ГЛАВА 39

АВАНГАРД

Сообщение Джулии пришло двенадцать минут назад, и всё это время я раз за разом просматриваю запись с камер наблюдения.

В кадре появляется темноволосый мужчина худощавого телосложения. В каждом его движении читается уверенность профессионального агента. Он подходит к двери номера Мии, дважды стучит. Она открывает — лишь в халате — и впускает его.

Дверь закрывается.

Через сорок пять минут он уходит.

Остатки моего рационального мышления — которое в последнее время всё чаще даёт сбой — подсказывают, что я теряю контроль. Подсказывают, что десятый просмотр записи ничего не изменит. Подсказывают, что Джулия отправила это не просто так, и её мотивы вряд ли направлены на моё благополучие. Это ловушка.

Но я всё равно нажимаю повтор.

Она его впустила.

Эта мысль пронзает грудь, словно осколок. Пульс стучит в висках, в горле, за глазами. Руки не перестают двигаться — сжимаются и разжимаются, снова и снова. В левой появилась дрожь, которой не было час назад.

«Пока ты тут сидел как последний идиот, она пустила в номер другого мужика».

Отхожу от окна, глядя на сгущающиеся за небоскрёбами тучи, и думаю о том, как одна-единственная женщина разрушила всё, к чему я так упорно стремился.

Женщина, которая с самого начала мне врала.

Женщина, которой я предложил начать всё сначала.

Сорок пять минут…

Чем можно заниматься сорок пять минут?

«Ты прекрасно знаешь, чем».

Голос в голове уже не мой. Иногда он звучит как белый шум. Иногда как приказ. Сейчас он звучит как моя худшая версия — та, что заперта в ящике за полицейской лентой.

«Она твоя. Он посмел прикоснуться к тому, что принадлежит тебе».

— Она не моя, — произношу вслух. Стены пентхауса поглощают слова. — Она никогда не была моей.

«Тогда почему кажется, будто кто-то вырывает твои внутренности?»

Ответа нет.

Есть только балконная дверь и город между мной и её гостиничным номером.

Полёт занимает четыре минуты. Каждую секунду я пытаюсь отговорить себя от того, что собираюсь сделать.

Шторы задернуты, но свет горит. Приземляюсь на балкон слишком резко — стекло дребезжит в раме. Она поймёт, что я здесь, ещё до того, как я коснусь двери.

Моё лучшее предупреждение.

Замок поддаётся с противным металлическим визгом — моя сила превосходит мои намерения. Вхожу, и первым делом чувствую её запах — аромат, который навсегда въелся в мои кости.

Она оборачивается, всё в том же белом халате, волосы мягкими волнами рассыпаны по плечам. Глаза уже широко раскрыты, тело приняло боевую стойку — ноги расставлены, вес распределён. Готова бежать или драться. И я знаю, что она может и то, и другое.

— Кто он?

Слова звучат увереннее, чем я себя чувствую. Отдаю должное своей подготовке — десятилетиями учился сохранять ровный голос, когда внутри всё кричит.

— Ты про кого? — она не двигается, даже не моргает.

Подхожу ближе, кулаки сжаты, но она не отступает, держит подбородок высоко, тёмные глаза следят за каждым моим движением.

— Про мужчину, который был здесь сегодня. Тёмные волосы. Пробыл почти час, — Останавливаюсь достаточно близко, чтобы увидеть, как сужаются её зрачки. — Кто. Он. Такой?

— Ты за мной шпионишь? — спрашивает она, напрягаясь.

— Не заставляй меня спрашивать ещё раз, — мой голос теперь тише.

— Или что? В этот раз сбросишь меня с другой крыши?

Я просто смотрю на неё. Она замечает мои сжатые кулаки, потом изучает выражение лица. Что-то в ней ломается.

— Его зовут Кал, — говорит она. — Он из УСО. Коллега.

— Коллега, — усмехаюсь я. Знаю, как отвратительно это звучит. — Так мы теперь это называем?

— Именно так, — в её глазах вспыхивает вызов. — Он агент и мой друг.

— Джулия прислала мне запись с камер наблюдения, — касаюсь часов, голографический экран появляется перед её лицом, сцена из коридора повторяется. — Я видел, как он входил в твой номер, Мия. Видел, как ты впустила его в одном чертовом халате, пока я…

Осекаюсь. Глотаю ком. Моя рука на часах дрожит, изображение размывается, и я ненавижу, что она это видит.

— Пока ты что? — её голос тихий.

«Пока я сидел в своём пентхаусе и пытался понять, как заслужить тебя».

— Ничего не произошло, — продолжает она, морща лоб. — Он пришёл проверить меня как коллега, как друг. Я пропала три дня — моя команда волновалась, и его послали выяснить почему.

Касаюсь часов, запись исчезает.

— Настолько волновался, что пришлось лететь из Лондона? По телефону нельзя было поговорить?

— Это его работа.

— Работа… — начинаю расхаживать по номеру, туда-сюда. Слишком много энергии, некуда её деть. — А что ещё входит в его работу, Мия? Что ещё он для тебя делает?

Её челюсть напрягается.

— Да ладно тебе, чёрт возьми! Ты серьёзно ревнуешь? Из-за ничего?

— А если и ревную? — говорю я, ненавидя себя за это признание. — Если мне не нравится мысль о каком-то парне, так называемом друге, который является к тебе, когда ты полураздета?

— Тогда смирись с этим, потому что он просто друг, и ничего не произошло.

— И я должен тебе верить? Ты же шпионка! — тычу в неё пальцем.

— Тогда не верь, — она разводит руками. — Мне всё равно. Или ты веришь мне на слово, или нет. И, честно говоря, я не думаю, что у тебя вообще есть право ревновать, потому что что бы у нас ни было — кончено. Ты сам сказал. Мы начинаем с чистого листа.

Стискиваю зубы, понимая, что она права. Даже если она врёт, я не имею права злиться на то, с кем она проводит время.

— Но он действительно просто коллега и друг, — повторяет она, и на этот раз на её лбу проступает боль. — Хороший друг.

— Ты постоянно это повторяешь. Но что-то скрываешь. Я слышу это.

И что бы это ни было, именно это выводит меня из себя больше всего.

Она молчит долгое время. Её руки спокойно висят по бокам, пальцы расслаблены, но я вижу, как напряжены сухожилия на шее. Микровыражения, которые она не может контролировать. Её подготовка даёт сбой.

— Давно он признался мне в любви, — вздыхает она, скрещивая руки на груди и отворачиваясь.

Эти слова — как удар под дых.

— И? — мой голос звучит хрипло. — Что ты ответила? Ты была в него влюблена?

— Я отказала ему, — она поворачивает голову, встречая мой взгляд. — Сказала, что это невозможно. Что не могу дать ему то, чего он хочет.

С трудом сглатываю.

— Почему?

— Потому что я не могу… — она замолкает, поджимает губы. — Ты знаешь почему. Я тебе говорила.

«Потому что её поцелуй — яд. Потому что она не может никого коснуться, не убивая. Потому что до тебя она думала, что проведёт всю жизнь в одиночестве».

— Значит, он влюблён в тебя, — медленно говорю я. — Перелетел через океан, чтобы увидеть тебя, возможно, спасти, пришёл в твой номер, и я должен поверить, что ничего не произошло?

Её голос повышается, в нём прорывается раздражение, глаза сверкают.

— О, ради всего святого, Нейт! Я даже поцеловать его не могу, не убив! Что, по-твоему, мы делали?

Я знаю, что она права, знаю, что её особая смертоносность делает мою ревность абсурдной, знаю, что веду себя иррационально, одержимо, вопреки всем своим клятвам.

Но голос в моей голове плевать хотел на логику.

Он продолжает говорить.

Продолжает изматывать меня, накручивать.

«Она впустила его. Подпустила близко. Говорила с ним сорок пять минут о вещах, которые не расскажет тебе. Ты для неё никто, и ты это знаешь. Ты всегда для неё был никем».

— Так о чём вы говорили? — спрашиваю я, пытаясь вернуть контроль, чувствуя, как тьма нависает надо мной, словно паутина, готовая опуститься. — Сорок пять минут. Что было настолько важным?

Она смотрит на меня с недоверием.

— А как ты думаешь? О миссии. Мы говорили о том, что произошло на складе. О том, что я узнала о «Глобал Динамикс», — она вздыхает. — Конечно, он спрашивал о тебе.

— И что ты ему сказала?

— Что всё стало… сложным.

— Сложным, — выдыхаю я с досадой. — Так вот что мы такое? Сложное?

— Ты пытаешься сказать, что это не так? — её голос надламывается на последнем слове. Всего на секунду, но я слышу это. — У нас всё сложно. Нейт, я не знаю, что всё это такое. Я уже не знаю, что реально.

От этой трещины в её броне у меня сжимается сердце. Часть меня хочет обнять её и сказать, что я сожалею и прощаю её, даже если прощать нечего. Я хочу снова стать тем человеком, каким был в Монтане, до того как все пошло наперекосяк.

Но во мне есть что-то ещё. Что-то холодное и бдительное, что не отпускает образ Кала, входящего в её комнату. Что-то, что, кажется, уже даже не принадлежит мне.

И это «что-то» побеждает.

— Он знает? — спрашиваю я. — О нас?

Она колеблется:

— Он знает, что я сблизилась с тобой. Команда… они беспокоятся, что я потеряла объективность. Думаю, они передали ему эту информацию.

— Ты потеряла объективность?

Новая пауза. На этот раз дольше.

— Не знаю. Наверное, да.

Её честность помогает — настолько, что я тоже могу быть откровенным.

Поэтому, когда Мия говорит:

— Этот голос становится громче, правда? — я не могу не сказать ей правду.

— С каждым днём, — шепчу я. Говорю так, словно это секрет, словно я не должен этого говорить, словно кто-то может услышать.

— Борись с ним, — умоляет она, вглядываясь в моё лицо. — Что бы это ни было, что бы они с тобой ни сделали — ты сильнее этого. Этот голос — не ты. Ты должен дать отпор.

— Но откуда ты знаешь? — я смотрю на неё, и не знаю, что она видит в моём лице, но это заставляет её замолчать. — Откуда ты знаешь, что это не настоящий я? Как ты можешь быть уверена, что голос в моей голове — не истинное «я», а всё остальное — просто… программа? Просто то, во что они хотели, чтобы я верил, чтобы было легче управлять мной?

— Потому что я видела тебя, — она делает шаг ближе, и моя кожа вибрирует, жаждая её. — Настоящего тебя. Того, кто отвёз меня в Монтану и показал своих детских призраков. Это настоящее. Это ты.

— А тот, кто сбросил тебя с здания? Тот, кто схватил тебя за горло и не отпускал, пока ты не ударила меня в трахею? — я наклоняюсь ближе, настолько, что моё дыхание шевелит её волосы. — Это тоже настоящее?

Она не вздрагивает:

— Да.

— Так какой же я?

— И то, и другое.

Она поднимает руку и проводит пальцами по моей челюсти. Прикосновение легкое, как перышко, но я чувствую его всем телом.

— Ты и то, и другое. В твоем свете есть тьма, а в твоей тьме — свет. В этом и заключается двойственность жизни в этом мире. Это и делает тебя человеком.

«Человек».

Слово эхом отдается в моём черепе, гремит, как камень в пустой комнате.

«Ты можешь быть человеком, но в тебе нет человечности. Ты — оружие. Ты — вещь, которую создали в лаборатории и запрограммировали следовать приказам, и единственная причина, по которой ты думаешь, что у тебя есть чувства, — они хотели, чтобы ты так думал».

— Прекрати, — стону я, зажмуриваясь, но не знаю, к кому обращаюсь — к ней или к голосу. — Пожалуйста, просто прекрати.

Её рука опускается.

Мы стоим между кроватью и окном, не двигаясь, не говоря ни слова. Звук нашего дыхания заполняет комнату. Я слышу, как быстро бьётся её сердце — то ли от страха, то ли это моё собственное сердце стучит так громко, потому что я тоже боюсь.

Затем я слышу что-то за дверью — где-то в коридоре открывается лифт. Шаги становятся всё ближе и ближе.

Мия хмурится, глядя на меня — она не слышит того, что слышу я, не знает, что кто-то приближается.

Стук в дверь.

Мия замирает.

Я киваю ей, словно говоря: «Лучше открой».

Мия подходит к двери и смотрит в глазок, а я отступаю в сторону, чтобы меня не было видно.

Кровь отливает от её лица, и я уже знаю, кто это.

— Это Кал, — шепчет она.

Несмотря на то, что я уже знаю — чувствую запах его одеколона «Armani», слышу размеренное биение его сердца — его присутствие взрывается в моей груди, как граната.

Он вернулся. Он вернулся к ней.

— Открой, — говорю я. Голос больше не похож на мой. Он чужой.

Мия не двигается, смотрит на меня своими огромными глазами. Качает головой.

— Открой дверь, Мия, — тихо говорю я. — Или это сделаю я.

Проходят секунды. Он стучит снова.

Я делаю движение к двери, но она кладёт руку на ручку и быстро открывает.

Кал стоит в коридоре, держа в руках маленькую коробочку с украшениями. Его взгляд сначала находит Мию — на его лице облегчение, затем замешательство от её выражения — а потом скользит мимо неё ко мне.

Облегчение исчезает.

— Кал, что ты здесь делаешь? — спрашивает Мия, её голос твёрд, несмотря на учащённое сердцебиение.

— Э-э, прости, мне нужно было отдать тебе это, э-э… — говорит он, протягивая коробочку, его взгляд мечется между мной и Мией.

Прежде чем Мия успевает что-либо сказать, я пересекаю комнату, выхватываю коробочку из его рук и открываю её.

Это пара серёжек.

И в этот момент что-то внутри меня дёргается, вырывается холодным и чёрным, обвивает всё моё тело изнутри наружу, пока я не могу нормально слышать, видеть, думать. Всё, что я чувствую — это ненависть. Всё, что я чувствую — это гнев.

Всё, что знаю — я должен сделать то, что мне велено.

Эта коробка внутри меня наконец-то открыта.

ГЛАВА 40

МИЯ

Я точно знаю момент, когда Нейт покидает своё тело.

Секунду назад он стоял, держа в руках коробочку Кала с моими новыми средствами связи, с напряжённой челюстью и глазами, пылающими ревнивой яростью, от которой я пыталась его отвлечь. А потом что-то меняется. Мышцы на его лице расслабляются. Свет в его глазах тускнеет, а затем полностью гаснет, словно кто-то задул свечу.

То, что осталось, — это не Нейт.

То, что осталось, улыбается.

А всё моё тело немеет.

— Тебе лучше уйти, — говорю я Калу странным, тонким голосом. — Прямо сейчас. Тебе нужно уйти.

Кал не двигается. Он наблюдает за Нейтом с сосредоточенной неподвижностью человека, который попал в засаду и понимает это. Его рука тянется к бедру, к оружию, которое, как я знаю, спрятано под курткой в кобуре.

— Мия, — осторожно произносит он, — отойди от него.

— Кал, просто уходи. Пожалуйста.

— Я не оставлю тебя здесь с…

Нейт смеётся — звук холодный, горький и слегка безумный.

— С кем? Со спасителем Америки? С её золотым мальчиком? Разве ты не знаешь, кто я такой? Я — самый безопасный человек на планете, Кал.

Он с преувеличенной осторожностью ставит коробочку на комод, его движения медленные и обдуманные. Когда он поворачивается к нам лицом, его улыбка становится шире, и это заставляет оцепенение захватить мою грудь, замораживая сердце на месте.

— Кал, — произносит он, пробуя имя на вкус. — Коллега. Друг. — Его голова наклоняется набок, по-птичьи и хищно, как у ястреба. — Тот, кто влюблён в неё.

Быстро Кал достаёт пистолет и наводит его на Нейта.

— Не двигайся, — его голос ровный, профессиональный, но я вижу, как на лбу выступает пот. Он знает, кто такой Нейт. Он читал досье. Он знает, что 9-миллиметровая пуля его не остановит, знает, что ничто, кроме прямого выстрела в ствол мозга, не сможет его замедлить, и даже это не гарантия. Но сейчас у Нейта нет костюма Авангарда и специальной защиты, и я знаю, что Кал готов рискнуть.

Нейт не вздрагивает от направленного на него оружия. Даже не смотрит на пистолет. Его глаза остаются прикованными к лицу Кала, эта жуткая улыбка не дрогнет.

— Давай, — говорит он. — Стреляй в меня. Посмотрю на твои попытки.

— Нейт, остановись, пожалуйста. — Я встаю между ними, поднимая руки, моё сердце колотится о рёбра так сильно, что я чувствую его в горле. — Это не ты. Что бы сейчас ни происходило, какой бы голос ни звучал в твоей голове, ты должен бороться с ним. Ты должен…

— Отойди, Мия, — резко говорит Кал, его глаза сфокусированы на Нейте. — Уйди с линии огня.

— Никто не будет стрелять! — теперь я кричу, мой голос надламывается. — Оба, просто остановитесь, просто подождите…

Улыбка Нейта дрожит, всего на секунду, но достаточно, чтобы я увидела проблеск чего-то другого — замешательства, может быть, или страха.

Да, Нейт, вернись, борись с этим, ты всё ещё там, пожалуйста…

Затем это исчезает, и возвращается та тревожная пустота, словно его душа была стёрта начисто.

— Знаешь, что я думаю, Мия? — говорит Нейт непринуждённо, словно мы обсуждаем светские новости. — Я думаю, он вернулся сегодня вечером, потому что не мог этого вынести. Не мог вынести того, что ты была со мной. Не мог смириться с тем, что ты предпочла меня ему, — он делает шаг вперёд. Палец Кала напрягается на курке в ответ. — Я думаю, он годами ждал, что ты передумаешь, а теперь он знает, что ты никогда этого не сделаешь, и это съедает его заживо.

— Это не… — начинает Кал, его челюсть напрягается, палец неподвижно лежит на курке.

Но Нейт продолжает:

— Я думаю, он убеждает себя, что он здесь ради миссии. Ради тебя. Но на самом деле он просто хотел увидеть это своими глазами. Хотел посмотреть мне в глаза и узнать, что именно я тот, кто может прикасаться к тебе. Тот, кто может пробовать тебя на вкус. — Ещё шаг. Ствол пистолета Кала находится в футе от головы Нейта. — Тот, кто может заставить тебя кричать.

— Последнее предупреждение, — голос Кала становится холодным, весь страх спрятан где-то глубоко. Говорит оперативник, убийца, человек, который уже устранял угрозы и сделает это снова. — Остановись, или я стреляю.

Нейт замирает.

В комнате повисает мёртвая тишина.

Я слышу, как кровь пульсирует в ушах, чувствую, как халат прилипает к вспотевшей коже, ощущаю запах металла и одеколона Кала, что-то острое и электрическое, как воздух перед ударом молнии.

— Нейт, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня.

На одну невозможную секунду мне кажется, что я достучалась до него. Мне кажется, что я вижу Нейта где-то за этими пустыми глазами.

Затем он двигается.

Всё происходит слишком быстро, чтобы уследить. В один момент он стоит неподвижно, в следующий — размытое пятно движения, его рука обхватывает запястье Кала, ломая кости с тошнотворным хрустом, прежде чем тот успевает выстрелить. Пистолет падает на ковёр.

Кал кричит от агонии, но даже тогда не сдаётся, не прекращает сопротивляться. Он хорош, один из лучших, с кем я работала, и ему почти удаётся. Почти удаётся ударить локтем в горло Нейта, почти удаётся создать достаточно пространства для…

Вторая рука Нейта поднимается.

Она обхватывает макушку Кала.

И поворачивает.

Звук смерти отпечатывается во мне. Он влажный, плотный и окончательный, приглушённый хруст, который я чувствую в собственном позвоночнике, в собственной шее, в каждой части себя, которая точно понимает, что произошло.

Тело Кала падает.

Он опускается, как марионетка с перерезанными нитями, безвольный и тяжёлый, а я не могу двигаться, не могу дышать, не могу ничего делать, кроме как стоять с рукой, прижатой ко рту, пока мой мозг пытается осознать то, что увидели мои глаза.

Кал…

Его имя эхом отдаётся во мне, но ни звука не вырывается наружу.

Нет, только не Кал.

Кал не может быть мёртв.

Я видела смерть раньше. Я причиняла смерть раньше, больше раз, чем могу сосчитать. Но это… это другое. Это Кал, который бегал со мной вдоль Темзы в пять утра, когда мы оба не могли уснуть между миссиями, Кал, который держал мои волосы, когда меня тошнило в Марракеше. Кал, который признался мне в любви и остался другом, даже когда я не смогла ответить тем же.

Кал, который вернулся сегодня вечером с парой серёжек, потому что хотел убедиться, что я смогу позвать на помощь.

И теперь он лежит на полу моего гостиничного номера с головой под таким углом, что у меня сводит желудок, его глаза пустые, а Нейт стоит над ним с дрожащими руками — руками, которые убили моего друга, — и смотрит на тело, словно не понимая, как оно здесь оказалось.

— Что я наделал?

Его голос звучит иначе. Тише. Улыбка исчезла, и то, что осталось, — это сломленный человек, проснувшийся от кошмара и обнаруживший, что кошмар был реальным.

Но я не испытываю к нему жалости и не могу ответить. Моё горло сжато, язык тяжёлый и бесполезный, все слова, которые я когда-либо знала, разлетелись, как листья в бурю.

— Мия, — он поднимает на меня глаза, и они влажные. — Что я… я не хотел… она заставила меня… Джулия. Она прислала мне запись. Она хотела, чтобы я пришёл сюда. Она хотела, чтобы я нашёл его, и она… — он смотрит на свои руки, на Кала, всё его тело содрогается. — Она заставила меня сделать это. Голос просто… он взял верх, и я не мог это остановить, я не мог…

Что-то горячее и острое нарастает в моей груди. Горе и ярость переплетаются, поднимаясь по горлу, давя на глаза.

— Нет, — мне удаётся сказать.

Это слово заставляет его замереть.

— Я не думаю, что она заставила тебя, — мой голос теперь более твёрдый, жёсткий, шок кристаллизуется во что-то, что я могу использовать. — Я думаю, вот кто ты на самом деле. Кем ты всегда был, несмотря ни на что. Оружие. Убийца, — я указываю на тело Кала — его труп, — на останки моего друга, скорчившегося на ковре. — Вот что происходит, когда они наводят тебя на цель и нажимают на курок.

Он моргает в ужасе.

— Это не так… я бы никогда…

— Но ты только что это сделал!

Слова повисают между нами на мгновение, и он изо всех сил старается не принять их, не поверить в них.

Какая-то часть меня хочет забрать эти слова обратно. Маленькая часть. Часть меня знает, что я жестока, что случившееся не было полностью его виной, что Джулия с самого начала манипулировала этим. Но Кал мёртв, он мёртв, он мёртв, он мёртв, и я всё ещё слышу звук перелома его шеи, и я не могу, не могу быть нежной сейчас.

Во мне больше нет на это сил.

Нейт медленно кивает, принимая это. Веря в это.

Затем на его лице появляется тревога.

— Тебе нужно уйти, — говорит он. — Прямо сейчас. Прежде чем я… прежде чем это вернётся. Прежде чем она заставит меня…

— А как же Кал?

Вопрос вырывается из меня. Я не хочу оставлять его здесь, лежащим на полу, как выброшенный мусор. Я не могу. Он заслуживает лучшего. Он заслуживает гораздо большего. Он заслуживает достойных похорон, гроба, задрапированного флагом, кого-то, кто будет оплакивать его, а не просто женщину, которая не смогла полюбить его в ответ.

— Я разберусь, — говорит он твёрдо, его глаза прикованы к пустому месту на стене. — Я позабочусь о нём. Я удостоверюсь, что он… — его голос прерывается. — Просто уходи. Доберись до безопасного места. Не говори мне. Если я буду знать, она тоже узнает. Если она снова активирует меня… Господи, Мия. Она знала, что делала, когда послала меня сюда. Она хотела, чтобы это произошло. И насколько я знаю, теперь она хочет твоей смерти. И если я этого не сделаю, кто-то другой сделает. Ты слышишь меня? Твоё прикрытие раскрыто. Думаю, Джулия знает. Она…

Он не заканчивает предложение. Ему не нужно.

Я двигаюсь не думая, сбрасывая халат на ходу туда, где моя одежда развешана на стуле. Джинсы. Ботинки. Бюстгальтер. Майка. Свитер. Куртка. Я одеваюсь механически, не задумываясь, руки не дрожат, хотя все тело трясется. Мышечная память берет верх, когда разум не справляется.

Серёжки бросаются в глаза.

Шкатулка всё ещё стоит на комоде там, где её оставил Нейт, крышка открыта, изящные золотые изделия поблескивают в свете лампы. Новые средства связи. Вот что принёс мне Кал. Новые устройства, чтобы заменить те, которые Нейт вырвал и проглотил.

Я хватаю их. Сую в карман.

Моя сумка лежит под кроватью, где я всегда её храню. Несколько паспортов на разные имена, наличные, ещё один одноразовый телефон, сменная одежда, нож, который я не должна была пронести через таможню. Всё, что нужно девушке, чтобы исчезнуть.

Я накидываю сумку на плечо и поворачиваюсь к Нейту.

Он стоит точно там же, словно статуя человека, высеченная из вины и ужаса. Тело Кала лежит у его ног, и на мгновение я теряюсь от всего этого кошмара.

— Мия, — тихо произносит Нейт. — Мне жаль. Мне так…

— Я знаю.

Знаю, что ему жаль, но сейчас я не могу слушать его извинения. Не могу стоять здесь и смотреть, как он разваливается на части, пока кровь Кала ещё тёплая, пока эхо этого звука — этого влажного, окончательного хруста — всё ещё отдается в моих костях.

Я бросаю взгляд на пистолет на ковре. Наверное, мне стоит взять его, но я знаю, что не могу, не могу брать ничего, что может связать меня с этой ужасной сценой.

Авангард избавится от него.

Я смотрю на Кала в последний раз.

«Прости», — думаю я. «Прости, что не смогла полюбить тебя. Прости, что не смогла спасти тебя. Прости, что последним, что ты увидел, был он».

Затем я смотрю на Авангарда, зная, что это тоже будет последний раз.

И бегу.

Коридор размывается перед глазами. Лифт едет целую вечность, настолько долго, что я почти решаюсь спуститься по лестнице, но затем двери разъезжаются, и я оказываюсь внутри, нажимая кнопку лобби, наблюдая, как отсчитываются этажи, пока моё отражение смотрит на меня из полированной стали — бледное, с пустыми глазами, призрак того, кем я была двадцать минут назад.

Кал мёртв.

Нейт убил его.

И я бегу, как и сказал мне Нейт, потому что это всё, что я сейчас могу. Это всё, что я когда-либо умела.

ГЛАВА 41

МИЯ

Вестибюль пуст — только скучающий консьерж листает в телефоне, да пара с огромным багажом регистрируется на ресепшене. Никто не обращает внимания на женщину с сумкой через плечо и диким взглядом. Я проталкиваюсь через вращающуюся дверь, и Манхэттен обрушивается на меня стеной — холодный воздух, мокрый асфальт, первые тяжёлые капли дождя.

Я заставляю себя идти. Быстро, но не бегом — бег привлекает внимание.

Улица скользкая от дождя и городской грязи, неоновые вывески растекаются по тротуару красными и золотыми полосами под тёмным небом. Я натягиваю капюшон куртки и осматриваю тротуар, отмечая лица, проверяя отражения в витринах, просчитывая каждого человека в радиусе ста футов.

На той стороне улицы замечаю двух мужчин в тёмных пальто.

Их не было, когда я выходила.

Они смотрят прямо на меня.

Продолжаю идти быстрым, но размеренным шагом. Спокойно. Просто женщина, возвращающаяся домой после поздней ночи, ничего особенного, не стоит следить.

Чувствую, как они пристраиваются за мной.

Чёрт.

Забегаю в нишу закрытой пекарни и достаю серёжки из кармана. Руки дрожат, когда я проталкиваю их в заживающие мочки, морщась от жжения, но они щёлкают на месте, и внезапно в моей голове появляется голос Байо, на середине фразы, будто он всё это время говорил в пустоту.

— Приём? Мия, приём?

— Байо, — говорю я слабым, надломленным голосом. — Я на связи.

— Иисусе, где ты была? Кал вышел на связь час назад, сказал, что возвращается, чтобы принести тебе новые средства связи, а потом забрать тебя сюда на отчёт, но так и не появился. Мы пытались связаться…

— Кал мёртв, — говорю я отрешённо.

Тишина в трубке. Всего секунда, но я чувствую, как каждая миллисекунда этой информации доходит до него.

— Что? — шепчет Байо. На заднем плане я слышу, как Кэт спрашивает то же самое, недоумевая, о чём мы говорим.

— Авангард убил его, — говорю я, глотая воздух, пока воспоминания накатывают, пока ужасное осознание, правда, оседает внутри. — В моём гостиничном номере. Двадцать минут назад. Сломал шею. О боже, Байо… он мёртв, Кал мёртв.

Снова тишина, пока я пытаюсь подавить нарастающую панику. Затем голос Байо возвращается, теперь более твёрдый, деловой.

— Где ты?

— На улице. В двух кварталах к востоку от отеля, — рискуя, оглядываюсь назад. Мужчины всё ещё там, держат дистанцию, но не теряют меня из виду. — И за мной хвост. Два противника, возможно, больше.

— Опиши?

— Тёмные пальто. Профессионалы. Они не пытаются спрятаться.

— «Глобал Динамикс»?

— Возможно, хотя может быть люди Козлова, хотя они не похожи. Слишком ухоженные, — делаю глубокий вдох. — Нейт сказал, что Джулия, наверное, знает. Знает, кто я, знает всё. Она организовала всё это, Байо. Она послала его найти Кала. Она хотела, чтобы это произошло.

Я слышу, как он ругается себе под нос, быстро переходя с йорубы на английский — значит, быстро думает.

— Хорошо. Ладно. Иди в сторону Хеллс Китчен. Точка эвакуации на… — слышу, как он печатает, — 48-я и 10-я улицы, переулок за парковкой. Мы с Кэт встретим тебя там.

— Принято.

— И, Мия? — его голос смягчается. — Жаль Кала. Мы помянем его позже, вместе. Сейчас главное — остаться в живых. Ты слышишь меня?

— Слышу.

Я снова начинаю двигаться, зная, что Байо всё ещё на связи, если понадобится.

Дождь усиливается с наступлением сумерек, превращая город в размытое пятно из фар и зонтиков. Я проскальзываю между прохожими, используя их как прикрытие, держа темп достаточно быстрым, чтобы отрываться, но не переходя на бег. Мужчины позади меня идут тем же темпом.

Впереди появляется вход в метро. Я преодолеваю ступеньки по две за раз, проскальзываю через турникет с помощью карты метро, и подземка поглощает меня целиком.

Сейчас час пик, платформа переполнена пассажирами. Я проталкиваюсь через них к дальнему концу, стараясь разместить как можно больше тел между собой и лестницей.

Подъезжает поезд. Не моя линия, не то направление, но это неважно. Я проскальзываю в двери прямо перед закрытием.

Мужчины не успевают.

Я тяжело выдыхаю, наблюдая за ними через поцарапанное оргстекло, пока поезд трогается с места. Их лица искажены разочарованием, они уже тянутся к телефонам, чтобы сообщить о ситуации. У них будут люди на следующей станции. Они будут везде. Весь этот поезд напичкан системами наблюдения, которые «Глобал Динамикс», вероятно, поставляет городу.

Но я выиграла несколько минут.

Еду две остановки, затем пересаживаюсь, потом ещё раз, петляя по системе, как крыса в лабиринте. На 50-й улице я выхожу, снова попадая под дождь, и холод пробирает меня насквозь. Куртка промокла. В ботинках хлюпает при каждом шаге.

Горе, которое я сдерживала, всё пытается прорваться наружу, но я снова и снова запихиваю его обратно, потому что не могу, не могу, не сейчас.

Кал мёртв.

Я знаю.

Нейт убил его.

Я знаю.

И ты следующая, если не будешь двигаться.

Ловлю такси.

Водитель — пожилой мужчина в кепке «Метс» с чётками, свисающими с зеркала заднего вида.

— Куда? — устало спрашивает он.

— На пересечение 48-й и 10-й. Так быстро, как сможете, пожалуйста.

Он выезжает на дорогу. Дворники отбивают ровный ритм по лобовому стеклу, размазывая огни города в акварельные полосы. Я поворачиваюсь на сиденье, чтобы проверить заднее стекло.

Чёрный внедорожник. В трёх машинах позади.

Может быть совпадением. Нью-Йорк полон чёрных внедорожников, и не все они охотятся за мной.

Но пока я наблюдаю, он не меняет полосу. Не обгоняет. Просто следует за нами, квартал за кварталом, всё так же в трёх машинах позади.

— Чёрт.

Водитель смотрит на меня в зеркало:

— У вас всё в порядке?

— Всё хорошо. Просто… не могли бы вы ехать побыстрее?

— Леди, я понимаю, вы, наверное, из Англии или откуда-то ещё, но это Мидтаун. Здесь никто не гоняет.

Он прав. Движение стало настолько плотным, что практически парализовало весь район. Фары впереди стоящих машин тянутся, словно красная река, и мы еле ползем. Я снова смотрю в зеркало. Внедорожник приблизился. Теперь он всего в двух машинах позади.

— Остановитесь!

— Что? Мы даже не…

Я прикладываю телефон к терминалу позади его сиденья, чтобы расплатиться, и распахиваю дверь, прежде чем машина полностью останавливается. Выскакиваю под дождь, в гудящий хаос застрявшего движения, задевая бампер какой-то машины.

Звучат гудки. Кто-то кричит. Я не оглядываюсь, просто бегу.

Тротуар переполнен, но я проталкиваюсь сквозь толпу, используя локти, когда это необходимо. Мне уже всё равно, привлекаю ли я внимание — они уже знают, где я, они уже идут за мной, и единственное, что имеет значение сейчас, — это увеличить расстояние между мной и тем внедорожником.

Я сворачиваю в боковую улицу, затем в переулок. Дождь не прекращается, стекает по лицу, волосы липнут, каждый вдох обжигает лёгкие, но я продолжаю бежать, продолжаю давить на себя, потому что остановка означает бой, а я не знаю, что у людей из «Глобал Динамикс» припасено в рукаве, но это будет что-то плохое. Это будет бой, который я не смогу выиграть, а я не готова умирать. Не сегодня. Не так.

Хеллс Китчен раскрывается передо мной — узкие улочки, многоквартирные дома, пожарные лестницы, зигзагами спускающиеся по кирпичным фасадам. Благодаря моей привычке ориентироваться и старым навыкам я уже хорошо знаю этот район. Знаю, какие переулки соединяются, какие двери обычно не заперты, на какие крыши можно забраться… если ты достаточно отчаялся.

Я отчаялась.

— Байо, — задыхаюсь я в рации, — я близко. Два квартала. Где вы?

— Почти на месте. Одна минута.

Одна минута. Я смогу продержаться одну минуту.

Сворачиваю за угол и вижу его — парковочный гараж, переулок за ним, точка эвакуации. Шестьдесят футов. Пятьдесят. Сорок.

Внезапно из-за угла с визгом выворачивает фургон.

Он блокирует вход в переулок, фары прорезают пелену дождя, и прежде чем я успеваю развернуться, за спиной раздаются тяжёлые, быстрые шаги. Я резко оборачиваюсь и вижу трёх мужчин, приближающихся с той стороны, откуда я пришла.

Ловушка.

Дверцы фургона с грохотом распахиваются. Выскакивают ещё люди. Четверо, пятеро, шестеро — все в тактической чёрной форме, все двигаются с отточенной слаженностью подразделения, которое уже не раз проделывало подобное.

Я вытаскиваю нож.

Глупый ход. Нож против шести обученных оперативников — это просто насмешка, жест отчаяния, способ сказать, что я заставлю их заплатить, даже если не смогу победить. Но я не сдамся без боя. Это не в моём характере. Не тому учил меня Кал.

Первый нападающий приближается, и я наношу низкий удар, рассекая ему бедро. Он, кряхтя, спотыкается, а я уже двигаюсь дальше, всаживая локоть в горло второго. Слышу хруст хрящей при ударе. Он оседает, задыхаясь, а я разворачиваюсь, поднимая клинок, готовая встретить третьего…

Что-то врезается мне в спину.

Я падаю на мокрый асфальт, нож выскальзывает, и тут же повсюду оказываются руки — хватают мои руки, ноги, прижимают к земле, пока я бьюсь, пинаюсь и кричу.

— Отпустите меня! Убирайтесь к чёрту! Помогите!

На голову набрасывают мешок. Мир погружается во тьму. Я не вижу, едва могу дышать через плотную ткань, а они уже поднимают меня, тащат к фургону, пока я сражаюсь из последних сил, пиная куда попало, наслаждаясь каждым попаданием, каждым вырвавшимся стоном.

Но этого недостаточно.

Меня швыряют внутрь. Холодный металл пола обжигает. Слышу, как хлопают дверцы. Чувствую, как оживает двигатель. Вдыхаю запах выхлопных газов, кожи и чего-то химического, похожего на чистящее средство.

— Байо, — пытаюсь сказать я, но слово выходит приглушённым, бесполезным. — Байо, меня захватили… Байо? Они схватили меня.

Тишина.

Ответа нет.

Сердце леденеет.

Фургон трогается с места.

И тут я слышу это — голос, прорывающийся сквозь хаос, спокойный, холодный и пугающе знакомый. Не через рацию, а внутри фургона.

— Здравствуйте, мисс Бакстер, — пауза, наполненная удовлетворением. — Или мне следует сказать… Мотылёк?

Джулия.

Я прекращаю сопротивляться. Теперь в этом нет смысла. Она выиграла этот раунд, и мы обе это знаем.

— Ты доставила немало хлопот, — продолжает она. Фургон резко поворачивает, и я скольжу по полу, не в силах удержаться.

— Совратила моего агента. Собирала информацию, которая тебя совершенно не касалась. А теперь бедняга Каллум мёртвый лежит на полу гостиничного номера, потому что ты свои ноги раздвигала.

В груди вспыхивает ярость.

— Пошла нахуй!

— Какая грубиянка, — в её голосе слышится улыбка. — Нам придётся поработать над этим. У нас с тобой будет много времени. Так много всего нужно обсудить. Так много вопросов, на которые мне нужны ответы.

— Я ничего тебе не скажу, — цежу я сквозь зубы. Мешок кажется раскалённым и душным от моего дыхания, от моей ярости.

— О, мисс Бакстер… — Рука касается моего плеча — легко, почти нежно. Я вздрагиваю. — Как думаешь, почему я достигла того, что имею? Все мне всё рассказывают. Рано или поздно.

Фургон набирает скорость.

Дождь барабанит по крыше.

И где-то в темноте мешка, с рукой Джулии на моём плече и смертью Кала, всё ещё отдающейся эхом в моих костях, я даю себе обещание.

Я убью тебя за это.

Не знаю как.

Не знаю когда.

Но я убью тебя.

Я цепляюсь за эти мысли, пока фургон увозит меня в ночь.

ГЛАВА 42

МИЯ

Мешок слетает с головы, и свет ударяет, словно кулак.

Я зажмуриваюсь от яркого света, голова пульсирует в том месте, где кто-то ударил меня прикладом пистолета в фургоне. Всё болит. Запястья натёрты стяжками, рёбра ноют там, где кто-то пнул меня во время борьбы, а во рту кровь — я прокусила губу, когда меня швырнули вниз по лестнице.

Лестница. Подвал. Я насчитала двенадцать ступеней, прежде чем меня толкнули на стул и связали руки за спиной.

Когда я наконец могу открыть глаза, осматриваю помещение с холодным спокойствием человека, который понимает — здесь он может умереть. Бетонные стены. Никаких окон. Над головой гудят флуоресцентные лампы, от которых все выглядят как мертвецы. Металлический стол, прикрученный к полу. Водосток в центре комнаты.

Этот водосток говорит мне всё, что нужно знать о том, что происходит в этом месте. Я видела подобные водостоки раньше, и только божья милость позволила мне выжить и рассказать об этом.

Не уверена, что сегодня мне будет дарована такая же милость.

Передо мной стоит мужчина. Большой, высокий, с бритой головой и носом, который ломали и вправляли не раз. Он спокойно закатывает рукава, как человек, который делает это профессионально, демонстрируя татуировки. Одна из них — «Каратель», другая — американский флаг в сине-чёрных тонах. Этого достаточно, чтобы понять всё, что нужно.

Грёбанный болван.

А за ним, наблюдая из тени у двери, стоит доктор Ван Вин.

Она, конечно же, одета безупречно — а как иначе? Блузка с длинными рукавами, сшитые на заказ брюки, ни один волосок не выбивается из причёски. Она могла бы сейчас идти на заседание совета директоров или вести благотворительный вечер. Единственное отличие — её одежда не пастельных тонов, как обычно, а тёмно-синего цвета.

Цвета, который отлично скрывает пятна крови.

— Мисс Бакстер, — её голос эхом отскакивает от стен, — или мне лучше использовать твоё настоящее имя? Эрасмия Ривз. Оперативник УСО. Кодовое имя: Мотылёк.

У меня внутри всё обрывается, но лицо остаётся бесстрастным. Тренировка. Годы тренировок именно для такого момента. Я должна держать себя в руках.

— Не понимаю, о чём вы говорите.

Здоровяк наносит удар.

Его кулак врезается в мою скулу, голова откидывается в сторону, боль взрывается на лице вспышкой раскалённых звёзд. Я чувствую вкус свежей крови. Ощущаю, как что-то сдвигается в челюсти — то, что не должно было сдвигаться.

«Может, он вылечил мой височно-нижнечелюстной сустав», — отстранённо думаю я, пока боль пульсирует перед глазами.

— Давай пропустим ту часть, где ты притворяешься, — говорит Джулия, приближаясь. Её каблуки стучат по бетону. — Я знаю, кто ты, ещё с твоего маленького инцидента в Ред-Хук. Британская разведка послала тебя оценить моего агента. Определить, представляет ли Авангард угрозу. Соблазнить его ради информации и, если потребуется, устранить, — она наклоняет голову, изучая меня. — Ты правда думала, что действуешь хитроумно?

Её слова доходят до меня словно из-под воды.

— Я позволила этому продолжаться, — продолжает Джулия. — Хотела посмотреть, что ты сделаешь. Что он сделает. Считай это полевым испытанием. И должна сказать, мисс Ривз, результаты оказались… поучительными.

— Да? Иди ты к чёрту.

Здоровяк наносит ещё удар. В то же место. Боль становится сильнее, наслаиваясь на первый удар, и я чувствую, как глаз начинает опухать и закрываться.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я должна выдержать это, должна. Сложить боль в ящик и захлопнуть его к чёртовой матери.

Конечно, Джулия даже глазом не моргнёт — она непробиваема.

— Твои задания, — произносит она сухо. — Я хочу знать всё. Каждую директиву от Лондона, каждую крупицу собранной информации, каждый использованный канал связи.

Я молчу.

Следующий удар приходится по рёбрам — прямо туда, где уже болит. Воздух со свистом вырывается из лёгких, и я сгибаюсь насколько позволяют путы, борясь с тошнотой.

— Имена твоих кураторов в Лондоне. Структура отчётности. Все оперативники, с которыми ты контактировала.

Тишина.

Ещё один удар. Губа разрывается сильнее, тёплая кровь с металлическим привкусом стекает по подбородку.

Принимай боль, запихивай её вглубь. Держи голову холодной.

Джулия вздыхает, словно я её утомляю.

— Восхищаюсь твоей стойкостью, правда. Так редко встретишь хорошо обученного человека. Особенно женщину — это вызывает у меня какую-то нелепую гордость. Подумать только, какой ты могла бы быть для нас, — она натянуто улыбается. — Но финал один: либо ты рассказываешь всё, что я хочу знать, либо Келлер будет бить тебя, пока бить будет нечего.

Келлер… Значит, у этого громилы есть имя. Бывший агент ICE, наверное, до того как они отделились от DHS и превратились в банду любителей «Call of Duty». Татуировки и смесь ненависти с тупостью в глазах говорят сами за себя. Тип, который причиняет боль, потому что умеет и это даёт ему чувство власти.

— Держу пари, тебе нравится, когда тебя зовут Келлер-Убийца, а? — выдавливаю я сквозь распухшие губы. — Избиение женщин вдвое меньше тебя помогает чувствовать себя мужчиной?

Лицо Келлера багровеет. Удар в живот — и меня выворачивает, желчь обжигает горло, в глазах темнеет.

Когда дыхание возвращается, Джулия склоняется ко мне.

— Думаешь о своих друзьях, — говорит она. — Гадаешь, почему Адебайо Бабатунде не отвечает по серьгам. Почему Морозова Екатерина Алексеевна не пришла на помощь.

Я замираю. Их полные имена… Она знает!

— Твой дружок Кал был беспечен. Так спешил проверить тебя, что не заметил слежку, — она выпрямляется, оправляя брюки, и холод сковывает внутренности. — Он привёл нас прямо к ним. Конспиративная квартира в Хеллс Китчен. Тесная халупа. Безопасности ноль.

Нет. Только не это.

— Байо сражался достойно, — продолжает она буднично, будто о погоде. — Профессионал до самого конца. Кэт попыталась сбежать. Далеко не ушла.

— Ты врёшь!

Боже, пусть это будет ложью. Кэт никогда не бежит.

— Разве? — Джулия достаёт телефон, листает и показывает экран.

Тесная кухня. Два тела. Кровь на полу.

Узнаю куртку Байо. Волосы Кэт, недавно осветлённые, теперь тёмные от…

Фото размытое, похоже, снято на нагрудную камеру того, кто это сделал. Но этого достаточно.

Мир начинает кружиться, и всё, чего я хочу — чтобы время повернуло вспять.

Кал мёртв. Байо и Кэт мертвы. Все, с кем я приехала сюда, все, кто верил мне, все, кто прикрывал мою спину — их больше нет.

Все они ушли.

Я осталась одна.

— Вот оно, — Джулия убирает телефон, в уголках её губ играет удовлетворённая улыбка. — Вот тот взгляд, которого я ждала. Момент, когда ты понимаешь, насколько всё разрушилось.

Я плюю кровью ей в лицо, целясь в рот. Хочу попасть хотя бы одной каплей слюны, чтобы заставить её содрогнуться и упасть замертво.

Она успевает увернуться, кровавый сгусток попадает ей на подбородок.

Она смотрит на меня с холодным презрением и аккуратно вытирает платком, который достаёт из кармана, отступая на несколько шагов назад. Теперь она знает, кто я на самом деле.

— Спасибо за это, — говорит она, убирая платок. — Мне нужен был образец твоей слюны. Посмотрим, сможем ли мы воспроизвести то, что с тобой сделали, создать новых солдат с такими способностями. Это будет полезно.

Она поворачивается ко мне спиной и медленно идёт в дальний конец комнаты. Келлер стоит наготове, сжимая кулаки.

А я могу только чувствовать опустошение. Поражение. Груз потери.

Байо… Милый, умный Байо, который обожал ужасную танцевальную музыку 90-х. Который готовил отвратительный кофе и всегда сжигал тосты, но никогда не извинялся. Который однажды, после проваленной миссии, сказал мне, что я лучшая оперативница, с которой он работал, и он гордится тем, что был моим куратором.

Кэт… Та, кто научила меня убивать с помощью гарроты, когда я была ещё новичком. Кто никогда не говорила о своём прошлом, но иногда по ночам слушала Шопена и рассказывала о том, как скучает по матери в России. Кто по-тихому спасала мою жизнь множество раз.

Их больше нет.

Из-за меня.

Потому что я сблизилась с Нейтом. Позволила миссии стать личной. И была настолько самоуверенна, чтобы думать, что могу обыграть гигантский технологический конгломерат и победить.

Шансы были не в мою пользу.

— А теперь, — Джулия хватает складной стул и с громким скрежетом тащит его по бетону, затем останавливается на безопасном расстоянии и садится, непринуждённо скрестив ноги. — Давай поговорим о чём-то более интересном. Давай поговорим о нём.

Я заставляю себя сосредоточиться. Отгораживаюсь от эмоций, как меня учили, снова запихиваю горе в ту коробку, заковав её в цепи.

— Нейт, — произносит Джулия. Теперь в её голосе нет прежней скуки. — Ты провела немало времени с моим активом. Что ты о нём думаешь?

— Он хорош в постели, — отвечаю я, зная, что этого ей никогда не испытать. Слова выходят невнятно из-за разорванной губы. — Вот и всё.

— Не будь грубой, — упрекает она, и по тому, как кривится её рот, я понимаю — задела за живое. — Он не какая-то игрушка, чтобы ты могла им пользоваться и выбросить. Он — шедевр. Мой шедевр. Десять лет работы, мисс Ривз, даже до того, как я его увидела. Все эти годы отбора, формирования, совершенствования. Каждая черта его личности создана мной. Его ценности. Его преданность. Его отчаянная потребность защищать. — Её глаза блестят в флуоресцентном свете, почти лихорадочно. — Ты хоть представляешь, сколько нужно, чтобы создать человека из ничего? Создать нечто настолько могущественное и держать это под контролем?

В её голосе появляется пыл, которого раньше не было. Маска немного сползает, достаточно, чтобы я увидела одержимость под ней — место, куда можно надавить.

— Он не был создан из ничего, и ты его не создавала, — говорю я. — Ты просто сломала его и собрала заново.

Дама быстрая. В мгновение ока она выскакивает из кресла, и её ладонь врезается в мою и без того изуродованную щёку. Боль почти не ощутима по сравнению с шоком от того, что она потеряла своё безупречное самообладание.

— Он был сломлен, когда я встретила его, — шипит она, её лицо в дюймах от моего, прежде чем осознаёт, что слишком близко, и отступает. — Я спасла его. Я создала его. Каждую часть. И ты думаешь, что можешь просто заявиться в своих облегающих платьях с отравленными губами и забрать его у меня? Думаешь, потому что он смотрел на тебя своими печальными глазами и спал с тобой, это что-то значит?

— Я думаю, это значит больше, чем всё, что он когда-либо мог дать тебе, — отвечаю я.

Она усмехается, кривя губы, а затем, словно осознав, что я задеваю её за живое, её лицо становится пустым. Она выпрямляется, поправляя блузку, собирая свою маску по кусочкам.

— Марш тоже этого хочет, знаешь ли, — говорит она так, будто я теперь её подружка, будто мы просто две женщины, сплетничающие о плохих парнях за бокалом вина. — Забрать моего актива. Использовать его для расширения «Прометея», — её челюсть напрягается. — Как будто я позволю этому случиться. Как будто я позволю кому-то забрать то, что принадлежит мне. Он уже пытается передать «Авангарда» американским военным.

Интересно, что она этого не хочет.

— Я знаю о контрабанде, — говорю я, надеясь, что она расскажет больше. — О переносе сознания. Что ты пытаешься создать армию, но у тебя не особо получается, кроме «Парагона».

Она одаривает меня сдержанной улыбкой.

— Значит, ты кое-что разузнала. Хорошо. Думаю, твоё появление на складе не было напрасным. Это сэкономит нам время, — она встаёт, поправляя манжеты. — В некоторых вещах я согласна с Маршем. «Прометей» — это будущее, мисс Ривз, будущее, которое мы совершенствуем каждый день, пока однажды не сможем создавать солдат без слабостей. Солдат без милосердия. Солдат без раздражающей склонности влюбляться во врага. В отличие от кое-кого.

Она молчит мгновение, затем её тон снова становится деловым.

— Но хватит о внутренней политике. Твоя команда уничтожена, но кто-то их послал. Кто-то в Лондоне руководит этой операцией, и я хочу знать кто, — она снова устраивается в кресле, скрещивая ноги. — Твой куратор, куратор твоего куратора. Информация, которую ты уже передала. Что Лондон знает о «Прометее».

Я молчу. Я и так сказала слишком много.

— Не хочешь говорить? — она вздыхает, будто я её утомляю, и смотрит на свои часы. — Келлер?

Келлер подходит ко мне с хитрой улыбкой — я явно самое яркое событие в его жалкой жизни.

Следующие двадцать минут — это размытое пятно боли. Келлер работает методично, точно выбирая места, которые болят сильнее всего. Он ничего не ломает, но подходит очень близко. Задаёт те же вопросы, что и Джулия. Я не отвечаю. Не кричу.

В какой-то момент я начинаю словно парить, моё сознание отделяется от тела, наблюдая откуда-то издалека, как эта сломанная фигура в кресле отказывается давать им то, что они хотят.

Когда всё заканчивается, я едва в сознании. Кровь собирается у меня на коленях, стекает с лица на бёдра. Один глаз полностью заплыл. Ребра кричат при каждом вдохе. Я выплевываю окровавленный коренной зуб.

Я — одна сплошная боль.

Джулия у двери. Слышу, как стучат её каблуки, удаляясь, а потом останавливаются.

— Это только начало, — говорит она. — Лёгкий вкус того, что будет дальше. Когда я вернусь, приведу того, кто умеет добывать информацию куда лучше Келлера. Того, кого ты хорошо знаешь.

Я поднимаю голову, моргая сквозь кровь и отёк, и вижу её улыбку, прежде чем дверь захлопывается и гаснет свет.

И я остаюсь одна в темноте — истекающая кровью, сломленная, с единственным обещанием, данным в фургоне.

Я убью тебя.

ГЛАВА 43

АВАНГАРД

Я поднимаю тело Кала на крышу отеля.

Это единственное место, которое приходит мне в голову, — там нас никто не увидит. Дождь всё ещё льёт, пар поднимается над вентиляционными шахтами, и городские очертания расплываются в тумане. Я приземляюсь на гравий у водонапорной башни и опускаю его на землю так аккуратно, как только могу, — будто это теперь имеет значение. Будто вообще хоть что-то имеет значение.

Его голова лежит под неестественным углом. Я не могу перестать смотреть.

«Ты сделал это. Своими руками. Это твой выбор».

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Он всё ещё тёплый. Его глаза открыты, устремлены в пустоту, и я протягиваю руку, чтобы закрыть их, потому что так полагается, да? Так делают в фильмах. Отдать мёртвому хотя бы каплю достоинства.

Я никогда раньше не дарил мёртвым достоинства. Но должен был. Должен был.

Пальцы дрожат, а его глаза никак не хотят оставаться закрытыми.

— Прости меня, — слова срываются сбивчиво. — Прости меня, чёрт возьми.

Он не отвечает. Он уже никогда не ответит — ни мне, ни кому бы то ни было. Он мёртв, потому что я убил его, и никакие извинения этого не изменят. Он вернулся, чтобы принести ей серёжки. Запасные коммуникаторы. Он делал свою работу, был её другом, любил женщину, которая не могла ответить ему взаимностью, — а я сломал ему шею, будто это ничего не стоило.

Потому что Джулия сказала мне.

Нет. Это трусливый ответ, и я это знаю. Джулия прислала запись. Джулия завела меня, как заводную игрушку. Но в тот номер отеля прилетел я. Это я позволил ревности разъедать меня изнутри, пока не осталось ничего, кроме зубов. Я должен нести ответственность.

«Вот кто ты есть», — сказала Мия.

Может, она была права. Может, эта тьма вовсе не программирование. Может, это просто я — то, от чего я бежал всю свою жизнь, та жестокость, что приносила удовлетворение, когда я был «Зелёным беретом», то холодное удовлетворение, что я чувствовал в Ред-Хук, убивая тех людей.

Может, они не вселяли в меня монстра.

Может, они просто спустили поводок.

Я остаюсь с Калом надолго. Настолько надолго, что его кожа под моей рукой становится ледяной, а над крышами начинает рассеиваться туман. Я думаю о его родителях — у него ведь должен быть хотя бы один, — которые пока ничего не знают. Я думаю о его друзьях, о коллегах, о жизни, которая была у него до того, как он вошёл в тот гостиничный номер, чтобы помочь женщине, которую любил, — и я придумываю ему целую жизнь, заполняя пробелы.

Я думаю о Мие, которой пришлось смотреть, как её любимый убил её старого друга.

Затем звоню по единственному номеру, который приходит на ум, — Дэнни. Говорю ему пригнать летающий автомобиль и что мне нужна помощь с утилизацией тела. Он воспринимает это как должное — потому что он всегда так делает. Он делает это потому, что такова его работа, но мне хочется верить, что ещё и потому, что он мой друг.

Может, единственный друг, который у меня остался.

Звонок раздаётся три часа спустя.

Я всё ещё в своём пентхаусе, сижу в темноте и смотрю на свои руки.

Не шевелился. Не ел. Не делал ничего, кроме как прокручивал в голове те последние мгновения снова и снова — широко распахнутые глаза Кала, хруст его позвонков, то, как его тело упало с такой неумолимой окончательностью. И та тёмная, голодная злоба, захлестнувшая меня, словно вирус, хлынувший в кровоток.

Часы вибрируют. На экране имя Джулии.

Я не отвечаю. Хочется сорвать часы с запястья и швырнуть их с балкона, улететь куда-нибудь далеко-далеко, туда, где они меня не достанут. Исландия. Антарктида. К чёрту, на Луну.

Но Мия где-то там, надеюсь, уже добралась до своих коллег, надеюсь, к этому моменту покинула страну.

А если нет? Если она не в безопасности? Если Джулия знает, кто она на самом деле, если Джулия на неё охотится…

Я отвечаю на вызов.

Голографический экран не появляется, что странно. Это просто звонок.

— Ты нам нужен на объекте, — голос Джулии чёткий и деловой, будто ничего не случилось, будто она не использовала меня для убийства. — Отправляю координаты.

— Каком объекте?

— Увидишь, когда прибудешь.

— Подожди, Джулия…

Связь обрывается.

Я открываю координаты на часах. Нью-Джерси, промышленный район сразу за Гудзоном. Место, которого нет ни в одной документации «Глобал Динамикс», а я видел большинство из них. Это «чёрный» объект, иначе быть не может, и, скорее всего, подземный.

«Нет», — шепчет какая-то часть меня. «Это ловушка».

Но если есть хоть малейший шанс, что Мия там — если они её нашли, если они её схватили…

Я взлетаю, даже не успев додумать мысль.

Вход на объект — это служебная дверь позади заброшенного мясокомбината. Идеальное место для прогулки в духе постапокалипсиса: проржавевшие вывески, выбитые окна и запах старой крови, въевшейся в бетон. Я приземляюсь в переулке, ботинки шлёпают по луже какой-то мерзости, и дверь открывается прежде, чем я успеваю постучать.

Изнутри появляются двое охранников в тактическом снаряжении. Никаких знаков отличия, никаких имён, лица непроницаемы. Они молчат, просто жестом приглашают следовать за ними.

Как дружелюбно, блять. Если так обращаются с главным супергероем Америки, то страшно представить, что они делают с остальными.

Мы спускаемся сначала по бетонной лестнице, потом на грузовом лифте, который стонет и содрогается, падая вниз. Цифры на панели, выглядящей старше меня, отсчитывают этажи с визгом шестерёнок. Пять этажей, потом семь, потом восемь. Воздух становится холоднее, сырее, пока мы опускаемся, а люминесцентные лампы над головой гудят и мерцают.

Когда лифт наконец останавливается и двери с протяжным скрежетом разъезжаются, нас ждут Джулия и Марш.

Ну, это просто охуеть как неправильно. Они редко оказываются в одном месте за пределами офиса, если только на них не наставлены камеры — та самая публичная постановка, которая успокаивает акционеров. Джулия отвечает за меня. Марш отвечает за деньги. Видеть их вместе здесь, плечом к плечу в этом бетонном склепе… у меня сводит живот.

Да, здесь что-то очень и очень херово.

— Нейт. — Марш делает шаг вперёд с протянутой рукой и той своей политиканской улыбкой, расползшейся по лицу. — Спасибо, что приехал так быстро.

Я не пожимаю его руку.

— Что это за место?

— Исследовательский центр, — говорит Джулия. Она смотрит на меня так же, как всегда, — как на образец, как на нечто, что нужно изучать и измерять. — Один из нескольких. Тебе не нужно было знать о нём раньше.

— А теперь нужно?

— Теперь обстоятельства изменились.

Они разворачиваются и идут, и я следую за ними. Коридор тянется впереди — бледно-зелёные стены, выкрашенные, похоже, ещё в семидесятых, уставленные укреплёнными дверями. Через узкие окна я успеваю разглядеть, что за ними: комната, полная экранов, на которых мелькают снимки мозга, волновые графики пульсируют, как сердцебиение; операционная с роботизированными манипуляторами, сложенными, будто спящие пауки; камера с креслом в центре, от которого отходят провода и трубки, словно вены, вырванные из тела.

Клянусь, я уже видел это кресло раньше. В своих кошмарах. В тех обрывках, что не похожи на воспоминания.

— Ты видела Мию? — спрашиваю я, потому что должен спросить.

Джулия не сбавляет шага.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты прислала мне запись наблюдения из её номера прошлой ночью. Ты прислала её нарочно. Ты хотела, чтобы я… чтобы я… — не могу заставить себя закончить предложение и замечаю, как Марш бросает на Джулию косой взгляд.

— Я отправила тебе информацию, которая, как полагала, тебя заинтересует. — Она оглядывается на меня через плечо. — А то, что ты сделал с этой информацией, было твоим выбором.

— Моим выбором, — мне хочется рассмеяться. Хочется закричать. — Ты завела меня, как механическую куклу, и наставила на невиновного человека, будто я оружие.

— Да? Или я просто показала тебе правду и позволила тебе реагировать в соответствии с твоей сутью?

Марш прочищает горло.

— Возможно, мы могли бы обсудить это в более приватной обстановке…

— Где она? — снова спрашиваю я.

— Пойдём же, Авангард, — говорит Джулия, щёлкая пальцами, будто я грёбаная собака.

Я останавливаюсь.

Они делают ещё несколько шагов, прежде чем понимают, что я не следую за ними, и оборачиваются. Выражение лица Джулии тщательно бесстрастно; Марш выглядит раздражённым, будто я капризный ребёнок, хотя в нём чувствуется и доля тревоги.

Глубоко внутри, очень глубоко, он боится меня.

— Я не сдвинусь с места, пока кто-нибудь не объяснит мне, какого хрена здесь происходит.

— Нейт… — предостерегает Марш.

— Ред-Хук, — говорю я.

Плечи Джулии напрягаются. Самую малость, всего на секунду, но я это замечаю.

— Я знаю, что там случилось. — продолжаю я. — Я знаю, что ты был там, Марш, на встрече с торговцем людьми.

Мои слова повисают в тишине. Марш и Джулия обмениваются взглядом — быстрым, наполненным смыслом, который я не могу расшифровать.

— Ты многое узнал, — говорит наконец Марш. — Мы знали, что ты там был, разумеется. Как иначе объяснить всех тех мертвецов? Никто другой не смог бы перебить столько обученных головорезов за считаные минуты, оставаясь незамеченным. Вопрос был в том, заговоришь ли ты об этом.

— Считай, что заговорил. Что вы делаете с людьми, которых переправляете, с теми, кого вам продаёт Козлов?

— Исследуем, — Джулия снова идёт, на этот раз медленнее. Спустя мгновение я следую за ней. — «Глобал Динамикс» всегда были на передовой улучшения человека. Ты — тому доказательство. Но улучшение требует… сырья.

— Вы ставите эксперименты на людях, — горло сдавливает, и в груди начинает закипать ярость. — На невинных людях. На родителях, на дедушках и бабушках… на детях! После всего, через что прошла эта страна, после того как люди восстали и сказали «хватит» — вы снова решили лишить эти общины человеческого достоинства. Это те самые люди, которых я, блять, должен спасать, а вы их убиваете!

— Мы продвигаем науку о человеческом потенциале, — она говорит это так, будто читает с брошюры. — Испытуемые — добровольцы из сложных жизненных обстоятельств. Им платят. Их семьям платят.

Платят смертью.

Мы проходим мимо ещё одной двери, ещё одного окна. Внутри — нечто, похожее на тело, плавающее в резервуаре с синей жидкостью; провода тянутся к его черепу, груди, позвоночнику. Я заставляю себя не смотреть слишком долго.

— Человеческий мозг, — начинает Марш, — самый сложный компьютер из когда-либо созданных. Но он заточён в хрупкое, несовершенное оборудование. Тела изнашиваются. Они болеют, получают травмы, стареют. Рекурсивная петля между сердцем и разумом нарушена: сердце посылает мозгу больше сигналов, чем мозг отправляет обратно, что создаёт утечку сигнала. Декогеренцию. Старение. Что, если мы сможем сохранить то, что действительно важно — сознание, память, личность — и перенести это в нечто более долговечное?

Моя походка сбивается.

— Перенести во что?

— В синтетическую платформу, — голос Джулии звучит почти благоговейно. — В тело, которое не стареет, не устаёт, не выходит из строя. В замкнутую электрическую петлю. Представь солдат, которых нельзя убить. Лидеров, которые никогда не умирают. Конец человеческой смертности.

Эти слова бьют меня, как ледяная вода.

— Вы говорите о том, чтобы загружать сознание людей в машины.

— Мы говорим об эволюции.

— Но это игра в Бога.

Джулия улыбается.

— Что ж, кому-то придётся играть эту роль.

— И кто-то сыграет её до того, как это сделают другие, — добавляет Марш с благоговением.

— И что дальше? — спрашиваю я.

Мы продолжаем идти. Всё больше дверей, всё больше ужасов. Комната, полная пустых капсул, с человеческими углублениями, усеянными электродами. Камера, в которой кто-то кричит за пуленепробиваемым стеклом — я вижу, как открывается его рот, как он бьётся в агонии, но даже я не слышу ни звука.

Дом ужасов.

— И что дальше? — продолжаю я, пытаясь сохранить сосредоточенность. — Когда вы сыграете в Бога и создадите роботов с человеческим разумом, выбросив при этом самих людей? Вы думаете, что это вас оправдывает — что, создав искусственное существо с человеческим сознанием, вы сможете без угрызений совести вернуться в прошлое десятилетие?

Марш усмехается, будто само понятие совести никогда не могло иметь к нему отношения.

— Нейт, ты лучше всех знаешь, как устроена система. Мы — правящий класс. Всё остальное — фундамент, который нас удерживает. Будущее требует более надёжного фундамента.

— Я не правящий класс. Я ничем на вас не похож.

— О, брось, Нейт. Ты — Авангард. Ты грёбаный супергерой-миллиардер, самый могущественный человек во всём мире. Ты — воплощение правящего класса, и теперь ты его символ. Ты всегда им был.

Мне хочется убить его. Желание настолько сильное, что я чувствую это в руках, в челюсти, в туго скрученных пружинах напряжения в плечах. Но мне нужна информация. Мне нужно понять, с чем я имею дело.

— А что насчёт Парагона?

— А что насчёт него? — спрашивает Джулия.

Я озвучиваю то, что подозревал всегда:

— Он один из них? Он робот с человеческим сознанием? Может, солдат, которого вы захватили в тылу врага, или…

Марш смеётся — искренне смеётся, будто я сказал нечто восхитительное.

— Проницателен, как всегда. Мы за это тебя и любим, Нейт.

— Парагон полностью синтетический, — говорит Джулия, и это одновременно и удивляет меня, и нет. — Никакого человеческого сознания. Никаких перенесённых воспоминаний. Никаких эмоциональных осложнений. Чистое программирование в искусственном теле, — её взгляд скользит по мне, едва скрывая разочарование. — Вот как могла бы выглядеть усиленная оборона без непредсказуемости человеческой психологии.

Я знаю, что она пытается задеть меня за живое, но в данный момент я цепляюсь за каждую унцию человечности, что во мне осталась.

— Вы построили робота и назвали его героем.

— Мы построили прототип, — поправляет Марш. — Доказательство концепции. Парагон беспрекословно выполняет приказы. У него нет привязанностей или лояльности за пределами его программирования, — он замолкает, изучая меня. — Но он также не способен на то, на что способен ты. Не может считать обстановку, не может импровизировать, не может вдохновлять. Таков компромисс. Пока что.

Пока что. Эти слова повисают в воздухе.

— Вы пытаетесь получить и то и другое, — медленно говорю я. — Эксперименты. Вы хотите солдат с человеческим разумом, но без человечности, которая заставляет их ослушаться. А потом вы хотите продать бессмертие тому, кто больше заплатит.

Улыбка Джулии тонка.

— Вот теперь ты начинаешь понимать. Разумеется, Мия догадалась раньше тебя.

Моё сердце сжимается при звуке её имени.

— Думаешь, мы не знаем, кто твоя девушка на самом деле? — говорит Джулия, когда мы останавливаемся у массивной металлической двери. Рядом с ней — окно из укреплённого стекла, с этой стороны затемнённое. Комната наблюдения.

Она достаёт ключ-карту.

— У нас для тебя испытание, Нейт. Пройдёшь его — и мы двинемся дальше как партнёры. Ты останешься нашим героем, нашим символом, тем, кем ты должен был стать.

— А если я провалю испытание? — говорю я, и голос срывается.

— Парагон в режиме ожидания, — Марш смотрит на часы, небрежно, будто ему, блять, скучно. — Он выполнит задачу. А потом у нас будет совсем другой разговор о твоей будущей полезности.

— Какой задаче? Что вы…

И тут я чувствую запах.

Просачивается сквозь щели двери, сквозь вентиляцию, сквозь трещины в этом бетонном склепе. Кровь. Медь и железо, такие густые, что их можно попробовать на вкус. Пот. Антисептик. И под всем этим…

Мия.

Её запах. Тот самый природный мускус и кокосовая ваниль, который возвращает меня к каждому воспоминанию, что мы разделили.

Но теперь он смешан с кровью.

Так. Много. Крови.

Что-то внутри меня обрывается.

Я хватаю дверную ручку и вырываю её начисто — не просто ручку, а целый кусок стальной рамы вместе с ней, металл визжит, поддаваясь. Дверь распахивается внутрь, наполовину сорванная с петель.

Комната наблюдения небольшая: мониторы вдоль одной стены, окно, выходящее в соседнее помещение. Сквозь стекло я вижу кресло. В нём обмякшая фигура. Тёмные волосы, слипшиеся от крови.

Мия.

Я всё ещё сжимаю в кулаке искореженный металл. Смотрю на него — сталь, смятая, как фольга, — и сжимаю. Металл стонет, складывается, пока не превращается в плотный шар размером с яблоко. Я чувствую, как каждая грань впивается в ладонь. Я хочу, чтобы было больно. Я хочу чувствовать что-то, кроме этого.

— Нейт… — начинает Марш.

Я разворачиваюсь и хватаю его за горло. Поднимаю над полом. Швыряю о стену так сильно, что едва не проламываю бетон у него за головой.

— Открой её!

Его глаза вылезают из орбит. Руки царапают моё запястье. Он издаёт хриплые звуки, ноги беспомощно дёргаются.

— Открой дверь в её комнату, — говорю я уже тише. — Или я раздроблю твой череп так же, как раздробил эту ручку.

— Джулия… — хрипит он. — Открой…

Я слышу писк ключ-карты, затем пневматическое шипение внутреннего замка.

Я роняю Марша. Он падает на пол, задыхаясь, хватаясь за горло.

Внутренняя дверь распахивается.

Комната за ней маленькая. Белые стены, белый пол, сливное отверстие в центре. Яркий свет, никаких теней, негде спрятаться. Медицинское оборудование у одной стены — стальные столики с устрашающими инструментами, стойка для капельниц с пустым пакетом, мониторы, показывающие показатели жизнедеятельности, которые выглядят совершенно неправильно. А в центре комнаты…

Металлический стул, прикрученный к полу.

Мия сидит в этом стуле.

Её голова опущена вперёд, тёмные волосы слиплись от запёкшейся крови. Один глаз полностью заплыл, пурпурно-чёрный, плоть так распухла, что едва видно веко. Её губа разбита в двух местах, покрыта коркой и трещинами. Челюсть в синяках от подбородка до уха — те самые синяки, которые остаются, когда тебя бьют снова и снова, и бьющий точно знает, сколько повреждений можно нанести, не убивая.

Кровь засохла на подбородке, на шее, впиталась в остатки кофты. Её руки покрыты синяками — следы от пальцев, следы от ботинок, следы, рассказывающие историю того, что здесь произошло. Её запястья стёрты до крови от ремней, кожа содрана до мышц, потому что она сопротивлялась. Конечно, она сопротивлялась.

Она такая неподвижная. Такая маленькая. Такая разбитая, чёрт побери.

Внутри запах ещё хуже. Кровь, страх и что-то химическое, возможно, препараты, чтобы поддерживать её живой. У меня идёт кругом голова, пока не начинает мутить.

— Кто это сделал? — спрашиваю я, и мой голос тих и сдержан — полная противоположность тому, что я сейчас чувствую, то спокойствие, которое приходит перед бурей.

— Специалист по допросам, — говорит Джулия, входя в дверной проём позади меня. Её голос спокоен. Выверен. Будто она обсуждает квартальные отчёты. — Очень опытный в работе с неподатливыми объектами.

Я на мгновение закрываю глаза.

— Где он?

— Разве это имеет значение?

Я поворачиваюсь и смотрю на неё. Что бы она ни увидела на моём лице, оно заставляет её сделать полшага назад.

— Где. Он. — Я цежу сквозь зубы, дыхание становится хриплым и тяжёлым, когда ярость снова начинает растекаться по мне.

— Ушёл, — говорит она, выпрямляясь. — Его работа здесь закончена.

Я делаю шаг к Мие.

— Она шпионка, Нейт.

Голос Джулии прорезает тишину, и я оборачиваюсь. Она снова собрана, тот страх уже похоронен, хотя она вертит в пальцах какой-то тёмный предмет.

Я замолкаю, будто хочу её послушать. Замираю, будто не могу двинуться с места.

— Иностранная агентка, посланная, чтобы скомпрометировать тебя. Всё, что она тебе говорила, — ложь. Каждый миг близости был просчитан, чтобы вытянуть информацию. Она использовала твоё одиночество, твою потребность в связи, твою жалкую надежду, что кто-то наконец увидит в тебе человека. — Её губа кривится. — Она тебя обыграла. И ты купился, со всеми потрохами.

— Мне плевать.

— Она должна была убить тебя по приказу. Такова была её миссия — соблазнить объект, собрать разведданные и, если потребуется, устранить угрозу. — Джулия шагает ближе. — Ты понимаешь? Она собиралась тебя убить.

— А я сказал — мне плевать, — рявкаю я.

— Тогда ты более скомпрометирован, чем я думала.

Я делаю ещё один шаг к Мие, прежде чем снова замереть. Тело кричит мне броситься к ней, сорвать эти ремни, вынести её из этого места и никогда не оглядываться, но что-то меня удерживает.

— Твоя миссия проста, — говорит Джулия. — Убей её. Докажи, что твоё программирование действует. Докажи свою лояльность «Глобал Динамикс». Пройдёшь это испытание — и мы забудем, что последние несколько недель вообще были. Ты вернёшься к роли Героя Америки. Все будут счастливы.

Я медленно поворачиваюсь к ней лицом, не в силах осмыслить её слова.

— Ты хочешь, чтобы я убил её?

— Я хочу, чтобы ты сделал то, для чего был создан. В конце концов, попыток было немало.

Всё вокруг словно замирает.

— А если я откажусь?

— Тогда Парагон закончит дело, пока ты будешь смотреть. — Она пожимает плечами — маленький, холодный жест. — А после мы обсудим, остался ли ты ещё полезен — или тебе стоит присоединиться к нашим другим подопытным.

Я смотрю на Мию. На кровь, засыхающую на её коже. На то, как её грудь едва поднимается и опускается — каждый вдох как борьба.

Она ещё жива. Едва. Но жива.

«Избавь её от страданий».

Голос — этот голос — доносится откуда-то из глубины моего черепа. Не мой. Холодный и механический, он давит на мои мысли, словно пальцы, впивающиеся в мозг.

«Выполни миссию. Устрани угрозу».

— Коды активации работают быстрее, когда ты взволнован, — говорит Джулия, поднимая тот тонкий тёмный предмет в руке. Это пульт. — Вот что я заметила в тебе: твоя тьма легче всего поддаётся коррупции, когда ты в самой гуще событий. Я надеялась, что это не понадобится. Но ты не облегчаешь нам задачу.

Боль вспыхивает за глазами. Острая, ослепляющая — словно ледоруб вонзился прямо в череп.

«Убей её».

«Убей её сейчас».

«Она враг».

«Она использовала тебя».

«Она лгала тебе».

«Она сделала тебя слабым».

— Сделай это, Нейт, и боль утихнет. — Голос Джулии теперь мягок, почти нежен. — Для этого ты и был создан.

Я делаю шаг к Мие. Джулия нажимает на своё устройство.

«Хорошо».

«Ближе».

«Закончи это».

ГЛАВА 44

МИЯ

Я прихожу в себя медленно, словно выплываю сквозь смолу.

Всё болит. Лицо, рёбра, запястья, где ремни впились в мясо до крови. Во рту металлический привкус, и там, где раньше был коренной зуб, теперь пустота — мой язык касается раны, прежде чем я успеваю остановиться. Боль вспыхивает, и я почти проваливаюсь обратно, в тёмное место, куда ничто не может меня достать.

Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Запах знакомым…

Я заставляю себя открыть единственный здоровый глаз — второй не подчиняется, заплыл и пульсирует — и первое, что я вижу, — ботинки. Чёрные ботинки, стоящие прямо передо мной.

Я знаю эти ботинки.

Мой взгляд поднимается выше. Чёрный тактический костюм. Широкие плечи. Символ стрелы. Руки сжаты в кулаки по бокам, чуть дрожат, будто он с чем-то борется.

Авангард.

Нейт.

Он смотрит на меня сверху вниз — взгляд пустой, безжизненный. Будто кто-то проник внутрь и выскреб всё человеческое.

Я видела это выражение раньше.

Позади него я вижу Джулию — она держит в руке что-то маленькое и тёмное и наблюдает за мной, за нами, с интересом. А дальше, у двери, стоит Конрад Марш с тревожным выражением лица, будто ждёт, когда что-то произойдёт.

Я знаю, что именно.

Я знаю, что они велели ему сделать.

Высшее испытание на послушание.

— Нейт, — выдавливаю я, и голос звучит хрипло, сорванный криками. — Нейт, посмотри на меня.

Он не реагирует. Даже не моргает. Просто делает ещё один жёсткий шаг вперёд, и его рука тянется к моему горлу.

— Вот так, — тихо мурлычет Джулия из дверного проёма. — Хороший мальчик.

Его пальцы смыкаются вокруг моей шеи.

Давление мгновенное, сокрушительное — я не могу дышать, не могу думать, чёрные точки уже пляшут на краях зрения. Его хватка невероятно сильна — конечно, он мог бы переломить мне позвоночник без усилий, раздавить трахею, как бумажную салфетку — и я умру здесь, в этой белой комнате, от рук человека, которого я.

Нет.

Только не так.

Я поднимаю руки — неуклюжие и слабые, ремни не дают вытянуться достаточно далеко — и хватаю его за подбородок. Заставляю посмотреть на меня. Его глаза пусты, но я всё равно вглядываюсь в них, выискивая хоть что-то, хоть проблеск.

— Нейт. — Это вырывается с присвистом, едва слышным шёпотом. — Я знаю, ты там.

Давление усиливается. Зрение начинает сужаться.

— Я знаю… — задыхаюсь, слова едва складываются. — Я знаю, что они с тобой сделали. Я знаю, что это не твоя вина. Но ты должен бороться. Пожалуйста.

Ничего. Его лицо — маска. Голос Джулии доносится откуда-то издалека:

— Заканчивай, Авангард. Выполни миссию.

Лёгкие горят. Осталось пара секунд. Может, меньше.

Я перестаю бороться с его хваткой. Опускаю руки с его лица и кладу их ему на предплечья.

— Всё хорошо, — шепчу я, зная, что в этот раз могу не достучаться до него, но зная также, что какая-то часть его всё ещё внутри, всё ещё слышит меня. — Всё хорошо, Нейт. Я прощаю тебя.

Что-то мелькает в его глазах.

— Я прощаю тебя, — повторяю я, или пытаюсь — воздуха больше нет, слова — всего лишь формы, которые складывают мои губы, — за Кала. За это. За всё.

Он моргает. Качает головой.

— Милкшейк, — шепчу я.

Вспышка становится дрожью. Всё его тело содрогается. А затем…

Он отпускает.

Я вдыхаю так резко, что это похоже на глоток битого стекла — кашляю, хватаю ртом воздух, и когда поднимаю на него взгляд сквозь поток слёз, его лицо изменилось. Пустота растрескивается, словно яичная скорлупа. Его глаза влажные. Руки теперь бешено трясутся, и он смотрит на них так, будто не узнаёт, будто они принадлежат кому-то другому.

— Мия, — выдыхает он. Его голос ломается. — Боже. Мия.

— Вот ты где, — выдавливаю я, и я тоже теперь плачу, или, может, я плакала всё это время — трудно сказать, когда один глаз заплыл, а второй застилают слёзы и кровь. — Вот ты где.

Он тянется ко мне — на этот раз нежно, так нежно, его пальцы касаются моей разбитой щеки.

— Я почти…

— Но ты не сделал этого, — хрипло шепчу я. — Ты…

Резкий электронный писк обрывает мгновение.

Джулия. Она лихорадочно нажимает кнопки на своём пульте, её самообладание наконец даёт трещину.

— Авангард. Подчинись. Я сказала — подчинись…

Нейт движется так быстро, что превращается в размытое пятно.

Секунду назад он стоит передо мной — и вот он уже через всю комнату, пульт раздавлен в его кулаке в мелкие осколки. Джулия ахает, отшатывается, но он уже схватил её за волосы и поднял над полом. Её ноги беспомощно болтаются в воздухе, туфли слетают. Она царапает его запястье, издавая звуки, которых я никогда от неё не слышала — высокие, панические, человеческие.

— Марш! — визжит она. — Вызови Парагона! Подкрепление, НЕМЕДЛЕННО!

Я вижу лицо Марша — бледное, перепуганное — и он вылетает из комнаты.

— Думаешь, ты можешь просто… — Джулия теперь рычит, даже вися в хватке Нейта, её волосы натянуты до предела на краснеющем скальпе. — Ты мой, Авангард. Я тебя создала. И я могу тебя уничтожить так же легко!

Нейт швыряет её, будто котёнка.

Она врезается в стену так сильно, что штукатурка проминается, и падает на пол бесформенным комком. Он даже не смотрит на неё — он уже движется, бежит за Маршем.

— Ремни, — кричу я ему вслед, голос всё ещё сорванный. — Нейт, ремни…

Он останавливается и возвращается, пересекает комнату в два шага — и металлические пряжки лопаются, как пластик, под его руками. Мои запястья чуть ли не вскрикивают от облегчения, кровь приливает к пальцам.

— Сиди здесь, — говорит он, челюсть сжата, взгляд жёсткий. — Мне нужно разобраться с Маршем.

Я открываю рот, чтобы окликнуть его, но его уже нет — он исчезает через комнату наблюдения и скрывается в коридоре.

Спустя секунды я слышу крик. Не знаю Марша, чтобы узнать его голос, но я узнаю ужас, когда слышу его. Крики поднимаются выше, затем обрываются — резко, сменяясь звуками, которые я не хочу опознавать. Влажными звуками.

Окончательными звуками.

Это отвратительно, но заслуженно, и я чувствую укол удовлетворения.

Стон привлекает моё внимание из угла комнаты.

Джулия пытается подняться на ноги. Её волосы выбились из идеального пучка, по лбу стекает кровь. Она что-то бормочет — вызывает охрану по какому-то подкожному коммуникатору, возможно, или просто проклинает существование Нейта.

Я собираюсь волю и встаю. Ноги не хотят держать, рёбра кричат при каждом вдохе. Но я поднимаюсь, шатаясь пересекаю комнату, и когда Джулия наконец поднимает взгляд, я стою прямо перед ней.

— Ты… — начинает она.

Я грубо хватаю её лицо обеими руками, впиваясь ногтями в кожу.

И прижимаюсь своими губами к её — и целую.

Это месть, чистая и простая — пятнадцать лет изоляции, ярости и горя, вложенные в одно это действие. Я делаю так, чтобы поцелуй был глубоким. Делаю так, чтобы он засчитался.

Когда отстраняюсь, глаза Джулии уже широко распахнуты.

— Нет! — вскрикивает она. — Ты не могла. Ты…

Я знаю, требуется время, чтобы умереть, но на ней это действует быстро. Её руки взлетают к горлу. Её рот открывается и закрывается, пена пузырится на губах, и она издаёт булькающий звук — то ли моё имя, то ли проклятие, то ли просто звук того, как её тело осознаёт, что я сделала.

Она умирает.

Я смотрю, как она лежит на белом полу, пытаясь вдохнуть, её дизайнерская одежда впитывает слюну и желчь, и думаю о Кале. О лицах Байо и Кэт на тех фотографиях. О каждом синяке на моём теле, о каждом вопросе, который Келлер задавал, пока его кулаки вели разговор.

— Это за всех них, — шепчу я.

Я не остаюсь смотреть, как она умирает.

Ковыляю, прихрамывая, в хаос коридора.

Марш был — находился — примерно в трёх метрах от двери комнаты наблюдения. Я могу определить, где он упал, потому что кровь повсюду — артериальные брызги разрисовали бледно-зелёные стены, словно абстрактное искусство. А тело…

Я видела много мёртвых тел, но это…

Это нечто иное.

Конрад Марш разорван на куски. Буквально. Его руки лежат в нескольких футах от туловища, как и ноги. Грудная клетка вдавлена внутрь. Ниже — кишки и внутренности змеятся по полу. Его лицо застыло в выражении абсолютного ужаса, и его глаза — всё ещё открытые — кажется, следят за мной, пока я осторожно обхожу то, что от него осталось.

Нейт стоит в конце коридора, ко мне спиной. Его руки красны по самые локти. Плечи вздымаются от каждого вдоха.

— Нейт?

Он не оборачивается.

— Не смотри на него.

— Уже поздно.

Его голова запрокидывается назад, будто он просит помощи у потолка, и я слышу, как он сглатывает.

— Он бежал. Он собирался вызвать Парагона. Я должен был…

Я подхожу к нему, касаюсь его руки. Мышцы дёргаются под моими пальцами.

— Ты сделал то, что должен был сделать.

Даже если ты буквально разорвал его на части, как зверь.

— Правда? — он наконец поворачивается, и его глаза полны ужаса. — Или я просто сделал то, на что они меня запрограммировали? Убивать по команде. Выполнять приказы. Быть оружием, которое они создали.

— Ты не оружие. Ты мужчина, который только что спас мне жизнь.

— После того как чуть не забрал её, — тихо вырывается у него.

— Но ты не сделал этого. — Я сжимаю его руку крепче. — Ты не сделал этого, Нейт. Вот что важно. У тебя в голове был их голос, их приказы, их чёртово программирование — и ты всё равно выбрал остановиться. Это не оружие. Это человек. У тебя есть собственная свободная воля, и ты выбрал её. Теперь ты свободен от них.

Он качает головой.

— Я никогда не буду свободен, пока… — он замолкает, смотрит в сторону комнаты.

Я мягко улыбаюсь.

— Она больше не будет проблемой. Ты больше не на её поводке.

Это всё, что я хочу сказать, всё, что нужно сказать. Я знаю, что его отношения с Джулией были сложными, иногда почти семейными. Ему не нужно знать деталей.

Он кивает, и я вижу, как он отодвигает эту информацию, чтобы переварить позже — то же самое, что мне постоянно приходится делать.

— Нам нужно двигаться, — говорит он. — Марш успел отправить сообщение до того, как я… — он бросает взгляд на останки и не заканчивает предложение. — Парагон уже в пути. И охрана.

Словно по команде, начинают выть сирены.

Красные огни стробоскопами бьют по коридору, где-то вдалеке с грохотом захлопываются двери. Сквозь весь этот шум я слышу шаги — много шагов, приближающихся. С обеих сторон.

— Можешь идти? — спрашивает Нейт.

— Да, — я проверяю ноги. Они дрожат, слабые, но держат. — Ну, если это можно будет назвать бегом.

— Сможешь драться?

Я смотрю на него. На кровь на его руках, на решительную линию его челюсти. Потом смотрю на то, что осталось от Марша, на коридор, тянущийся в обе стороны, на красный свет, окрашивающий всё в цвет тревоги.

— Дай мне оружие, — говорю я, — и просто смотри.

Он приподнимает подбородок, и что-то вроде уважения вспыхивает на его красивом лице, но он не спорит. Он подходит к ближайшему упавшему охраннику — тому, которого швырнул о стену, — и быстро обезоруживает его. Сначала пистолет — «Глок 19», стандартное снаряжение, — который он вкладывает в мои руки. Затем боевой нож с пояса мужчины.

— Запасной вариант, — говорит он.

Я засовываю нож за пояс и проверяю магазин «Глока». Полный. Пятнадцать патронов плюс один в патроннике. Не много, но достаточно.

Вес пистолета в руке ощущается как возвращение домой.

— Они идут с обеих сторон, — говорит Нейт, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу. — Двенадцать с востока. Восемь с запада. За ними ещё.

— Тогда мы пройдём сквозь них.

Он дарит мне едва заметную улыбку.

— Держись рядом со мной.

— И в мыслях не было куда-то уходить.

Первая волна настигает нас тридцать секунд спустя.

Они появляются одновременно с обоих концов коридора — в тактическом построении, с винтовками наготове, выкрикивая команды, которые сливаются в единый вой под визг сирены. С моей стороны я насчитала шестерых, за ними виднеются ещё тени. Они, наверное, думали, что будут заложники. Что Нейт держит Джулию, весь такой замедленный, уязвимый.

Но они не ожидают увидеть меня, стоящую на собственных ногах, с ножом и пистолетом в руках и жаждой убийства в сердце.

— Контакт! — кричит кто-то. — Обе цели мобильны!

Нейт двигается первым.

Он как размытое пятно, быстрее, чем способен любой человек, и первый охранник даже не успевает вскрикнуть, прежде чем кулак Нейта врезается ему в грудь.

Тело отлетает назад, сбивая с ног людей позади него, а затем Нейт оказывается среди них — как смертоносный торнадо в пульсирующем красном свете.

Я пригибаюсь, заставляя их гадать, потеряла ли я равновесие или это тактический манёвр, и первая очередь пуль проносится над моей головой. Моё тело кричит от движений, рёбра хрустят, но боль теперь где-то далеко, заперта в месте, с которым я разберусь позже. Сейчас есть только «Глок» в моих руках и мышечная память сотен тренировок.

Две проходят мимо — руки дрожат сильнее, чем хотелось бы, — но третья попадает охраннику в шею, чуть выше бронежилета. Он падает, схватившись за горло, и в их рядах внезапно образуется брешь.

Я двигаюсь, прежде чем они успевают её закрыть.

Ещё два выстрела на бегу, не целясь на поражение, просто подавляя огонь, заставляя их пригибать головы. Охранник выскакивает из укрытия, и я попадаю ему в плечо, разворачиваясь вбок. Другой пытается зайти с фланга, и я укладываю его двумя выстрелами в грудь — бронежилет принимает удар, но от силы попаданий он тяжело оседает на землю, задыхаясь.

Восемь патронов осталось. Шесть охранников всё ещё стоят на моём участке.

Ближайший из них умён, использует упавшего коллегу как укрытие, пока прицеливается. Я не даю ему времени на выстрел. Последние несколько футов я преодолеваю ползком, пригибаясь, и его очередь пуль летит в стену там, где только что была моя голова. Мой ответный выстрел попадает ему под подбородок.

Семь патронов.

Я на полу, открыта для огня, и двое из них тут же видят свой шанс. Они надвигаются с обеих сторон, уверенные, что прижали меня к стенке. Перекатываюсь на спину и трижды стреляю влево — одно попадание, два промаха, — затем разворачиваюсь вправо и снова трижды нажимаю на спуск. Первый выстрел уходит мимо. Второй бьёт в бронежилет. Третий попадает в бедро, и мужчина оседает с воплем. Остался один патрон.

Последний охранник с моей стороны уже нависает надо мной, замахиваясь винтовкой, словно дубиной. Времени на прицеливание нет. Я вскидываю «Глок» и в упор выпускаю последнюю пулю ему в пах, ниже линии бронежилета. Он визжит и валится, а я уже откатываюсь в сторону, бросая опустошённый пистолет и выхватывая нож из-за пояса.

Позади слышны звуки схватки Нейта — удары, похожие на грохот столкновений машин, тела, врезающиеся в стены, скрежет рвущегося металла. Я не оборачиваюсь. Не могу себе этого позволить. Охранник, которого я ранила в плечо, снова на ногах и пытается вытащить оружие здоровой рукой.

Я сокращаю дистанцию, пока он не успевает поднять ствол. Лезвие находит щель между бронежилетом и шлемом. Он издаёт влажный хрип и замирает. Схватив его винтовку при падении, я действую на автомате — машинально проверяю магазин. Наполовину полон. Сойдёт.

Слева движение: охранник, которому я попала в грудь, пытается подняться и нащупать оружие. Я выпускаю короткую очередь пуль ему в бедро — он валится с криком, выбывая из боя.

Из-за угла появляются новые охранники — подкрепление. Я использую упавшее тело как укрытие, стреляя короткими, выверенными очередями, чтобы каждый патрон был на счету. Один падает. Другой пошатывается. Третий проявляет смекалку и держится позади, выжидая удобного момента.

Пусть думает, что нашёл его.

Он срывается с места, решительно бросаясь вперёд, а я в последний миг разворачиваюсь, и очередь из винтовки прошивает ему грудь. Бронежилет держит удар, но сила попадания сбивает его с натиска. Прежде чем он успевает прийти в себя, я оказываюсь внутри его защиты — теперь нож у меня в левой руке, — и лезвие находит уязвимое место под мышкой.

Тело врага я использую как щит, когда его напарник открывает огонь. Пули, предназначенные мне, разрывают ему спину. Я чувствую каждый удар сквозь его угасающую плоть.

— Прости, — бормочу я и толкаю труп в сторону стрелка.

Они сталкиваются. Я вскидываю винтовку и дважды стреляю. Стрелок падает.

Винтовка щёлкает — патроны кончились. Я бросаю её, тяжело дыша, и понимаю, что снова осталась только с ножом. В глазах начинает темнеть, а во рту чувствуется привкус крови. Но когда я оборачиваюсь, Нейт стоит посреди круга из поверженных тел, даже не запыхавшись, а коридор пуст.

Пока что.

— Ты в порядке? — спрашивает он, стирая кровь с лица. Конечно, это не его кровь. Сомневаюсь, что хоть кто-то успел к нему прикоснуться.

— Потрясающе, — я сплёвываю кровь на пол. — Почти понадобилась подмога, но я справилась. В какую сторону?

Он кивает в сторону восточного коридора.

— Лестница там. Но они идут — и их много, очень много. Нам нужно…

В десяти футах перед нами с грохотом распахивается дверь.

Из неё вываливаются новые охранники. Не шестеро, не восьмеро. По меньшей мере пятнадцать, а то и все двадцать — они затапливают коридор, выкатываясь из какой-то комнаты ожидания или казармы. А позади них я различаю отблеск чего-то ещё — возможно, более тяжёлого оружия или брони.

— Чёрт возьми, — выдыхаю я.

— Сюда, — Нейт хватает меня за руку и тянет к двери слева. Он не тратит время на ручку — просто срывает дверь с петель и впихивает меня внутрь.

Это лаборатория. Чистые белые поверхности, оборудование, которого я не узнаю, тот самый антисептический запах, будто пропитавший всё здание. Окон нет. Одна дверь. Та самая, через которую мы только что ворвались.

Чёрт.

Мы в ловушке.

— Ты не знал, что тут тупик? — я начинаю паниковать.

— У меня, блин, не рентгеновское зрение, — он уже действует: подпихивает к проёму тяжёлое оборудование — стол, металлический шкаф, что-то похожее на центрифугу. Это не удержит их надолго, но хоть что-то. — Встань за мной.

— Ещё чего, — я хватаю со стола скальпель, потом ещё один. Не густо, но лучше, чем ничего. — Мы делаем это вместе или никак.

Он смотрит на меня долгим взглядом. В красном свете аварийной подсветки его лицо кажется высеченным из камня.

— Значит, вместе, — соглашается он.

Первый охранник врезается в баррикаду.

Баррикада держится от силы три секунды. Затем самодельный заслон Нейта взрывается внутрь, сквозь пролом валятся тела, и комната превращается в бойню.

Нет места для манёвра, негде даже вздохнуть. Всё сводится к рукопашной: локти, колени, всё, что удаётся схватить. Один охранник обхватывает меня за горло, и я с силой отбрасываю голову назад — бью его носом, чувствую, как хрустит хрящ, вгоняю скальпель ему в предплечье, пока он не отпускает меня. Другой замахивается прикладом винтовки — я ныряю вниз, по инерции он летит мимо, и в тот же миг я рассекаю ему подколенное сухожилие ножом.

Рядом со мной Нейт — как настоящая буря. Он хватает охранника за лицо и сжимает пальцами череп; я стараюсь не смотреть, что происходит дальше. Подхватывает другого и буквально использует его как оружие — размахивает воющим человеком, сбивая с ног его же товарищей. Когда кто-то прижимает к его шее электрошокер, Нейт лишь встряхивается, впитывает разряд, превращает боль в силу, хватает руку, держащую устройство, и выкручивает до хруста ломающихся костей.

Но они всё идут и идут.

На каждого, кого мы сваливаем, в проём протискиваются двое новых. Комната заполняется телами — кто-то мёртв, кто-то просто выведен из строя, — а поток не иссякает. Силы начинают покидать меня: адреналина уже недостаточно, чтобы заглушать боль от полученных ран. Охранник бьёт меня по повреждённым рёбрам — перед глазами темнеет, я едва не теряю сознание; удержаться на ногах удаётся лишь потому, что рука Нейта крепко сжимает моё предплечье.

— Мия…

— Я в порядке. — Я вовсе не в порядке. Совсем не в порядке. — Продолжай сражаться.

Охранник с электродубинкой прорывается мимо защиты Нейта и направляет потрескивающее оружие ему в грудь. Нейт перехватывает запястье, останавливает дубинку в дюйме от цели, и я вижу, как на лице нападавшего проступает осознание: он и рядом не стоит с тем, с кем связался.

— Ты первый, — произносит Нейт и разворачивает дубинку против её же владельца.

Охранник вздрагивает всем телом и оседает на пол.

Через дверной проём всё лезут и лезут новые. Я вижу, как они скапливаются в коридоре, ждут своей очереди, и с ледяной ясностью понимаю: так не может продолжаться вечно. Мы выигрываем каждую схватку, но проигрываем войну на истощение. Рано или поздно моё тело просто откажется подчиняться. А потом Нейту придётся выбирать: защищать меня или продолжать бой.

Я не позволю этому случиться.

— Нейт, — я хватаю его за руку в просвете между нападающими, заставляю посмотреть на меня. — Потолок. Ты можешь…

Он поднимает взгляд. Я вижу, как он прикидывает расстояние: восемь этажей бетона и стали между нами и поверхностью.

— Никогда не пробовал ничего такого масштабного, — признаётся он.

— Всё бывает в первый раз, — говорю я.

На него бросается охранник. Нейт, даже не глядя, впечатывает противника в стену; его взгляд по-прежнему прикован к потолку.

— Встань за мной. Сейчас же.

Я ныряю в укрытие за перевёрнутым столом как раз в тот момент, когда Нейт расставляет ноги, поднимает обе руки и делает нечто, чего я никогда прежде не видела.

Воздух вокруг него мерцает. Я ощущаю это — перепад давления, будто уши закладывает, как в самолёте, только повсюду, разом. Ближайшее оборудование начинает дребезжать, а затем подниматься, отрываясь от пола, словно гравитация забыла, в какую сторону ей нужно тянуть. Это почти волшебно, почти красиво — все незакреплённые предметы взмывают вверх вокруг нас.

А потом он меняет вектор. Вверх.

Потолок не просто ломается — он взлетает. Бетон и арматура отрываются, будто не весят ничего, — потому что для сил Нейта в эту секунду так оно и есть.

Мощь пробивает пол над нами, потом следующий, потом ещё один — столб разрушения пронзает комплекс насквозь, устремляясь вверх: Нейт обращает саму гравитацию в оружие.

По краям сыплются обломки, погребая под собой охранников, которые всё ещё пытаются прорваться в дверной проём. Здание стонет, сирены меняют тон, становясь пронзительнее, тревожнее.

А над нами восемь этажей комплекса раскрываются, словно рана, обращённая к небу.

Нейт слегка пошатывается — будто эта вспышка силы вытянула из него все резервы. Я никогда раньше не видела, чтобы он пошатывался.

— Это было что-то новенькое, — произносит он, дыша тяжелее обычного.

— Это было потрясающе, — я хватаю его за руку, чтобы поддержать — а может, чтобы самой не упасть. — Ты всё ещё можешь летать?

— Есть только один способ это выяснить, — он обхватывает меня за талию. — Держись крепче.

Мы срываемся вверх сквозь пробитый им пролом, сквозь этаж за этажом разрушений, мимо вопящего персонала, мимо искрящих проводов, сквозь хаос, который он обрушил на секретный комплекс «Глобал Динамикс». Я прижимаюсь лицом к его груди: ветер слишком резкий, обломки летят густо, и мне остаётся только верить, что он знает, куда ведёт нас и что делает.

Бетон. Металл. Ещё один этаж. Ещё. Стоны здания вокруг нас.

А потом…

Открытый воздух.

Мы вырываемся сквозь крышу в вихре гравия и рубероида, в ночное небо, в дождь, что по-прежнему льётся тихо и ровно. На миг мы просто зависаем там, над разрушенным зданием, и я вижу масштаб урона: столб разрушения пробил самое сердце комплекса, дым и пыль клубятся из этой дыры.

— Парагон, — внезапно произносит Нейт, склоняя голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу. Его руки крепче сжимаются вокруг меня. — Он уже в пути. Нужно убираться отсюда.

Я оглядываюсь, когда мы начинаем лететь. Вижу, как комплекс уменьшается под нами: охранники выбегают из аварийных выходов, на парковке приходят в движение машины. И из хаоса, вышагивая с механической поступью, появляется он — Парагон. Он смотрит на нас пустыми глазами.

Не бросается в погоню. Пока нет. Возможно, ему нужен новый приказ от Ван Вин или Марша, а получить сейчас он вряд ли сможет — не от них, во всяком случае. Он просто стоит под дождём, его шлем — тёмный ящик, — и я понимаю: он следит за тем, как мы уходим. Это напоминание о том, что грядет. О том, кого они пошлют за нами следом.

Потом нас поглощают облака, и он исчезает из виду.

Нейт несёт нас на северо-запад, над Гудзоном, над Манхэттеном, всё выше и выше, пока город не превращается в сверкающий ковёр далеко внизу. Воздух здесь холодный, разрежённый, и меня бьёт дрожь — от холода, от потрясения, от всего, что тело выдержало за последние часы. Он прижимает меня ближе, пытаясь поделиться теплом, которого, возможно, сам даже не чувствует.

— Куда мы летим? — спрашиваю я.

— Туда, где я смогу раздобыть для тебя тёплую одежду, — его голос звучит хрипло. — Куда-нибудь за пределы города.

— А потом куда? — у меня начинают стучать зубы.

— Туда, где они нас не найдут.

— Таких мест нет…

— Значит, будем двигаться, пока такое место не найдётся.

Мне хочется возразить. Хочется напомнить, что у «Глобал Динамикс» есть спутники, есть Парагон, есть ресурсы, которые нам и не снились. Что мы только что убили двоих самых влиятельных людей в компании, и обратной дороги нет, а на смену Маршу и Ван Вин уже готовы прийти другие.

Но я так устала. И впервые за много дней, несмотря ни на что, я чувствую нечто почти забытое — ощущение безопасности.

Наверное, это иллюзия. Теперь мы беглецы — раненые, объявленные в розыск, а против нас собирают целую армию.

Но руки Нейта крепко обнимают меня. Под моей щекой ровно бьётся его сердце. А когда я поднимаю взгляд — на его профиль на фоне звёзд, на человека, который остановился, выбрал меня, прорвался сквозь всех, кто пытался нас разлучить, — я знаю наверняка одно: он и правда супергерой.

— Эй, — тихо говорю я.

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Спасибо.

Его улыбка едва заметна, но в уголках глаз собираются морщинки.

— Пока не благодари, — отвечает он. — Мы ещё не выбрались.

— Да, — я тянусь вверх и дрожащими пальцами касаюсь его челюсти. Он чуть наклоняется навстречу этому прикосновению. — Но мы выбрались оттуда. Я жива. А ты снова ты, — мне удаётся улыбнуться — наверное, улыбка выходит жутковатой, учитывая, в каком состоянии моё лицо. — Этого пока достаточно.

Он ничего не отвечает. Но его объятия становятся крепче, и он уносит нас всё дальше в ночь.