизни, и так далее, и тому подобное.

Но в Минске всё пошло не так.

Наверное, стоит объяснить. Я не похожа на других людей. И я говорю это не из разряда «я не такая, как другие девушки». Я правда никогда не была как все, хотя поняла это только в тринадцать лет. Тогда я поцеловала мальчика по имени Тоби за витриной музейного экспоната и увидела, как он умер ровно за четыре минуты.

Моя мать была учёной в МИ-6 — блестящей, целеустремлённой и глубоко травмированной. То, что со мной происходит, я до сих пор пытаюсь осмыслить. Когда она была моложе — ещё до моего рождения — её захватили во время операции и жестоко надругались. Травма сломала что-то внутри неё, или, может быть, просто обнажила то, что уже было сломано. Так или иначе, она стала одержима мыслью, что её дочь никогда не должна оказаться в такой же беспомощности, как она сама.

Итак, она создала меня. Ещё в утробе, прежде чем я стала чем-то большим, чем скопление клеток, они с моим отцом изменили мою генетику. В основу они положили вид моли «Erasmia Pulchella», которая вырабатывает смертельный токсин как механизм защиты. Они встроили ядовитые железы в мою ДНК с активацией в период полового созревания.

Меня даже назвали в честь этой моли: Эрасмия Ривз. Это была научная забава, понятная только моим родителям.

Яд содержится в моей слюне, а не в коже. Я могу касаться людей, обнимать их, пожимать руки. Но не могу их целовать. Не могу разделить с кем-то напиток, не могу заниматься сексом, и вообще делать сотни мелких интимных вещей, которые обычные люди воспринимают как должное. А если я это сделаю, если моя слюна или, э-э, другие жидкости (кроме пота) попадут в кровоток человека, на слизистые оболочки или даже в маленькую ранку на коже — он умрёт. Судороги, пена изо рта, остановка сердца. Четыре минуты от контакта до клинической смерти.

Противоядия нет. По крайней мере, так говорит мой отец.

Я служу оперативником уже восемь лет и убила больше людей, чем могу сосчитать, — оружием, которое никогда не хотела.

Но я помню каждое имя.

Тоби был первым. Мне было тринадцать, и я даже не знала, кто я такая. Лишь понимала, что без памяти в него влюблена. И когда он отвёл меня в тёмный коридор и поцеловал, мне показалось, будто я умерла и попала в рай.

Только умер он. Он рухнул на пол Королевского музея Британской Колумбии, а я кричала и рыдала, не понимая, что с ним случилось.

Он-то и отправился в рай. А я с тех пор живу в аду.

После этого отец рассказал мне правду. О маме, о том, что она со мной сделала и зачем.

«Она думала, что защищает тебя», — сказал он. «Мы оба так думали».

Не было никакой защиты, только проклятие.

Но вот что важно, когда ты становишься монстром: ты либо позволяешь этому уничтожить себя, либо учишься этим пользоваться.

МИ-6 нашли меня, когда мне было двадцать. Они увидели, кем я могу стать. Идеальным оружием. Медовой ловушкой, которой не нужно бояться сложностей, ведь в тот момент, когда дело доходило до физического контакта, цель уже была мертва.

С момента моего прихода в МИ-6 и до работы в УСО я почти десять лет использовала своё проклятие на службе стране. Я соблазняла торговцев оружием, коррумпированных политиков и мужчин, считавших себя неуязвимыми. Целовала их, смотрела, как гаснет свет в их глазах, и говорила себе, что это справедливость. Или, по крайней мере, необходимость.

И я стала в этом хороша. Возможно, даже слишком. Настолько хороша, что перестала видеть в них людей, начала воспринимать их как цели. Именно к этому стремится каждый агент.

Но всё изменилось с Дмитрием Олковым.

Он не должен был стать особенным. Ему было около пятидесяти, с брюшком, зачёсанными волосами и смехом, похожим на лай тюленя. С ним должно было быть легко. Ещё одно имя в списке, ещё одно тело, смерть которого сойдёт за естественную.

Но у Дмитрия была дочь. Восемнадцать лет, учится на врача в Санкт-Петербурге. Он постоянно о ней говорил, показывал её фото на телефоне, пока мы пили шампанское в его гостиничном номере.

«Она хочет стать хирургом», — сказал он, и его взгляд смягчился. «Представляешь? Моя маленькая девочка будет спасать жизни».

Я должна была поцеловать его тогда, пока он был отвлечён, пока его бдительность ослабла. Так поступил бы хороший оперативник.

Вместо этого я замешкалась.

И из-за этого всё полетело к чертям.

Дмитрий заметил, что что-то не так. Возможно, изменилось выражение моего лица, возможно, я напряглась, до сих пор не знаю, что меня выдало. Но в одно мгновение он перестал быть мишенью. Он снова стал офицером ФСБ, обученным распознавать угрозу, и смотрел на меня так, словно наконец разглядел по-настоящему.

Следующие несколько минут до сих пор словно в тумане. Он рванулся к оружию. Я — к двери. Схватка продолжилась в коридоре, потом на лестничной клетке, потом выплеснулась на улицу. К тому моменту, как я добралась до точки эвакуации, у меня были два треснувших рёбра, сотрясение мозга и целый шлейф свидетелей, способных подтвердить, что я выбегала из отеля, где офицер ФСБ во всё горло кричал о покушении.

Русские не смогли доказать нашу причастность. Я сбросила светлый парик, изменила внешность — след остыл. Но они знали. Манку пришлось ликвидировать активы, на выстраивание которых ушли годы, лишь бы вывезти меня из страны, не спровоцировав международного инцидента.

Дмитрий Олков до сих пор жив. Его дочь по-прежнему учится на врача в Санкт-Петербурге. А я всё никак не могу понять, почему тогда я не смогла просто поцеловать его и покончить с этим?

Думаю, ответ в том, что я сломана. Что-то во мне надломилось, какие-то провода перепутались, и я не знаю, как это починить. Пятнадцать лет я превращала своё проклятие в оружие. А теперь это оружие даёт осечку.

Манк не стал расспрашивать о подробностях. Он лишь посмотрел на меня своими пронзительными глазами, протянул коробку с документами и сказал:

— Возьми перерыв. Приведи мысли в порядок.

Три месяца архивной работы позади, а я до сих пор не уверена, что пришла в себя. Но когда на столе у Манка появилась операция «Авангард» — наблюдение под прикрытием журналиста (а я годами оттачивала эту легенду в свободное время), — я почти умоляла дать мне это задание. Это шанс доказать, что я ещё на что-то гожусь. Шанс поработать головой, а не телом, хотя, если потребуется, тело тоже придётся задействовать.

И вот я здесь, вхожу в дверь склада, чувствуя, как телефон буквально прожигает дыру в кармане. Каждые тридцать секунд проверяю почту, письма всё нет.

Лифт со стоном ползёт на верхний этаж, пару раз зловеще вздрагивает и наконец довозит меня в хаос штаб-квартиры УСО.

Кто-то снова оставил наполовину съеденный круассан на батарее — наверняка Кал, настоящий варвар. Запах подгоревшего тоста подтверждает, что Байо уже на своём посту и, как обычно, виртуозно портит завтрак… Радиаторы гремят, выражая свое утреннее недовольство, а за грязными окнами Темза кажется серой лентой под еще более серым небом.

Дом, милый дом.

— Доброе утро, милая! — окликает меня Табби из-за своего стола. Вернее, не стола, а настоящей крепости, возведённой из чайных чашек, коробок с печеньем, свечей и штабелей документов. От такого зрелища у инспектора по охране труда остановилось бы сердце.

Табита Френч — наша офис-менеджер. Хотя это название едва ли охватывает весь круг её обязанностей. Ей около семидесяти. Седые кудряшки, неизменный жёлтый кардиган, которому можно присвоить почтовый индекс, круглые румяные щёки и тёплые карие глаза — лицо словно с упаковки печенья. Она ко всем обращается «милая» и «дорогуша», раздаёт салфетки и печенье «Hobnobs» с видом бабушки, случайно зашедшей в наш мир из какого-то более доброго измерения.

Именно так она и хочет, чтобы вы о ней думали.

Об этом не говорят вслух, но Табби служила в МИ-6 с 1972-го по 2003-й. Она ставила «медовые ловушки» в Восточном Берлине, когда ещё стояла Стена⁷, — и, скорее всего, именно она придумала половину тех приёмов, которыми я пользуюсь сегодня (разумеется, без смертоносного поцелуя). Ходит слух, что в 80-е она убила куратора КГБ шпилькой для волос в Вене. Табби ни подтверждает, ни опровергает, лишь улыбается и предлагает ещё чашечку чая.

Сейчас она заваривает чай, помнит дни рождения всех сотрудников и порой роняет такие убийственно точные замечания о шпионском ремесле, что даже Манк замолкает и берёт на заметку.

— Доброе утро, Табби, — говорю я, принимая чашку «Эрл Грей» на овсяном молоке, которую она уже успела налить. Табби всегда знает, когда мне это нужно. — Есть новости от…?

— Пока ничего, милая. Но чайник только что вскипел, а переживания не заставят письма прийти быстрее, — она похлопывает меня по руке, на удивление крепкой. — Роджер сказал, ты хорошо поработала над тем предложением. Что бы ни случилось — случится.

Ей-то легко говорить. Не её карьера висит на волоске.

— Ну-ну, — раздаётся голос, разносясь по всей комнате. — Посмотрите-ка, кто решил осчастливить нас своим присутствием. Звезда бала. Или, быть может, гала-ужина?

Кал стоит, прислонившись к косяку кухонной ниши, держа в руке кружку. Его темные кудри искусно ниспадают на лоб, и это наводит на мысль, что он потратил на укладку больше времени, чем готов признать. Каллум Рид наш второй по результативности полевой агент, хотя он бы с этим не согласился, и мог бы сыграть главную роль в исторической драме на канале BBC. У него высокие скулы, задумчивый взгляд и острый подбородок. На нем помятая рубашка в клетку, рукава закатаны до локтей, а на предплечье виднеется бледный шрам, на который я стараюсь не смотреть.

Этот шрам он получил, вытаскивая меня из проваленной операции в Тегеране. Один из целей подобрался слишком близко с ножом, пока Кал его не остановил. Он никогда об этом не упоминает, а я так и не нашла возможности как следует его отблагодарить.

Между нами с Калом немало невысказанного.

— Доброе утро, Кал, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Вижу, ты до сих пор не разобрался, как работает тостер. Вам бы объединиться с Байо.

— А он бы заявил, что тостер — военный преступник, которого надо судить в Гааге. — он отпивает кофе, не отрывая от меня взгляда поверх края кружки. — Ну, рассказывай всё как есть. Общалась с супергероями и звёздами, писала любовные письма злобным корпорациям, которые задумали конец западного мира.

— Это было предложение, а не любовное письмо.

— Это то же самое, если пытаешься соблазнить кого-то, чтобы подобраться поближе.

В его голосе слышится резкость, которая, как я знаю, не имеет никакого отношения к Авангарду.

У нас с Калом есть своя история. Несколько лет назад, после особенно жестокой операции в Марракеше, он признался мне в любви. Это было искреннее, болезненное признание, которое повисло в воздухе, как граната с выдернутым чеком. Мы выпивали, он выпил больше меня, потому что алкоголь на меня почти не действует, и посмотрел на меня своими темными глазами и сказал: «Я знаю, что ты не можешь… знаю про твоё состояние. Но мне всё равно. Мы могли бы найти выход. Я просто хочу быть с тобой».

Я мягко отказала ему, насколько смогла, хотя на самом деле вовсе не мягко, потому что, боже мой, иногда мужчина просто не понимает намёков.

По правде говоря, даже если бы я могла поцеловать его, не убив при этом, я не уверена, что позволила бы себе это. Близость требует доверия, доверие требует уязвимости, а уязвимость в нашей работе может стоить жизни. Я потратила пятнадцать лет на то, чтобы выстроить стены и держать всех на расстоянии вытянутой руки — в моём случае буквально, — и мысль о том, чтобы подпустить кого-то ближе, пугает меня сильнее, чем любой офицер ФСБ с пистолетом, направленным мне в голову.

На первый взгляд, Кал воспринял это нормально. Мы по-прежнему друзья, по-прежнему напарники, когда того требует миссия, по-прежнему способны на непринуждённую болтовню, которая рождается из доверия человеку своей жизни. Но иногда я замечаю, что он смотрит на меня так, словно всё ещё ждёт, что я передумаю.

Я не передумаю.

Не могу.

И мне ненавистно, что я причинила ему боль.

Впрочем, это лучше, чем убить его.

— Учту, — говорю я, проскальзывая мимо него к своему унылому подобию рабочего стола. — Когда мне понадобится совет по соблазнению от мужчины, чья техника флирта словно скопирована прямо из романа Бронте, я дам тебе знать. А пока постарайся не хмуриться так сильно, а то морщины будут.

— Грубиянка, — бросает он мне вслед.

Я устраиваюсь на своём табурете (я отказываюсь называть это креслом, ведь у кресел есть спинки, а это — по сути деревянный гриб, скреплённый изолентой) и замечаю, что Байо отрывается от своей рабочей станции.

Его рабочее место — единственная по-настоящему впечатляющая вещь во всём нашем офисе: три изогнутых монитора, механическая клавиатура, издающая невероятно приятные щёлкающие звуки, и столько мигающих лампочек, что ими можно было бы направлять самолёт на посадку.

Дэниел Бабатунде — для всех, кого он считает друзьями, просто Байо — наш специалист по кибероперациям. Он перевёлся к нам из Центра правительственной связи и остаётся на постоянной основе, ведь он слишком ценен, чтобы его возвращать. Сложен он как регбист, слегка утративший форму, у него коротко подстриженные волосы и доброжелательное выражение лица, которое легко озаряется улыбкой, но когда он серьёзен, то очень серьёзен.

— Есть что-нибудь? — спрашиваю я, не уточняя, что именно.

Он качает головой:

— Пока нет, Мисс Мия. Но люди Ван Вин работают тщательно. Может потребоваться несколько дней, чтобы всё проверить. Слава богу, твоё журналистское прошлое настоящее.

— Это ожидание меня убивает, — вздыхаю я.

— Потому что ты самый нетерпеливый человек в этой комнате. Но если будем давить, это не поможет. Либо они клюнут, либо нет.

— Очень полезно, Байо. Прямо дзен.

— Я стараюсь, как могу, — его дерзкая улыбка сверкает белизной на фоне смуглой кожи.

— Мия.

Мы оба поднимаем глаза. В дверях кабинета стоит Катарина Морозова, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица.

Кэт — мой наставник, мой тренер и, в зависимости от обстоятельств, мой самый суровый критик. Она работала в ФСБ, но сбежала во время обострения отношений с Россией и привезла с собой весь свой профессиональный опыт. Она хрупкая и бледная, с коротко стриженными темными волосами и лицом, которое сливается с толпой. Незаметная по замыслу. Запоминающаяся только для тех, кто видел, что она может сделать с помощью удавки и тридцати секунд уединения.

Она научила меня всему, что я знаю о слежке, тайниках, работе с целями, о том, как раствориться в городе и стать кем-то другим. Как жить под вымышленным именем, как человек, которого не существует, и как смириться с тем, что ты призрак.

Хоть она и не признается, но я знаю, что она так и не простила мне ситуацию в Минске, и не уверена, что когда-нибудь простит. Я была её протеже, и подвела её самым впечатляющим образом.

— Манк хочет тебя видеть, — говорит она, в её говоре до сих пор проскальзывет русский акцент, несмотря на пятнадцать лет жизни в Лондоне, хотя она способна при желании полностью это скрыть.

У меня ёкает в животе.

— До брифинга ещё два часа.

— Я сказала «брифинг»? — её тёмные глаза ничего не выдают. — Он хочет видеть тебя. В своём кабинете. Сейчас.

Я краснею и встаю, вытирая вспотевшие ладони о брюки. Байо ободряюще кивает мне. Кал наблюдает за нами из дверного проема кухни, его рука с кружкой застыла на полпути к губам.

Проходя через комнату, я встречаю Фи, она выходит из кладовки, которую мы великодушно называем архивом. У Фионы Чен, самой молодой и новой участницы нашей команды, на щеке пыль, а темные волосы выбились из пучка. У нее тонкие черты лица, из-за которых она выглядит моложе своих двадцати четырех лет, высокие скулы, большие темные глаза, губы, которые постоянно кривятся в легкой улыбке. Неуклюжая и скромная в общении, она пришла на работу сразу после окончания Школы востоковедения и африканистики, обладая даром к языкам и навыками импровизации, которые позволяют ей быстро принимать решения. Это, безусловно, помогло ей на том торжественном мероприятии.

Как и я, Фи обладает особыми способностями. Она тоже была создана моим отцом в рамках программы, о которой я стараюсь не думать. Мы нечасто об этом говорим, но между нами есть взаимопонимание, общая ноша. Она единственная из моих знакомых, кого сделали кем-то, не спросив её мнения.

Когда я прохожу мимо, она ловит мой взгляд и показывает большой палец вверх, но я не могу понять, сарказм это или искренность. Склоняюсь ко второму варианту.

Я дважды стучу в дверь Манка и делаю глубокий вдох.

Ну вот и все.

ГЛАВА 4

МИЯ

Роджер Манк стоит за своим столом. Тёмный силуэт в строгом костюме вырисовывается на фоне серого лондонского света, который пробивается сквозь окно, которое он никогда не открывает. В свои семьдесят он всё ещё производит сильное впечатление, сразу видно, что в молодости он был поистине неотразим. Седые волосы зачёсаны назад, а черты лица словно созданы для того, чтобы чеканить их на монетах. Тэбби любит шутить, что именно Манк послужил прообразом Джеймса Бонда, хотя он родился на несколько десятилетий позже, чем Флеминг выпустил свои книги. И всё-таки, мне кажется, Манк в глубине души немного этим гордится. Он безупречно одевается и правда обожает мартини и быстрые машины.

— Мия, — произносит он моё имя так, будто это утверждение, а не обращение. Я никак не могу понять, что у него на уме, и от этого сердце бьётся ещё сильнее.

— Сэр.

— Закрой дверь.

Я выполняю просьбу, и звуки офиса тут же стихают. Манк жестом указывает на кресло напротив своего стола, оно обито настоящей кожей и, пожалуй, единственное по-настоящему удобное во всём здании. За восемь лет я сидела в нём всего четыре раза: трижды — когда меня хвалили, в четвёртый — после ситуации в Минске.

Я сажусь. Он — нет.

На его столе стоит фотография, где он пожимает руки двум разным премьер-министрам. Рядом снимок его жены Сельмы и сына подростка Тео. Мне потребовалось несколько лет, прежде чем я набралась смелости спросить, кто они: Манк ни разу не упоминал, что женат, что у него есть ребёнок, что у него вообще есть семья. Он и сейчас почти о них не говорит — вероятно, старая привычка, выработанная за годы работы «призраком».

— Сегодня утром со мной связались люди Ван Вин, — произносит он.

Сердце у меня замирает.

— И?..

— И… — он нарочито выдерживает паузу, чёртов мерзавец. Затем уголок его рта дёргается — это самое близкое к улыбке, что мне доводилось видеть у Роджера Манка. — Собирай вещи, Бакстер. Ты едешь в Нью-Йорк.

На мгновение у меня перехватывает дыхание.

— Они одобрили?

— Одобрили с оговорками. Ван Вин настояла на этом решении лично, похоже, твоё предложение её впечатлило. Марш высказывал сомнения, но она его переиграла. А Элрон… ну, думаю, его уже давно ни о чём не спрашивают, слава богу, — он делает паузу. — Сам Авангард подписал сегодня утром.

Я вспоминаю его на приёме, тот миг, когда его взгляд нашёл меня через весь двор. Он увидел меня. Возможно, увидел больше, чем я собиралась показать. Что заставило его передумать? Мой острый ум? Или то, что я хорошо смотрелась в том платье?

«Не льсти себе», — одёргиваю я. «Это лишь доказывает, что он марионетка».

— Когда я вылетаю?

— В конец недели. Но это не одиночная операция. Мы не можем рисковать. Байо будет обеспечивать техническую поддержку из безопасного укрытия неподалёку. Кэт будет рядом, в качестве поддержки. Ты будешь журналисткой Мией Бакстер, остановишься в хорошем, но не слишком роскошном отеле. Но у них обоих будут новые легенды для прикрытия, — он делает паузу. — Назовём это операцией «Золотой стандарт», мне нравится думать, что у меня всё ещё есть чувство юмора.

Я киваю, пытаясь осмыслить услышанное.

Это именно то, чего я хотела.

Что-то ослабевает внутри — какой-то узел, который я, оказывается, носила в себе с тех пор, как дочь Дмитрия Олкова улыбнулась мне с экрана телефона. Руки так и норовят задрожать, но я не позволяю.

— Сэр, я… — я запинаюсь. — Спасибо. За то, что дали мне ещё один шанс.

Выражение лица Манка меняется, в нём появляется что-то почти отеческое.

— Я ничего тебе не даю, Бакстер. Ты это заслужила. Предложение было продуманным, по-настоящему хорошим. Тот, кто научил тебя составлять легенду, проделал отличную работу.

— Это были вы, сэр.

— Да, ну… — он прочищает горло. — Не зазнавайся, и я не зазнаюсь. Миссия деликатная. «Глобал динамикс» — одна из самых могущественных корпораций на планете, а Авангард — их жемчужина. Нам нужно выяснить, что они на самом деле с ним делают: представляет ли он реальную угрозу, можно ли его переманить, или тут затевается что-то большее. Американцы не делятся разведданными, так что мы раздобудем их сами.

— Есть ещё кое-что, — Манк пододвигает по столу фотографию. Снимок зернистый, явно сделанный издалека: тёмный человекоподобный силуэт на фоне неба. — По данным наших источников, «Глобал Динамикс» разрабатывает второй улучшенный актив. Кодовое имя — «Парагон». Мы пока не знаем, введён ли он в строй и чем может отличаться от Авангарда. Но если они создают ещё таких… существ, мы обязаны об этом знать.

Я беру фото и вглядываюсь в него. Только этого нам не хватало — ещё одного супергероя.

— А что насчёт Капура? — спрашиваю я.

Радж Капур — учёный, которого мы привлекли к сотрудничеству: он расследовал деятельность «Глобал Динамикс», пока не исчез восемнадцать месяцев назад. Его досье — одно из тех, что я три месяца «приводила в порядок». И одно из тех, что потом снились мне в кошмарах.

Челюсть Манка напрягается.

— Капур — второстепенная задача. Если удастся раздобыть хоть какую-то информацию о том, что с ним случилось, мы её возьмём, но твой главный приоритет — Авангард. Оцени его. Составь психологический портрет. Подберись достаточно близко, чтобы понять, что он такое на самом деле, — он не отрывает от меня взгляда. — И если окажется, что он настолько опасен, как некоторые думают…

Он не заканчивает фразу.

В этом нет нужды.

«Соблазни и уничтожь».

— Понятно, сэр.

— Хорошо, — он протягивает мне папку со стола. Она тяжелее, чем кажется на вид. — Полный брифинг в четырнадцать ноль-ноль, но я хотел, чтобы ты ознакомилась с этим заранее. Здесь сведения о руководстве «Глобал Динамикс», публичная биография Авангарда и всё, что у нас есть по проекту «Прометей».

— Проект «Прометей»?

— Именно эта программа его создала. Или усовершенствовала — зависит от того, кому верить. Превратила обычного солдата в суперсолдата, а затем в супергероя. Но теперь у нас есть основания полагать, что за этой программой скрывается куда больше, чем кажется на первый взгляд. Гораздо больше, — его лицо становится мрачным. — Прочитай до встречи и скажи, что думаешь.

Я беру папку и встаю, собираясь уйти.

— И ещё кое-что, — его голос останавливает меня уже у двери. — Ван Вин не просто одобрила твою кандидатуру, Мия. Она сказала, что сделала для тебя исключение — такое, которое больше ни для кого делать не станет.

От этих слов я замираю на месте.

— С чего бы ей так поступать?

— Вот именно в этом и вопрос, не так ли? Либо она видит в тебе что-то, что пригодится для её планов, либо она не верит, что ты та, за кого себя выдаёшь.

По спине пробегает холодок.

— Она никак не может знать мою настоящую личность, — тихо говорю я.

— Да, скорее всего, не знает, — отвечает он. — Мы бы не затевали всё это, если бы твоя легенда была раскрыта. Но это не значит, что стоит воспринимать всё как данность. Возможно, она думает, что ты собираешь материал для разгромной статьи — или вовсе не журналистка, а нанята их конкурентами, скажем, «Индустрией Титан», чтобы получить преимущество в борьбе. В любом случае, будь начеку. Эта женщина добилась своего положения не просто так.

— Поняла.

— И, Мия… — я уже почти вышла за дверь. — Что бы ни случилось в Минске, что бы там ни заставило тебя сомневаться, разберись с этим. Потому что там, куда ты отправляешься, промедление стоит людям жизни. Я не хочу потерять ещё одного человека из-за «Глобал Динамикс».

— Вы не потеряете, сэр, — говорю я. — Обещаю.

Я закрываю за собой дверь, прижимая папку к груди. Через окно виден «Ривер-Хаус» на другом берегу Темзы: пуленепробиваемое стекло поблескивает в слабом октябрьском солнце. Забавно думать, что, в конечном счёте, кто-то там только что решил мою судьбу, а если что-то пойдёт не так, они отрекутся от любых сведений о моих действиях. Отрекутся даже от того, что я вообще существовала.

Когда я подхожу, все уже собрались в кухонном закутке, Байо, Кэт, Кал, Фи и даже Табби, которая крутится рядом со свежим чаем. Все с нетерпением поднимают глаза.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Фи, едва ли не дрожа от возбуждения. — Получила?

Я по очереди оглядываю каждого. Моя команда. Моя семья — во всех смыслах, которые действительно имеют значение. Люди, которые вытаскивали меня из горящих зданий, держали оборону, когда всё шло наперекосяк, и делали вид, будто не замечают, как я разваливалась на части после Минска.

— Начинайте паковать вещи, — говорю я. — Мы едем в Нью-Йорк, ребята.

Фи хлопает в ладоши:

— Чёрт возьми, да ладно!

Байо ухмыляется и уже стучит пальцами по телефону, наверняка бронирует билеты. Кал поднимает кружку в безмолвном тосте, и на мгновение его взгляд встречается с моим — он ободряюще кивает.

Только Кэт остаётся неподвижной, наблюдая за мной своим холодным, оценивающим взглядом.

— Ты готова к этому? — тихо спрашивает она по-русски. Как всегда, в качестве проверки.

— Да, — отвечаю я на том же языке, выдерживая её взгляд. — Я готова.

Она медленно кивает, а затем едва заметно, почти неуловимо улыбается, словно тень улыбки пробегает по её лицу.

— Хорошо, — говорит она, снова переходя на английский. — Потому что если Ван Вин так умна, как следует из её досье, она тебя просто сожрёт.

— Спасибо за веру в меня.

— Я просто предупреждаю. — Кэт подходит ближе, настолько, чтобы только я её слышала. — Эта женщина не просто умна, она одержима. Авангардом, своей работой, контролем. Одержимые люди опасны, Мия. Они не следуют правилам.

— Тогда хорошо, что мы их тоже не соблюдаем.

— Да, но мы хотя бы знаем, что нарушаем их. Она же считает, что выше правил, полностью. — Кэт не отрывает от меня взгляда. — Не позволяй ей залезть к тебе в голову. И не позволяй ему залезть куда-либо ещё. Только если не получишь приказ на ликвидацию.

Прежде чем я успеваю ответить, она уже отходит в сторону, согласовывая логистику по телефону.

Я стою посреди нашего ветхого штаба. Вокруг витает запах подгоревшего тоста и «Эрл Грея», в руках у меня тяжесть папки, а на плечах давит груз всего остального. Меньше чем через неделю я буду в Нью-Йорке, снова окажусь лицом к лицу с человеком, который может оказаться героем, оружием или чем-то средним между ними.

ГЛАВА 5

АВАНГАРД

Летающий автомобиль скользит над Манхэттеном в сорока футах над уровнем улиц, плавно и бесшумно. Город расстилается внизу, словно светящаяся печатная плата. Внизу обычный транспорт тащится по старым полосам, наземные машины для наземных людей, а мы парим над всем этим на последней игрушке «Глобал Динамикс». Модель «Меридиан-класс», как её называют. Одна из двенадцати существующих в мире — стоит больше, чем большинство многоквартирных домов в этом городе. Одни только кожаные сиденья, сделанные из редкой шкуры яка, доведённой до состояния абсолютной мягкости, вероятно, обошлись дороже, чем Дэнни зарабатывает за год.

Я это ненавижу.

Не сам автомобиль, с ним всё в порядке. Это круто. Именно таким я и представлял себе летающий автомобиль, когда был маленьким мальчиком. Я ненавижу то, что он символизирует. Ещё одно напоминание о том, что я больше не тот мальчишка, и даже не тот человек, которым был когда-то, и мне больше нет места там, внизу. Что я не один из них. Что каждая часть моей жизни, вплоть до того, как я добираюсь домой по вечерам, должна быть представлением.

— Ты угрюмо молчишь, — говорит Дэнни с водительского сиденья, хотя «водитель» звучит слишком громко, когда машина летит сама. Он здесь для соблюдения протокола, для вида, как страховка: человеческая рука рядом с ручным управлением на случай внештатной ситуации. — Я слышу, как ты угрюмо молчишь. Это очень громко.

— Я не угрюмо молчу.

— У тебя опять это выражение лица, ты сжимаешь челюсти, — он бросает на меня насмешливый взгляд темными глазами и преувеличенно двигает челюстью вперед-назад. У Дэнни Кордеро одно из тех лиц, которые кажутся вечно готовыми рассмеяться, — круглое и выразительное, с тонкими усиками и губами, которые легко складываются в улыбку. Он, как и я, служил в армии, отбыл два срока, один в Афганистане, другой на Украине, пока из-за травмы колена не вернулся в Штаты. Теперь он мой куратор, мой водитель, моя нянька и, если честно, он ближе всего подходит под моё представление о друге.

— Знаешь, однажды твоя челюсть взорвётся, прямо как бомба. Пуф! — продолжает он. — И ты будешь выковыривать осколки костей из дёсен. И не начинай про то, что твои кости не ломаются. Если кто и может сломать собственные кости, так это ты.

Я бросаю на него безразличный взгляд.

— Я бы исцелился.

— Да, но СМИ? Представляешь заголовки? «Авангард повержен собственной челюстью. Америка скорбит по его костной структуре».

Я слегка улыбаюсь.

— Сколько ещё до дома?

— Восемь минут. Если только ты не хочешь, чтобы я выбрал живописный маршрут, покружить над парком, напугать парочку туристов, дать им повод выложить что-нибудь в соцсети.

— Точно нет.

Дэнни пожимает плечами, его это ничуть не задевает. Вот что мне в нём нравится: он никогда не давит, не обращается со мной так, будто я хрупкий, опасный или какой-то объект, которым нужно управлять. Или собственность. Для Дэнни я просто Нейт — парень, который (по его словам) слишком мало смеётся, слишком щедро даёт чаевые и однажды на спор съел целую пиццу «мясное ассорти» меньше чем за три минуты.

Тот вечер был хорош. Таких теперь маловато.

— Но день выдался что надо, — говорит Дэнни и тихо присвистывает. — В смысле, я знаю, для тебя это обычное дело, но та заварушка с краном? Это было нечто! — для пущей выразительности он хлопает ладонью по приборной панели.

Я хмыкаю. Кран. Точно.

Строительный кран в Мидтауне, на высоте сорок второго этажа, сорвался во время обычного подъёма: трос лопнул. Две тонны стали и стекла раскачивались над Пятой авеню, а в кабине оказались заперты трое рабочих, и вся эта конструкция начала отрываться от здания.

Я был на другом конце города, когда на моих часах поступил вызов, завтракал в поддержку какого-то фонда, где я должен был улыбаться, пожимать руки и делать вид, что мне небезразлично, какую новую благую цель они продвигают на этой неделе.

Я добрался до Мидтауна меньше чем за девяносто секунд. Даже не стал возиться с дверью, просто вылетел в окно. Джулия наверняка выскажет своё мнение по этому поводу, она всегда его высказывает, когда я отступаю от протокола. Но в тот момент я мог думать только о расчётах: сорок два этажа. Две тонны. Трое мужчин. И предельная скорость падения — примерно через восемь секунд, если кран полностью оторвётся.

Но он не оторвался.

Я не позволил.

Сначала я подхватил кабину. Гибель рабочих обернулась бы пиар-кошмаром (Джулия назвала бы это провалом, и, чёрт возьми, как же больно бывает от этого слова, когда оно звучит из её уст), но на самом деле я просто не хотел, чтобы трое людей погибли, если этого можно было избежать. А значит, мне пришлось удерживать весь этот чёртов кран одной рукой, одновременно высвобождая кабину другой. Металл визжал. Этот пронзительный скрежет деформированной стали, изгибающейся сильнее, чем положено, отдавался у меня в зубах. Рабочие молились, или плакали, или мочили штаны от ужаса.

Я аккуратно, насколько смог, опустил их на крышу соседнего здания, а затем вернулся к крану. Опускал его на улицу по частям, пока внизу собиралась толпа, люди доставали телефоны, они всем городом наблюдали, как их герой выполняет свою работу, и старались запечатлеть каждую чёртову секунду ради лайков в соцсетях. На случай, если я вдруг ошибусь.

Потом были интервью. Они всегда есть после такого. Я говорил правильные слова в правильном порядке: «Просто рад, что все в безопасности, это главное, счастлив помочь», — пока вспышки камер мерцали, репортёры выкрикивали вопросы, а команда по связям с общественностью «Глобал Динамикс» крутилась рядом, готовая прервать всё, если я отклонюсь от сценария.

Бесполезно, ведь я никогда от него не отклоняюсь.

— Сегодня трое парней вернутся домой к своим семьям благодаря тебе, — говорит Дэнни. — Это много значит, Нейт.

— Это работа.

— Работа? Это больше, чем работа, и ты это знаешь, — он качает головой и вздыхает с дружеским раздражением. — Знаешь, что я сегодня делал на своей работе? Сидел в машине. Ел буррито на завтрак. Листал соцсети бывшей жены и жалел себя. А ты поймал кран голыми руками.

— Не голыми, — поправляю я. — На мне были перчатки.

Дэнни громко хохочет:

— О, ну прости. Перчатки. Это всё меняет.

Машина плавно кренится, разворачиваясь в сторону Верхнего Вест-Сайда. Впереди вырастает моё здание — шестьдесят этажей стекла и стали, одна из новых ультрароскошных башен, возведённых после реконструкции. Мне принадлежит всё здание целиком, но живу я только в пентхаусе. Поначалу оно целиком принадлежало «Глобал», но я выкупил его, как только вошёл в список миллиардеров (четвёртый миллиардер после экономического краха и последующего восстановления). Не хотел, чтобы они владели всем в моей жизни.

— Я просто говорю, — продолжает Дэнни, — тебе стоило бы хоть иногда отдавать себе должное. Когда я был в Кандагаре, я бы отдал что угодно за такой успех: три спасённые жизни, ни одной жертвы, минимальный ущерб имуществу. Это хороший день, приятель. Отличный день.

— Да, но ты не пуленепробиваемый.

— О, это точно, — ухмыляется Дэнни. — К тому же я просто уродец, и не умею летать. По всем статьям ты меня превосходишь.

Я наконец-то смеюсь, качая головой. Дэнни умеет довести самоуничижение до нового уровня.

Машина мягко опускается на посадочную площадку на крыше здания, прямо над моим пентхаусом. Внизу мерцает город: все эти огни, все эти люди, живущие своими обычными жизнями. Иногда я задумываюсь, каково это. У меня никогда не было такого шанса, даже в юности. По крайней мере, я надеюсь, что моё детство не посчитали бы обычным.

Дэнни глушит двигатель — или то, что заменяет двигатель в транспортном средстве, работающем на магнитной тяге и стоящем дороже истребителя, — и поворачивается ко мне.

— Ладно, теперь наступает та часть, где я провожаю тебя до двери, будто ты моя пара на выпускном вечере, и проверяю, не прячется ли кто-нибудь в твоих кустах.

— У меня нет кустов. Я на шестидесятом этаже.

— Перестань принимать всё буквально, умник, — он распахивает дверь и выходит на посадочную площадку; я следую за ним. Здесь, наверху, ветер резкий, пронизывает насквозь. Дэнни ёжится в куртке, а я не обращаю внимания, ведь холод уже не действует на меня так, как раньше.

Мы идём через крышу к частному лифту, который спустит меня на пару этажей, в мой пентхаус. Шаги Дэнни гулко отдаются от бетона, а мои не издают ни звука. Я научился двигаться бесшумно давным-давно, ещё тогда, когда быть услышанным означало быть найденным, а быть найденным — означало боль. Навыки, приобретённые в юности, имеют свойство оставаться с тобой, даже когда они уже не нужны.

— Знаешь, — говорит Дэнни, когда мы подходим к лифту, — смешно, что я твой телохранитель.

— Что смешного?

— Ты практически неуязвим. Я видел, как ты спасал половину рухнувшего здания. От чего именно я должен тебя защищать?

— От неудобных разговоров.

— Ага. Светская беседа, — он задумчиво кивает. — Настоящий враг.

— Ты даже не представляешь.

Двери лифта открываются, и я захожу внутрь. Дэнни не идет за мной, на этом его работа заканчивается, а мое уединение начинается. Граница между другом и наставником.

— Поспи, — говорит Дэнни, придерживая дверь одной рукой. — И поешь чего-нибудь. Выглядишь дерьмово.

Я фыркаю.

— Спасибо, Дэнни.

— Для этого я здесь. Чтобы утешать, держать в узде твоё чудовищное самомнение и следить за тем, чтобы оно не вырвалось, — он отступает, и дверь начинает закрываться. — Завтра в то же время?

— Завтра в то же время.

Лифт на мгновение замирает, а затем двери открываются, и я вхожу в свою квартиру — свой пентхаус, свою золотую клетку.

Свет включается автоматически, мягко и тепло освещая пространство, которое словно сошло с обложки журнала. Окна от пола до потолка с видом на Центральный парк, итальянская кожаная мебель в приятных серых цветах, огромная кухня, которой я почти не пользуюсь, разве что иногда посреди ночи поджариваю хлеб с сыром на гриле, спальня, в которой я ворочаюсь с боку на бок, гостевые комнаты, которые никогда не используются, картины на стенах, которые выбрал кто-то другой, потому что мне было лень высказывать свое мнение.

Тишина такая громкая, что звенит в ушах.

Я на мгновение замираю в прихожей, позволяя тишине окутать меня. Маска все еще на мне — я чувствую ее, эту тщательно надетую на лицо невозмутимость, эту улыбку, которая автоматически появляется на моем лице, чтобы подчеркнуть, что я хороший парень, — и мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы сбросить ее. Расслабить челюсти, опустить плечи, перестать играть на публику, которой здесь нет.

И все же я продолжаю играть для себя.

В этот час окна — словно темные зеркала, в которых отражается мой собственный образ. Я выгляжу уставшим, может быть, даже дерьмово, как сказал Дэнни. Я выгляжу именно так, как есть на самом деле, как человек, который сегодня поймал кран и спас три жизни, но все равно чувствует пустоту внутри.

Подхожу к окну и стою там, глядя на город, на все эти огни, на все эти жизни.

И не понимаю, почему ничего не чувствую.

Вздыхаю и смотрю на барную стойку позади себя. Я видел, как алкоголь разрушил мою семью, и поклялся, что никогда не стану таким, как моя мать. Я был тверд в своих убеждениях, пока не умерла Эмма. И все же я никогда не находил утешения в бутылке. Она никогда не помогала мне расслабиться или отвлечься, и это к лучшему, ведь я, по сути, всегда начеку.

Несмотря на всё это, я наливаю себе бокал неприлично дорогого скотча и ощущаю приятное жжение, когда делаю глоток, хотя это никак не заполнит ту зияющую пустоту в груди. Я уже собираюсь расстегнуть верхнюю часть своего костюма Авангарда, как вдруг мои часы подают сигнал и загораются зелёным.

Ставлю бокал и тяжело вздыхаю, прежде чем коснуться экрана. Из часов всплывает голографическое изображение Джулии.

— Ну, док, что случилось? — сухо спрашиваю я. — Проверяешь, не засиделся ли я допоздна?

Она лишь усмехается в ответ.

— Да, — без малейшей паузы отвечает она. — Слежу, чтобы ты не засиживался с теми, с кем не стоит.

Я сохраняю на лице застывшую улыбку, хотя чувствую, как тьма подступает к краям зрения. Иногда со мной такое бывает: словно кровь чернеет и растекается по всему телу, а вместе с этим накатывает волна ярости, обречённости и жажды разрушения — такая, что грозит целиком меня поглотить. Я никогда этого не допускал. И никогда никому не рассказывал об этом состоянии, да и зачем? Мне просто скажут, что это стресс и ПТСР из-за всего того, через что я прошёл, и начнут настаивать на ещё одном психологическом обследовании. Их и так хватает с избытком.

— Напомни-ка мне, когда в последний раз такое случалось? — говорю я.

— Ты же знаешь, мы за тобой так не следим, — отвечает она.

Ага…

Она продолжает, слегка прочистив горло:

— То, что ты делаешь в личной жизни, — твоё дело. Но когда это начинает влиять на работу — это уже совсем другая история.

Когда я впервые стал национальным супергероем, я немного увлекся звездным образом жизни: деньги, которые я получал от спонсорства, мгновенная слава, мировое признание, не говоря уже о власти, которая давала мне возможность помочь стране, выходящей из «Мрачного десятилетия».

Я тоже был холост и чувствовал потребность в разнообразии. Несколько первых женщин проболтались прессе о моих желаниях и потребностях, которые, к счастью, в то время оставались вполне умеренными (по крайней мере, на мой взгляд), и после этого все, кого я впускал в свой пентхаус, давали подписку о неразглашении. Но вскоре я понял, что спать с разными людьми каждую ночь, даже под клятвой о неразглашении, — это рискованно. С ними я никогда не смог бы быть самим собой, никогда не смог бы раскрыть свои самые потаенные желания и потребности, никогда не смог бы построить отношения.

Так что я остановился и вместо этого сосредоточился на своей роли в мире. Стало проще отодвигать свои потребности в сторону. Я привык подавлять в себе всё необузданное, тёмное — пока не превратился в полностью «обеззараженную», выхолощенную версию самого себя.

— Ты ведь помнишь, о чём мы договаривались? — продолжает Джулия. — Журналистка приедет через пару дней, и ты будешь вести себя с ней наилучшим образом. Расскажешь ей всё, что ей нужно знать.

Точно. Журналистка.

Мия Бакстер.

Та, чьё лицо то и дело всплывает в моих снах посреди ночи.

— Всё? — переспрашиваю я.

— Никаких секретов, Нейт. Ты это знаешь.

Чушь собачья.

— Ты можешь быть открытой книгой, — добавляет она. — Пусть она увидит настоящего тебя. Расскажи о своём прошлом. Позволь ей заглянуть в свою жизнь. Чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее она отправится восвояси.

— Она была резка, — замечаю я. — Даже груба.

Мне нет нужды упоминать, что её грубость меня немного завела.

— Резкость — это нормально, — говорит она. — Я знаю, тебе нечего скрывать.

— А как насчёт тебя? — спрашиваю я. — Я-то знаю, что у тебя тайн хватает.

Голограмма Джулии приподнимает подбородок.

— О «Глобал Динамикс» она многого не узнает. Мы скормим ей ровно то, что ей нужно увидеть, плюс пару признанных ошибок, чтобы она почувствовала, будто раздобыла сенсацию. Немного хорошего пиара для нас дорогого стоит. Мы ещё не вышли из затруднительного положения в этой стране. Опросы показывают, что большинство людей по-прежнему нам не доверяют.

Я бы предпочёл, чтобы она не включала меня в рамки этого «нам». Я ведь стал Авангардом только после того, как президент Васкес вытащил страну из той ямы, в которую она скатилась за последнее десятилетие.

— Понял, — коротко бросаю я, уже готовясь отключить связь.

— О, и ещё кое-что, Нейт, — поспешно добавляет она. — Хоть ты и должен быть с ней откровенен, не жди, что она будет с тобой честна. Я до сих пор не разобралась, какие у неё мотивы.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, она просто журналист, который хочет раскопать интересную историю? Или журналист, готовый написать разгромный материал в любом случае, что бы ты ни сказал? — она ненадолго умолкает. — А может, она вообще никакая не журналистка?

— А кто тогда? — удивлённо спрашиваю я.

Она тихо смеётся.

— О, наивное дитя. Это ведь так говорят, да? Никогда не теряй своей наивности. Ты хоть представляешь, сколько у нас конкурентов, которые только и ждут, чтобы раздобыть инсайдерскую информацию, да не просто так, а чтобы обратить наши технологии против нас? Будь собой, но следи за ней внимательно. Если заметишь что-то странное, сразу докладывай мне. Я бы не удивилась, если бы выяснилось, что она на самом деле работает на кого-то из соперников, например, на «Титан» или даже на «Химеру», и пытается выкрасть наши идеи.

— Будет сделано, — отвечаю я и отключаю связь, прежде чем она успевает сказать что-то ещё. Её голограмма мерцает и растворяется в воздухе.

Я выдыхаю, наливаю себе ещё один бокал и выбираюсь из костюма, желая наконец-то оставить этот день позади.

Думаю о том, что принесёт завтрашний день.

И гадаю, приснится ли она мне снова.

ГЛАВА 6

МИЯ

В последний раз, когда я видела Нью-Йорк, он был в огне.

Не в буквальном смысле — хотя пожары тогда тоже были, горели машины, горели здания, горели флаги. Но больше всего мне запомнился другой огонь: лихорадочный страх в глазах людей, ощущение, будто город вибрирует от едва сдерживаемого насилия. Это был 2034 год. Мне было двадцать три, я всего три года как начала карьеру, и МИ-6 отправили меня вызволить британского агента, внедрённого в то, что осталось от Госдепартамента. Миссия должна была пройти просто. Тихая передача в отеле на Верхнем Вест-Сайде, поездка на частный аэродром в Нью-Джерси, и мы бы улетели прежде, чем кто-либо заметил, что его нет.

Вместо этого я провела четыре дня, уворачиваясь от военных блокпостов и дронов наблюдения, наблюдая, как солдаты в американской форме обращаются с американскими гражданами, словно с вражескими комбатантами. Я убила двоих агентов МВБ⁸, чтобы вытащить нас оттуда: одного голыми руками, другого — поцелуем. Агент благополучно вернулся домой. Я тоже вернулась. Но что-то я оставила в том пылающем городе — последний осколок наивности насчёт того, на что способны правительства, когда перестают делать вид, что служат своему народу.

Это было шесть лет назад.

Другая Америка.

Другая я.

Сейчас, пока самолёт снижается сквозь пелену осенних облаков, я прижимаюсь лбом к иллюминатору и пытаюсь сопоставить то, что вижу сейчас, с тем, что помню.

Нью-Йорк в 2040 году — город противоречий. С высоты он выглядит почти нормально. Знакомый силуэт Манхэттена, поднимающийся над водой, Статуя Свободы по-прежнему отважно держит свой факел, сетка улиц и проспектов, которую я изучала по картам ещё до того, как впервые приехала сюда. Город, который никогда не спит, никогда не плачет.

Но по мере того, как мы снижаемся, начинают проступать шрамы города. Сверкающие новые башни стоят бок о бок с полуразрушенными зданиями, а в силуэте горизонта зияют провалы там, где раньше находились достопримечательности, — пустые участки, которые так и не восстановили. И мемориалы тому, что произошло здесь в тёмные годы автократии и фашизма.

Пилот объявляет о заходе на посадку в аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, и я откидываюсь на спинку кресла, растирая бёдра руками и снова делая дыхательные упражнения. Тревога порой одолевает.

Я путешествую как Мия Бакстер, журналистка, а это значит, что я лечу экономклассом и выгляжу так, будто только что пересекла Атлантику в консервной банке с сардинами. Никаких чартерных рейсов МИ-6 для нелегальных сотрудников, ни даже бизнес-класса. Только я, триста других пассажиров и запах рециркулированного воздуха.

И всё же… в этом есть своя особенность. Несмотря на долбанную тревогу, мне это правда нравится.

Волнение нарастало с тех пор, как мы взлетели из Хитроу. Это щекочущая энергия в груди, такая, какой я не ощущала уже несколько месяцев. Ни разу после Минска, после подачи документов, после того, как я начала задаваться вопросом, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя собой. Но сейчас, здесь, во время снижения над городом, который едва не разорвался на части, а потом каким-то образом сумел собраться заново, я ощущаю такую бодрость, о возможности которой почти успела забыть.

Это моё дело. То, в чём я действительно сильна.

И я собираюсь это доказать.

Иммиграционный контроль — это медленное испытание, состоящее из биометрического сканирования и допроса с помощью искусственного интеллекта: своего рода спектакль ради безопасности, который заставляет каждую чувствовать, будто за ней следят, — но на деле никого не ловит. Моя легенда безупречна: документы «Вентедж» и история международных поездок не содержат ничего, что могло бы вызвать подозрения у алгоритмов. Таможенница, уставшая женщина с проседью в волосах, пропускает меня, едва взглянув.

Снаружи резкий воздух бьёт по лицу, словно пощёчина, холодный, колючий, с примесями выхлопных газов и чем-то электрическим. Так пахнет город, который никогда не замирает, даже когда всё идёт наперекосяк.

Я добираюсь до Манхэттена так, как поступил бы журналист с ограниченным журнальным бюджетом: сначала аэроэкспресс до Ямайки, затем поезд линии «E». К моему удивлению, метро выглядит чище, чем я ожидала, — видимо, ещё одно достижение после «Мрачного Десятилетия». Но слежка никуда не делась. Камеры повсюду: в вагонах, на платформах, на лестницах. Над турникетами установлены сканеры распознавания лиц, их красные огоньки мигают, точно механические глаза.

Президент Васкес, возглавившая Партию новых демократов, обещала свернуть систему тотальной слежки, но многое сохранилось под предлогом обеспечения безопасности. На вывесках красуются лозунги: «Инициатива общественной безопасности», «Защитим Нью-Йорк».

На лице у меня лёгкий слой светоотражающего тонального крема — специальная косметика против слежки, стандартный набор для оперативников. И всё же я чувствую, как все эти объективы неотступно следят за каждым моим шагом. Инфраструктура контроля не исчезает бесследно, она просто учится лучше маскироваться.

Поезд то наполняется пассажирами, то пустеет, пока мы с грохотом мчимся из Куинса в сторону Манхэттена. Я разглядываю попутчиков: женщина в хиджабе, погружённая в чтение на экране телефона; группа подростков, дружно хохочущих над каким-то видео; мужчина в костюме с отрешённым взглядом — типичный вид человека, измотанного работой, перегруженного и недооценённого. Обычные люди, живущие обычной жизнью. Глядя на них, ни за что не догадаешься, что шесть лет назад некоторых из этих людей могли отнести к категории временных граждан — людей второго сорта, находившихся под постоянным наблюдением и в одном шаге от центра содержания.

В 2037 году юридическое равенство восстановили, но равенство на бумаге и в реальной жизни — совсем не одно и то же. Перед отъездом Кэт подробно рассказала мне о сохранившейся социальной стратификации: о районах, фактически разделённых по социальному признаку, о рабочих местах и возможностях, которые словно обходят стороной определённые группы населения. Америка хочет верить, что исцелилась, но шрамы всё ещё видны — они говорят совсем другое. В конце концов, Америка всегда была такой и никогда не отступала от того порядка, что заложили её отцы-основатели.

Я выхожу на 50-й улице и поднимаюсь наверх, навстречу к бледным солнечным лучам. В следующий миг меня накрывает атмосфера Таймс-сквер: со всех сторон голографические рекламные щиты, бегущие строки новостей, навязчивые объявления, будто издевающиеся надо мной. На трёх экранах разом мелькает лицо Авангарда: безупречная улыбка, холодные голубые глаза. «Герой Америки. Защитник мира». А рядом логотип «Глобал Динамикс».

На секунду я замираю в толпе, просто наблюдая. Да, пожалуй, я откровенно глазею.

Этот город теперь принадлежит ему. Его портрет везде: на автобусах, гигантских билбордах, даже на футболках туристов, которые позируют для фото. Он перестал быть просто человеком или солдатом — превратился в символ. В лицо нового времени, в доказательство того, что Америка умеет превращать свои тёмные стороны в нечто героическое.

По крайней мере, так нам это преподносят. А я в эту сказку не верю.

Проверяю одноразовый телефон — есть сообщение от Байо. Он прилетел с Кэт прошлой ночью и прислал адрес конспиративной квартиры и время встречи. Всё зашифровано. У меня в запасе три часа: как раз хватит, чтобы освоиться, заселиться в отель и настроиться на роль — начать играть ту, кем я не являюсь.

Иду вперёд и Нью-Йорк затягивает меня в свой водоворот. Блеск неоновых огней, гул толпы, электрический заряд мегаполиса — всё это захватывает настолько, что мне вдруг отчаянно хочется с кем-то поделиться впечатлениями. Хочется сделать фото на ходу, чтобы потом отправить их кому-то, обсудить увиденное.

Мой отель находится в Мидтауне — достаточно престижном районе, чтобы предположить, что у «Вентеджа» приличные финансовые возможности, и достаточно анонимном, чтобы никто не обращал внимания на одинокую путешественницу. В холле приглушённый свет, кожаные кресла, сдержанная элегантность, именно такой стиль выбирают деловые люди, не желающие выделяться. Регистрируюсь под именем Мия Бакстер, получаю ключ-карту и направляюсь к лифту, чтобы поехать на тридцатый этаж.

Комната оказалась лучше, чем я ожидала — бордовые стены, постельное бельё тёмно-синего цвета, окна от пола до потолка с видом на город, который почти компенсирует семичасовой перелёт. Я замираю на мгновение, наблюдая, как внизу по улицам ползёт поток машин, а послеполуденный свет отражается в окнах сотен зданий.

Быстро смываю с себя дорожную пыль, переодеваюсь в джинсы и чёрный свитер и бегло проверяю помещение на жучки. Всё чисто, как я и предполагала, но осторожность никогда не помешает. Всегда есть вероятность, что кто-то может подслушивать.

Затем накидываю кожаную куртку и шарф и снова выхожу на улицу. До конспиративной квартиры — двадцать минут пешком, и я использую это время, чтобы запомнить окрестности: пути отхода, слепые зоны, какие бакалейные лавки имеют запасные выходы и какие улицы упираются в тупик. Я делаю это машинально, это привычки, которые прочно укоренились во мне, привычки, не раз спасавшие мою жизнь и жизни других людей.

Здание нашего укрытия — довоенный дом без лифта на 49-й улице, неподалёку от 10-й, зажатый между прачечной самообслуживания и заведением, где продают органические пончики с адаптогенами по шесть долларов за штуку. Смотритель — грузный мужчина — курит на крыльце и даже не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо. Отлично. Байо хорошо поработал.

Я взбегаю по лестнице на четвёртый этаж, к квартире 4C. Стучу дважды, выдерживаю паузу, затем стучу трижды.

Дверь распахивается, и лицо Байо расплывается в улыбке.

— Ну наконец-то. Я уже начал думать, что ты заблудилась.

— Да ладно тебе. Я никогда не теряюсь, — проскальзываю внутрь, а он закрывает за мной дверь, щёлкая тремя разными замками плюс цепочкой. — Просто люблю выбирать живописные маршруты.

Квартира небольшая, но функциональная: гостиная с потрёпанным диваном, кухонька, видевшая лучшие десятилетия, и столько техники, наваленной на шаткий стол, что сотрудники Центра правительственной связи Великобритании позеленели бы от зависти. Мониторы, жёсткие диски, клубок проводов, напоминающий нервную систему робота, разросшуюся, словно вирус. Это естественная среда обитания Байо, удивительно быстро захватившая всё пространство.

Кэт сидит на табурете у окна с камерой в руках и выглядит в точности так, как и должна выглядеть та, за кого себя выдаёт, — внештатный фотограф с едва уловимым восточноевропейским колоритом. Она что-то изменила в причёске: сделала укладку с мелированием, — а ещё на ней объёмный вязаный свитер, из-за которого она кажется почти дружелюбной.

— Елена Варга, — произношу я, пробуя имя на слух. — Венгерка?

— Мать — румынка, отец — венгр, — её акцент тоже изменился: русские нотки сгладились, превратившись во что-то более неопределённое. — Переехала в Лондон в двенадцать лет. Мы познакомились через общего друга в «Гардиан».

— И за последние два года ты сделала для меня три материала: репортаж из лагеря беженцев в Греции, историю о восстановлении в Варшаве и тот скандал про любовницу французского министра, который так и не вышел.

— Потому что она пригрозила подать в суд.

— Потому что она пригрозила подать в суд, — подтверждаю я. Наши легенды сцепляются, словно фрагменты головоломки, — заслуга команды поддержки УСО, — и создают историю, которая выдержит любую проверку.

— А я — Дэвид Оконкво, — говорит Байо, устраиваясь в кресле перед своими мониторами. — Технический консультант, внештатный исследователь, тот самый парень, которому звонят, когда нужно объяснить читателям, что такое блокчейн, и при этом не усыпить их.

— Ты на самом деле разбираешься в блокчейне? — спрашиваю я.

— К сожалению, да, — он нажимает несколько клавиш, и один из мониторов оживает, показывая карту Манхэттена с несколькими точками, отмеченными красным. — Ладно, давайте перейдём к делу, дорогие мои. Штаб-квартира «Глобал Динамикс» находится здесь, в Ист-Мидтауне. Мисс Мия, твой отель — вот тут. Конспиративная квартира — здесь. Пентхаус Авангарда — вот тут, на Верхнем Вест-Сайде, но ты туда отправишься, только если ситуация станет… ну, очень интересной.

— Или очень плохой, — добавляет Кэт, бросая на меня многозначительный взгляд. — Поцелуешь или убьёшь.

— Скорее, поцелуешь и убьёшь, — поправляю я её.

Байо продолжает:

— Протокол связи тот же, что и в Лондоне: серьги — для работы в поле и всякий раз, когда вы рядом с целью, но убедитесь, что приёмник выключен. Для всего остального — приложение для зашифрованных сообщений. Я буду отслеживать местные каналы безопасности, переговоры полиции — всё, что может повлиять на ваши передвижения. Кэт будет перемещаться, изображая фотографа, и наблюдать за тобой с расстояния.

— А если что-то пойдёт не так? — спрашиваю я.

— Тогда добираешься до конспиративной квартиры. Или до посольства. Или, в самом худшем случае, находишь укромный уголок и ждёшь эвакуации, — лицо Байо теперь серьёзное, шутливость куда-то исчезла. — Мы не в Лондоне, Мия. Это территория «Глобал Динамикс». У них щупальца повсюду, в полиции, среди политиков, в частных охранных структурах. Они словно грибок. Если они выяснят, кто ты на самом деле…

— Не выяснят, — твёрдо отвечаю я.

— Если выяснят, — продолжает он, игнорируя мои слова, — мы тебя вытаскиваем. Немедленно. Никаких подвигов. Никакой попытки завершить миссию. Ты просто исчезаешь, а Манк разбирается с дипломатическими последствиями, если они вообще будут.

— Поняла, — я не упоминаю, что исчезновение — это не совсем моя сильная сторона. Что, когда что-то идёт не так, мой инстинкт — давить сильнее, копать глубже, заставить их пожалеть, что они вообще со мной связались. По-моему, это одно из моих лучших качеств, хотя Манк не устаёт напоминать, что это же и одно из худших.

Что тут скажешь? Большую часть времени мной движет злость.

— Твоя первая официальная встреча в «Глобал Динамикс» завтра утром, — говорит Кэт, что-то выискивая в телефоне. — В десять утра, в отделе по связям со СМИ. Но сегодня днём у Авангарда публичное выступление, церемония в память о «Мрачном десятилетии» в Центральном парке. Открытие новой Стены памяти.

— Я видела какие-то сообщения об этом в городских новостных лентах, — отвечаю я.

— Он будет там при параде: фотосессии, рукопожатия — целое представление. Это хорошая возможность понаблюдать за ним в его естественной среде обитания, прежде чем вы окажетесь лицом к лицу за переговорным столом, — говорит Кэт.

Я медленно киваю, уже продумывая всё в голове. Буду наблюдать за ним так, чтобы он не знал, что я слежу; смотреть, как он двигается, как общается с людьми, что проскальзывает в его поведении, когда он думает, будто внимание сосредоточено только на камерах.

— Пресс-аккредитация позволит тебе попасть в зону для СМИ, — добавляет Байо. — Я уже тебя зарегистрировал. Просто… постарайся не делать ничего такого, что потом попадёт в вечерний выпуск новостей.

— Когда это я такое устраивала? — с наигранным удивлением спрашиваю я.

— Хельсинки. Каир. Тот случай в Марракеше с козлом, — перечисляет он.

— Я не виновата, — оправдываюсь я.

— Конечно, конечно, — он ухмыляется.

Центральный парк в октябре — это та красота, о которой снимают фильмы. Деревья хвастаются оттенками янтаря и багрянца, небо становится тем самым густым, насыщенно-синим, каким бывает только в это время года, а воздух свежий и прохладный, такой, что держит в тонусе и наполняет энергией.

Мемориал устроен у фонтана Бетесда: временная сцена, ряды складных стульев, участок новой Стены Памяти, скрытый под черной тканью в ожидании торжественного открытия. Стулья уже заполняются семьями выживших, а также политиками и важными персонами, которые одеваются и улыбаются так, словно ничего плохого больше никогда не случится. Повсюду цветы, развеваются американские флаги. Это та сдержанная торжественность, которая отлично смотрится на телевидении.

Я показываю свое пресс-удостоверение и незаметно проскальзываю в сектор для прессы, находя место ближе к задним рядам, откуда можно видеть все, оставаясь почти незаметной. Остальные журналисты — это смесь голодных до сенсаций новичков с цифровыми диктофонами и закаленных ветеранов, которые, вероятно, освещали каждую трагедию, какую только видел этот город. К счастью, на меня никто не обращает внимания.

Церемония начинается с речей. С множества речей. От энергичного, нового молодого мэра до сенатора старой Демократической партии, и до женщины, чья семья целиком погибла в центре содержания в 2032 году. Ее голос ровный, глаза сухие — и это куда страшнее слез: травма словно выжгла в ней все изнутри, оставив пустоту. Я делаю заметки, потому что именно так поступают журналисты, запирая любые эмоции, которые пытаются подняться на поверхность. Но мое внимание все равно ускользает к краям толпы, к линии охраны, к людям из секретной службы с наушниками и характерными выпуклостями под пиджаками.

А потом появляется он.

Я сначала слышу толпу, прежде чем вижу его — волна возбуждения прокатывается по воздуху, поднимаются телефоны, поворачиваются головы. Он спускается с неба, словно существо из мифа. Авангард. В своем полном супергеройском костюме из черной высокотехнологичной ткани, с символами в виде стрелы и буквой «А» на груди и плече, ловящими солнечный луч, он приземляется на сцену с той непринужденной грацией, которая кажется невозможной для человека его комплекции.

И толпа буквально сходит с ума.

Он еще крупнее, чем я помню. Шире в плечах. Руки и ноги толщиной почти с деревья. Борода сегодня аккуратно подстрижена, подчеркивает этот нелепо идеальный подбородок, а темные волосы зачесаны назад так, будто это продуманный образ, хотя, скорее всего, их просто растрепал ветер. Он выглядит как оживший агитационный плакат, как воплощение того, во что Америка хочет верить о самой себе.

Он выглядит — и я ненавижу себя за эту мысль — чертовски хорошо

Я наблюдаю, как он жмет руку мэру, перекидывается словами с сенатором, приседает, чтобы поговорить с маленькой девочкой, которая сжимает фигурку Авангарда так, словно от этого зависит ее жизнь. Каждое его движение отточено, выверено, но под этой внешней безупречностью есть что-то еще, что я улавливаю. Та же усталость, которую я заметила на ужине. Тот груз, что скрывается в его взгляде.

А может, это мне только кажется. Может, я сама хочу увидеть в нем что-то большее, потому что альтернатива — что он действительно настолько идеален, настолько прост — слишком чертовски скучна, чтобы о ней думать.

С черной ткани срывают покрывало, и открывается Стена Памяти — сотни имен, высеченных в черном граните. Толпа затихает. Кто-то плачет.

Авангард стоит смирно, склонив голову, и на мгновение он кажется почти обычным человеком. Очень горячим парнем в черном костюме, который обрисовывает каждую линию его мышц, но все же человеком.

А потом кто-то кричит.

Мне требуется секунда, чтобы осознать звук скрежета металла и крики людей, когда секция временных трибун на дальнем краю толпы начинает крениться под углом, под которым трибуны точно не должны крениться. Что-то под ними не выдержало. Двадцать, может, тридцать человек отчаянно пытаются удержаться, пока конструкция начинает рушиться.

Авангард приходит в движение.

Я видела записи с его участием — их видел каждый — но никакая запись не передает этого ощущения: будто сам воздух изгибается вокруг него, когда он устремляется через толпу, эта невозможная скорость, эта невозможная физика происходящего. В одно мгновение он еще на сцене, в следующее — уже под трибунами, упирается плечами в гнущийся металл и удерживает всю конструкцию одной лишь собственной силой, пока люди выбираются в безопасное место.

Мышцы его натянуты, как канаты. Челюсть сжата. А его глаза…

Эти ясные голубые глаза остаются спокойными. Абсолютно, безоговорочно спокойными. Будто все это — пустяк. Будто удерживать рушащуюся конструкцию голыми руками для него — обычный рабочий день.

Хотя для него, наверное, так и есть.

Служба безопасности мгновенно заполняет пространство, спасатели словно возникают из ниоткуда, и уже через несколько минут все оказываются в безопасности, а Авангард стоит среди обломков так, будто даже не вспотел. Толпа ликует. Люди плачут — теперь уже от облегчения, от счастья. Камеры жадно ловят каждый ракурс, каждую реплику, выхватывают лучшие кадры.

А я стою в секторе для прессы, с бешено колотящимся сердцем и пересохшим ртом, и думаю о вещах, которым не место в голове профессионального оперативника разведки на задании.

О том, как его костюм натягивался на плечах, когда он упирался в металл. О контроле в каждом его движении, о сдержанной силе. О том, каково это — оказаться под этим вниманием, почувствовать на себе всю эту мощь: когда тебя держат, прижимают…

Хватит!

Я моргаю, заставляю себя отвернуться, делаю вид, что записываю что-то в блокнот. Это работа. Он — цель. Я здесь, чтобы оценить его, составить профиль, понять, представляет ли он угрозу, актив или нечто совершенно иное. Я не для того здесь, чтобы растекаться перед любимым супергероем Америки только потому, что у него красивые руки и подбородок, которым можно стекло резать.

Соберись, тряпка.

Я поднимаю взгляд, делаю профессионально нейтральное выражение лица и вижу, как Авангард скользит взглядом по толпе, улыбается, машет, принимает восторг так, словно это его законное право.

И вдруг его взгляд проходит по сектору прессы — и на мгновение, на полсекунды, а может и меньше, его глаза встречаются с моими.

Он меня узнал? Что я девушка с бала, что прямо назвала его оружием? Ни тени узнавания, ни намека на память. Его взгляд скользит дальше — плавно, отработанно, — и я всего лишь еще один журналист среди десятков таких же.

Но сердце все равно колотится, и не только из-за спасения.

Когда церемония подходит к концу, я незаметно выскальзываю из сектора прессы и растворяюсь в расходящейся толпе. Завтра я войду в «Глобал Динамикс». Завтра сяду напротив него в переговорной и буду притворяться тем, кем не являюсь.

Завтра я впервые по-настоящему пойму, кто он.

Герой.

Или оружие.