ГЛАВА 45

АВАНГАРД

Её никак не перестаёт трясти.

Это уже не дрожь от адреналина, как раньше, — она другая, глубже. Всё её тело вибрирует, прижатое к моей груди, пока мы рассекаем облака, держа курс на север, а кожа там, где касается моей шеи, ледяная.

— Мия, — я немного снижаю высоту, опускаюсь ниже кромки облаков и вглядываюсь в темноту внизу, выискивая хоть какие-то огни. — Поговори со мной.

— Х-холодно, — выдавливает она сквозь стучащие зубы. — Ч-чертовски холодно.

Чёрт. Ну конечно. Мы на высоте десяти тысяч футов, на дворе ноябрь, она насквозь промокла от пота и крови, а я двадцать минут тащу её сквозь ледяной воздух — и даже не подумал. То, что холод не берёт меня, вовсе не значит, что он не берёт её.

Нужно срочно садиться.

Под нами раскинулись Катскиллс — тёмный ковёр леса, изредка прорезанный отблеском воды. Озёра. Летние домики. Такие места пустеют после Дня труда и не оживают снова до Дня поминовения. Идеально.

На третьем заходе я нахожу то, что нужно: большой летний дом поодаль от частного озера. Ни в одном окне нет света, на длинной гравийной подъездной дорожке — ни одной машины. Ближайший сосед — не меньше чем в полумиле, за густым лесом.

Я делаю круг, проверяя систему безопасности. На крыльце и возле гаража — камеры, их маленькие красные огоньки ровно мигают в темноте. Ничего сложного.

Приземляюсь на заднем дворе и осторожно опускаю Мию на деревянную террасу с видом на воду. Она покачивается, едва не падает, и я успеваю подхватить её за локоть.

— Стой здесь. Одну минуту.

Двигаюсь быстро: точечным импульсом гравитационного давления вывожу из строя каждую камеру — не разрушаю, просто сжигаю электронику. Мигающие огоньки гаснут один за другим. Потом — к задней двери; лёгкого толчка хватает, чтобы замок треснул.

Внутри пахнет пылью, кедром и старыми книгами. Дом тех самых «летних» людей — у них есть домик у озера, квартира в городе и, скорее всего, третий дом во Флориде на зиму.

Нахожу термостат и выкручиваю температуру на максимум, потом щёлкаю автоматом на щитке. Возвращаюсь на террасу: Мия стоит ровно там, где я её оставил, — сгорбившись, обхватив себя руками.

— Пойдём. — Я снова поднимаю её на руки — она не сопротивляется, и это тревожит меня сильнее всего. — Я отнесу тебя внутрь.

Вношу её прямо в ближайшую ванную. Всё вокруг в деревенском дереве и дорогой плитке. Усаживаю её на закрытую крышку унитаза и включаю душ, проверяю температуру, пока не начинает подниматься пар.

— Ты сможешь стоять?

Она кивает, но, когда пытается подняться, ноги подгибаются. Я успеваю поймать её до того, как она упадёт.

— Ладно. Ладно, меняем план. — Делаю глубокий вдох. — Я помогу тебе. Просто… скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Она смотрит на меня одним здоровым глазом — второй по-прежнему заплыл, сплошной сине-чёрный кошмар, — и на лице мелькает то ли доверие, то ли просто усталость, слишком глубокая для стеснения.

Снимаю с неё разорванную кофту как можно осторожнее, но она всё равно вздрагивает, когда ткань отлипает от засохшей крови. Её торс — словно карта насилия: синяки наслаиваются друг на друга, на рёбрах — отпечатки ботинок, на руках — следы пальцев. Я видел боевые ранения, которые выглядели лучше.

Теперь дрожат уже мои руки, к горлу подкатывает тошнота.

— Ох, дорогая, — хрипло выговариваю я, и миллион эмоций застревает в горле.

Остальное снимаю с холодной, почти механической точностью. Не позволяю себе смотреть, не позволяю думать ни о чём, кроме одного: ей нужно стать чистой, тёплой и быть в безопасности.

Помогаю ей зайти под душ; она облокачивается на плитку, позволяя горячей воде стекать по телу.

Сначала вода становится красной. Потом розовой. И наконец — прозрачной.

— Тут есть шампунь, — говорю я хрипло. — Какой-то дорогой, модный. Ты…

— Пожалуйста, сделай это сам.

Я тяжело сглатываю и киваю, хватаю шампунь, выдавливаю немного на ладони. Потом захожу прямо в душевую кабину, не снимая костюма, мне всё равно, что он промокнет, и начинаю очень осторожно втирать средство ей в волосы. Она тихо шипит от боли, и я замираю, но она бормочет, чтобы я продолжал, — и я продолжаю. Всё это время в груди такая тяжесть, будто чья-то рука сжимает сердце: это женщина, которую я люблю, — сейчас даже сильнее, чем прежде, — и каждый её болезненный вздох напоминает, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Дышать становится невыносимо тяжело.

— Кондиционер нужно? — выдавливаю я, когда снова подвожу её под струю воды и аккуратно смываю шампунь. — Волосы немного спутались.

— Лей побольше, — отвечает она. — «Спутались» — это мягко сказано.

Она не ошибается. Хоть большая часть крови, грязи и всего остального уже смылась и кружится в сливе вместе с кровью, въевшейся в мой костюм, её волосы — настоящее гнездо. Я выдавливаю кондиционер, начинаю распределять его по прядям, действую как можно бережнее, не тороплюсь.

— Мия… — тихо произношу я, пробираясь к кончикам волос.

Она издаёт какой-то тихий звук в ответ. Когда я не продолжаю, она спрашивает:

— Да?

Мне хочется сказать ей так много, но все эти чувства мечутся в груди, неукрощённые и опасные. Я даже не знаю, как облечь их в слова, как разобрать на части и выложить перед ней. Эта женщина такая сильная, такая яростная — и такая израненная, что это ломает меня по кусочкам. Я люблю её. Правда, чертовски люблю, и эти чувства так сильны, так неудержимы, что готовы вырваться наружу. Мне хочется всё ей сказать, а потом…

Ну, что хорошего это даст нам? Сделает ли это лучше мне? Ей? Или только усугубит её состояние? Потому что если у неё и были ко мне какие-то чувства, если вообще были, они исчезли в тот миг, когда я сбросил её с крыши.

А ещё есть этот голос.

Проклятый голос никуда не делся. Сейчас он тише, почти шёпот, но он всё ещё здесь. Не приказывает, не давит — просто… присутствует. Как заноза, засевшая там, куда не дотянуться, и напоминающая о своём существовании.

Я думал, что, уничтожив пульт, избавлюсь от него. Ошибался. Думал, что Джулия поддерживала этот голос. Ошибался.

Джулия. Я знаю, что её убила Мия. Ей не нужно было мне говорить — я и так знаю. Поцеловала ли она её своими ядовитыми губами, воспользовалась ли чем-то ещё из своего арсенала или просто задушила — потому что в глубине души Мия прирождённая убийца, — но Джулия мертва.

Мне следовало бы что-то почувствовать по этому поводу. Облегчение, может быть. Или торжество. Женщина, которая десять лет управляла мной, манипулировала, использовала как свою личную боевую собаку, — она мертва. Мне бы праздновать.

Но я чувствую лишь странную пустоту.

Джулия была монстром. Я это прекрасно знаю. Она мучила Мию, приказала мне убить Кала, обращалась со мной как с вещью, а не как с человеком. Но она же была единственной постоянной величиной в моей жизни с тех пор, как умерла Эмма. Она была рядом, когда я просыпался в смятении и ужасе после того, что с нами сделали. Она помогала мне справляться с кошмарами, провалами в памяти, с минутами, когда я не понимал, что реально, а что нет. Она говорила, что я особенный. Важный. Необходимый.

Говорила, что я — её.

А теперь она лежит мёртвая на полу того комплекса, убитая женщиной, которую я выбрал вместо неё.

Я знаю, что Мия поступила правильно, что иного выбора не было, что Джулия никогда не выпустила бы нас живыми, что в конце концов она бы уничтожила меня, если бы не смогла заполучить так, как хотела. Но от этого всё не становится проще. Наоборот, всё только усложняется.

— Нейт? — тихо зовёт Мия. — Думаю, можно смывать.

Я смотрю на свои руки, которые снова и снова втирали кондиционер в её волосы, будто не могли остановиться.

— Конечно, — отвечаю я, резко возвращаясь в реальность и отпихивая клубок противоречивых чувств куда подальше. Подвожу её под струю, смываю средство, а когда она выходит из душа, я снимаю с себя остатки костюма. Мия скромно отводит взгляд, закутывается в полотенце и выходит из ванной, чтобы дать мне уединение. И мысль о том, что теперь мы, возможно, стали друг для друга чужими, ложится на душу пятном, которое не смыть никаким мылом и никакой горячей водой.

У хозяев этого коттеджа отличная аптечка первой помощи.

Выйдя из душа и обернув полотенце вокруг бёдер, я нахожу под раковиной полный набор — бинты, антисептик, пластыри-бабочки, даже несколько рецептурных обезболивающих, срок годности которых истёк два года назад, но сейчас сойдёт и это.

Мия сидит на краю огромной кровати в главной спальне, завернувшись в халат, который ей велик; с мокрых волос капает, капли стекают на воротник. Она выглядит сломленной. И в каком-то смысле трудно совместить этот образ с тем, как она пробивала себе путь из комплекса. Мне не так уж сложно уложить группу тренированных охранников, но она делала это снова и снова, превозмогая боль, которую я и представить себе не могу.

— Будет щипать, — предупреждаю я, промакивая антисептиком самые глубокие порезы.

Она вздрагивает.

— Не надо предупреждать.

— Точно. Прости. Просто…

— Хватит извиняться и просто приведи меня в порядок, — говорит она с лёгкой улыбкой.

И я пытаюсь её привести в порядок. Очищаю каждую рану, какую нахожу, стягиваю те, что нужно стянуть, бинтую те, что требуют бинта. Хуже всего с запястьями — они содраны до мяса там, где наручники вгрызлись в кожу; я аккуратно обматываю их чистой марлей, стараясь не думать о том, как эти раны появились.

Стараясь не слышать в своём воображении её крики.

— Сколько раз ты уже это для меня делал, — тихо произносит она, когда я приклеиваю последнюю повязку.

Я замираю на миг, потом продолжаю. Чувство вины сжимает сердце: в последний раз я приводил её в порядок, когда держал в плену в своём пентхаусе.

— Прости.

— Опять извиняешься. Не надо. Это полезный навык. Рада, что смогла дать тебе повод его попрактиковать.

Я качаю головой.

— Мне не нужна практика. Некоторые вещи не забываются. Я много чего делал на войне. Латал ребят прямо в бою, вроде как был полевым медиком. Знаешь, было даже хорошо — помогать, а не… — я откидываюсь назад, оглядывая свою работу. — Тебе нужно поесть. И принять вот это, — высыпаю ей на ладонь две таблетки просроченного обезболивающего. Она без раздумий проглатывает их.

Потом я откидываю покрывало — в воздух взлетает пыль от долгого простоя, — и заставляю её забраться под одеяло. К счастью, она слушается, хотя, возможно, просто слишком слаба, чтобы язвить.

Мой костюм высохнет быстро — он для этого и сделан, — а пока я нахожу в доме ещё один халат и надеваю его, затем иду на кухню поискать что-нибудь для Мии.

Кухня оказывается отлично укомплектована непортящимися продуктами: консервированный суп, крекеры, арахисовая паста — всё то, что спокойно переживёт зиму в пустом доме. Я разогреваю суп и приношу ей в постель. Она ест медленно, механически, будто забыла, как ощущать вкус.

— Нам нельзя задерживаться надолго, — говорит она между ложками. — Они будут нас искать.

— Мы можем задержаться ровно настолько, чтобы ты успела прийти в себя.

— Мне не нужно…

— Несколько дней. Неделю. Столько, сколько понадобится, чтобы ты могла ходить и не падать. — Я забираю у неё пустую миску. — А потом будем думать, что делать дальше.

— Если ты вдруг забыл, я вполне неплохо справлялась со всеми этими охранниками.

— Помню. И это чертовски сильно на тебе сказалось.

Кажется, она хочет продолжить спор, но побеждает усталость. Её здоровый глаз уже слипается, тело клонится вбок, к подушкам.

— А теперь поспи, — говорю я. — До рассвета ещё несколько часов. Я посторожу. Думаю, сейчас тут безопасно, но расслабляться не собираюсь.

— Куда ты? — её глаза распахиваются.

— Просто в другую комнату. Там есть кровать, но я всё равно не буду спать, я…

— Нет, — её рука находит моё запястье; пальцы всё ещё холодные, даже после горячего душа. — Останься. Пожалуйста.

Я не колеблюсь ни секунды.

— Хорошо, — я устраиваюсь рядом с ней на кровати, поверх покрывала. — Я здесь.

Она засыпает за считаные секунды и начинает громко, размеренно похрапывать. Этот звук успокаивает, на мгновение заставляя забыть, в какой чёртовой передряге мы оказались.

Я лежу без сна, уставившись в потолок, и ломаю голову, куда нам теперь податься, когда на запястье вибрирует часы.

Всё тело мгновенно каменеет. Бросаю взгляд на экран, почти ожидая увидеть имя Джулии, но номер неизвестный.

Стараясь не разбудить Мию, я осторожно выскальзываю из кровати и отхожу в коридор, прежде чем ответить.

— Алло? — шепчу я.

— Господи, Нейт.

Дэнни! Чёрт, как же я рад его слышать.

Его голос звучит тихо, натянуто, когда он продолжает:

— Где тебя носит? Что вообще происходит?

С чего, блять, начать?

— Что ты вообще знаешь?

— Достаточно. Мне пришло оповещение о нарушении периметра на объекте «Глобал» в Джерси. Пытались до тебя достучаться, но ответа не было. Вообще никак не могли выйти на связь. Будто линию намертво заклинило.

Заклинило. Должно быть, это сделала Джулия, как только я вошёл в комплекс, — чтобы никто, никакая аварийная команда, не смогла отвлечь меня от того, что она от меня хотела. От убийства Мии.

— Я тоже до тебя не мог дозвониться, — продолжает Дэнни. — Заехал к тебе в пентхаус — тебя там не было. Думал, может, что-то случилось, ну, с тем парнем, чьё тело я… убрал. Думал, ты влип в неприятности. Потом позвонил знакомому из службы безопасности, чтобы разузнать побольше, и он сказал, что тревога из-за того, что Конрад Марш мёртв.

Я тяжело сглатываю.

— Они знают, как он погиб?

Он делает паузу.

— Не особо. Но, слушай, он буквально в клочья. Будто какой-то чудовищный зверь разорвал его на куски, — ещё одна пауза. — Слушай, мне просто нужно знать, что с тобой всё в порядке.

— Со мной всё нормально. А что насчёт Джулии? Нашли её… она мертва?

— Про Ван Вин ничего не говорили, — отвечает он, и у меня замирает дыхание. Наверное, сообщать сотрудникам, что погибли и генеральный директор, и технический директор, — это уже перебор. Для фондового рынка это был бы сокрушительный удар: «Глобал Динамикс» погрузилась бы в хаос, который тут же перекинулся бы на весь мир.

— Нейт, — говорит Дэнни, — я должен спросить… во что ты вляпался?

— Линия безопасная?

— У меня одноразовый телефон, если ты об этом. Я понимал, какой звонок делаю.

— Хорошо, — говорю я. Затем глубоко втягиваю воздух и выкладываю ему всё — с того самого момента, как мне позвонила Джулия.

— Боже… — выдыхает Дэнни спустя мгновение. — Нейт, я…

Я морщусь.

— Теперь жалеешь, что позвонил, да?

— Ещё бы! — почти выкрикивает он. — Мог бы ещё хоть пару часов пожить в счастливом неведении. Чёрт, босс. И как мы теперь будем тебя вытаскивать?

Печально усмехаюсь.

— Мило с твоей стороны думать, что ты можешь чем-то помочь. Но боюсь, мне придётся разбираться с этим самому. Не хочу втягивать тебя, да и тебе точно больше не нужно называть меня боссом.

— Ни за что. Ты самый сильный человек на свете, а теперь, когда я знаю, что ты сделал с Конрадом Маршем, ты по-прежнему мой босс, и я буду вести себя как примерный подчинённый. Скажи, что я могу сделать, — я на всё готов, чтобы помочь тебе и твоей шпионке.

— Для начала постарайся никому не упоминать, что она работает на британскую разведку.

— Да, да, да. Не буду. Но послушай, есть одна вещь, которую тебе нужно сделать прямо сейчас. Эти часы, на которые я звоню, — тебе придётся их уничтожить. Ты же понимаешь, по ним тебя могут отследить. Знаю, что теперь, когда Марш и Ван Вин мертвы, некому дёргать за ниточки и отдавать приказы. Но не обольщайся: уже завтра кто-нибудь займёт их место, узнает правду и начнёт тебя искать.

Я опускаю взгляд на устройство у себя на запястье. Столько лет моей жизни связано с этой маленькой штукой. Брифинги перед миссиями. Отчёты о выполнении. Спокойный, властный голос Джулии, диктующий, куда идти и что делать.

— Если я уничтожу их, у меня не останется способа ни с кем связаться.

— Зато у тебя будет способ связаться со мной. — Дэнни быстро надиктовывает номер. — Запомни его. Впечатай в мозг. Когда окажешься в безопасном месте — по-настоящему безопасном, — достань новый телефон и позвони по этому номеру. Тогда я сделаю всё, что смогу, отсюда. А пока буду делать вид, что ни о чём не знаю, а вы держитесь подальше, лучше вообще уберитесь в другую страну, если получится. На сегодня никто не спрашивает, где Авангард, а смерть Марша пытаются выставить несчастным случаем. Любые реальные сведения о том, что произошло, держат в секрете. Но это только пока. В любую минуту правда может всплыть.

— Ладно, — говорю я. — Сделаю.

— Береги себя, Нейт. И не забывай, кто ты на самом деле.

Связь обрывается.

Я стою в коридоре, долго смотрю на часы. Потом выхожу в ночь, на террасу — она слегка покачивается под моим весом, — и сжимаю часы в кулаке. Металл стонет, сминается, экран трескается. Я давлю и давлю, пока от них не остаются одни осколки.

Швыряю их в тёмную гладь озера.

Когда я возвращаюсь в дом, Мия всё ещё спит. Тихо сажусь на кровать рядом с ней, снова уставившись в потолок, и долго не могу уснуть.

ГЛАВА 46

АВАНГАРД

Утром я рассказываю Мие о звонке Дэнни.

Мы на кухне: Мия в халате сидит за столом, а я варю кофе. Где-то на фоне гудит стиральная машина — в ней крутятся её грязные вещи. Мой костюм «Авангарда» уже высох, но я порылся в шкафах и нашёл джинсы — чуть коротковатые и тесноватые, зато удобные, — и кремовый вязаный свитер рыбацкого кроя: рукава доходят только до середины предплечий. Не хочу надевать форму, если в этом нет крайней необходимости.

Мия слушает, не перебивая; лицо у неё бледное, измождённое. Когда я заканчиваю, она какое-то время молчит.

— А если Джулия жива? — наконец произносит она.

Я пожимаю плечами.

— Я бы на это не рассчитывал. Думаю, если бы в компании узнали, что она мертва, всё бы рухнуло. Скорее всего, эту информацию держат под грифом «секретно».

— Тогда кто теперь всем заправляет?

— Не знаю.

Она морщится — хоть видно, что даже это движение даётся ей с болью.

— Как ты можешь не знать? Ты же столько лет проработал в этой компании.

— Я знаю только Марша, Джулию да ещё пару человек, которые не особо важны. Ты их знаешь: пиарщики, специалисты по спецификациям, айтишники, другие доктора. Но ни у кого из них нет такой власти, как у тех двоих. Чёрт, я всего один раз встречался с Элроном Мастерсом. Наверняка он сейчас будет назначать кого-то на руководящую роль, но понятия не имею, кто это может быть. Честно.

Произнося это, я невольно вспоминаю свои сны — обрывки видений: доктор с усами, тот самый, который говорил, что ему жаль, пока я лежал на операционном столе. До сих пор не знаю, кто он такой, но уже не верю, что это просто плод моего воображения, как хотела заставить меня думать Джулия.

Сколько лжи она от меня скрывала?

Что ещё я не знаю?

— К тому же, — добавляю я, делая глоток кофе, — ты сама сказала, что она мертва.

Кофе отвратительный, да ещё и без сливок, но сойдёт.

Мия отпивает свой чёрный кофе и кривится.

— Сказала. Я поцеловала её, и реакция началась почти сразу, а потом она рухнула. От этого умирают за четыре минуты, — она бросает взгляд на моё лицо. — Прости. Я знаю… знаю, что она…

— Тебе не за что извиняться, — говорю я. — Ты сделала то, что должна была. И если ты говоришь, что твой поцелуй смертелен, я тебе верю. Джулия Ван Вин мертва, а значит, у нас есть немного времени, чтобы решить, что делать дальше. Но первым делом, думаю, стоит посмотреть, что они говорят публике.

В гостиной находим телевизор — старый плоский экран, покрытый пылью от долгого простоя, — и я включаю новости. Мия сворачивается клубочком на диване. Мы смотрим часами: сначала Global Prime — собственный канал «Глобал Динамикс», потом разные другие сети, даже, скрипя зубами, на пару минут включаем консервативные каналы, затем переключаемся на местные, потом на Al Jazeera, CBC, BBC.

Ничего про «Глобал Динамикс», кроме редких заметок о новых технологиях. Ни слова о Марше или Ван Вин. Ни намёка на нарушение безопасности на объекте в Нью-Джерси. Даже про «Авангарда» ничего нет — хотя, наверное, я в последнее время и не был особо интересен журналистам.

— Они всё замалчивают, — говорит Мия.

— Пока. Вечно скрывать это не получится. Мёртвые тела рано или поздно всплывают.

Но к вечеру по-прежнему ничего. Мы ужинаем перед телевизором — опять консервированный суп, крекеры, остатки коробки с зачерствевшими хлопьями, — и смотрим, как одни и те же сюжеты идут по кругу. Поздний ураган во Флориде. Политические скандалы в Вашингтоне. Светские сплетни, которые кажутся чем-то из другой вселенной.

Ни слова о нас.

Около полуночи Мия засыпает на диване. Я отношу её в кровать и ложусь рядом, не прикасаясь к ней, и слушаю, как голос в голове шепчет слова, которые я не могу разобрать.

На следующее утро об этом кричат повсюду.

«Срочные новости этого часа: Конрад Марш, генеральный директор технологического конгломерата «Глобал Динамикс», найден мёртвым на территории одного из объектов компании в Нью-Джерси. Подробности пока скудные, но, по данным источников, тело Марша было обнаружено ранним утром вчерашнего дня. Власти рассматривают его смерть как несчастный случай.»

Я прибавляю громкость. Мия садится рядом, не сводя глаз с экрана.

«…официального заявления от «Глобал Динамикс» пока не поступало, однако акции компании резко упали на предторговой сессии. Марш, возглавивший оборонного гиганта в 2032 году, был противоречивой фигурой, известной своими тесными связями с предыдущей администрацией…»

— Тебя не упоминают, — тихо говорит Мия.

Она права. Репортаж идёт ещё минут пять — биография Марша, его бизнес-дела, предположения о том, кто может стать его преемником, причём все имена мне незнакомы, — но ни слова об «Авангарде». Ни слова о нападении на объект, о том, что смерть выглядит подозрительной, или хотя бы о том, какого рода это был несчастный случай. Ни слова о розыске.

И ни слова о Джулии.

— Они понимают, что теряют контроль, — Мия плотнее натягивает одеяло на плечи. — Если они объявят, что Марша убили и это был не несчастный случай, акции рухнут ещё ниже. Если сообщат, что Джулия тоже мертва, компания может просто развалиться. А если скажут то, что на самом деле хотят сказать, — что «Авангард» вышел из-под контроля, убил генерального директора и технического директора и сбежал с британским агентом, — это будет полный крах. Обвал фондового рынка, расследования в Конгрессе, все задают вопросы, на которые они не хотят отвечать. Но если это просто трагическая гибель, корпоративная тайна… — Она пожимает плечами. — Они могут разобраться с этим внутри. Выследить нас тихо.

А значит, совсем скоро нам придётся бежать.

Но бежать мы не можем, пока не знаем, куда.

Зима всё-таки пришла.

Просыпаюсь на следующее утро и вижу, что мир преобразился из-за снега — всего лишь лёгкая пороша, едва ли в дюйм толщиной, но её хватает, чтобы укутать в белое террасу, причал и деревья вдоль озера. Осенняя листва и без того была потрясающей — вся в красных, золотых и глубоких тёмно-оранжевых тонах, — а теперь она словно припорошена инеем, будто с картины.

Мия всё ещё спит рядом со мной. За эти дни у нас выработался свой ритм: она в кровати, я рядом, но не касаюсь её, сохраняю аккуратную дистанцию даже во сне. Каждое утро я просыпаюсь первым и несколько минут просто смотрю, как она дышит, прежде чем встать и сварить кофе. «Однажды стал сталкером — сталкер навсегда».

Это какое-то домашнее спокойствие, и от него становится не по себе. Будто мы играем в семью в чужой жизни. Да мы и правда в чужом доме. Собственно, в доме Томпсонов — судя по письмам, адресованным им. Надо будет сделать для них что-нибудь хорошее, когда уйдём, — как-то поблагодарить за то, что позволили пожить в их доме. Правда, ума не приложу, что именно. Денег у меня больше, чем я знаю, куда деть, но без тех часов, чтобы оплачивать покупки, я почти что нищий.

Придётся пойти в банк — без удостоверения личности, просто опираясь на то, что я, чёрт возьми, Авангард, — и снять столько наличных, сколько получится. Обычно я бы такого не делал. Почти никто уже не пользуется наличными, и это будет выглядеть подозрительно. Это напоминает мне о системном коллапсе, с которого начался Тёмный Десятилетие, когда доллар рухнул и наличные стали бесполезны.

Это рискованно: попадёт в новости, «Глобал» тут же узнает, где я. Но если провернуть это прямо перед тем, как мы уедем…

Мия шевелится, переворачивается и моргает, глядя на меня. Отёк вокруг глаза заметно спал, хотя синяк теперь расцвёл впечатляющим жёлто-зелёным узором.

— Доброе утро, солнышко, — говорю я. — У меня для тебя есть кофе.

Она осторожно садится и смотрит мимо меня, в окно.

— Идёт снег, — радостно произносит она.

— Не сильно. К полудню, скорее всего, растает.

— Ну, а я, например, обожаю снег. В Лондоне его вечно не хватает, — она потягивается, слегка морщится — рёбра всё ещё ноют, и будут ныть ещё неделями, — а потом замирает, заметив выражение моего лица. — Что не так?

— Ничего.

Она смотрит на меня с шоком.

— Ты не любишь снег?

Я криво усмехаюсь.

— Поймала.

— Ну-ка, выкладывай.

Я тяжело выдыхаю.

— Просто думаю, что делать дальше. У меня нет наличных, и у тебя, насколько я понимаю, тоже.

— Ага, головорезы Джулии прихватили мою сумку со всем содержимым, — фыркает она, кривя губы в презрительной усмешке.

— А у меня нет часов. Нам нужны деньги, чтобы выжить, а деньги у меня есть. Думаю, если я слетаю в ближайший город и сниму наличные в банке…

— Нет, — отрезает она, и в глазах вспыхивает огонь. — Слишком рискованно.

— Знаю. Но придётся. Я сделаю это прямо перед отъездом, — замолкаю, покусываю губы, размышляя. — Правда, мы до сих пор не знаем, куда, чёрт возьми, едем. Ты можешь спрятаться где угодно, а вот я?

— На этот счёт, — говорит она, поудобнее устраиваясь на кровати, отчего огромная футболка, в которой она спит (подарок от Томпсонов), сползает с одного плеча. Не знаю, что там такого в её плечах, но от этого вида внутри будто вспыхивает острая вспышка желания.

Она ловит мой взгляд, устремлённый на её плечо, а я даже не пытаюсь сделать вид, что смотрел куда-то ещё.

Она прочищает горло, и я поднимаю глаза к её лицу.

— Кажется, я знаю, куда мы можем отправиться.

— Куда? В Лондон? Знаешь, вопреки всему, в твоей стране ко мне на самом деле неплохо относятся.

Она приподнимает бровь.

— Ты это судишь по приёму на гала-вечере у принца Джорджа?

— Ага. Все будто бы меня обожали. Кроме тебя.

Я произнёс это легко, шутливо, но её лицо вдруг тускнеет, и она опускает взгляд, разглаживая руками покрывало.

— Ну, рассказывай, — тороплюсь я, не давая неловкости затянуться. — Куда мы можем поехать?

Она подтягивает колени к груди и обнимает их. В этой позе она кажется совсем юной. Хрупкой.

— К моему отцу, — осторожно говорит она. — Ты знаешь, он учёный. А чего ты не знаешь — раньше он работал на МИ-6.

Значит, это у них семейное.

— После того как погибли мама и брат, он увёз нас из Лондона. Убежал от горя. Перевёз нас на крошечный частный остров в Британской Колумбии, в Канаде, недалеко от границы с Вашингтоном. Он до сих пор там. Руководит исследовательским центром. Ты слышал про фонд «Мадрона»?

Я качаю головой.

— Неважно. Он ведёт работу почти в одиночку — только он и пара ассистентов. Это идеальное место, чтобы спрятаться, хотя бы на время, чтобы всё обдумать, разобраться, что к чему. Плюс мы будем в другой стране. Отец живёт в такой глуши, что ты сможешь прилететь туда незаметно. А если «Глобал» всё-таки выяснит, куда ты направился, и пойдёт по следу… ну, между ними и нами будет Канадская Стена.

— Ты можешь доверять отцу? — спрашиваю я.

— Думаю, да, — отвечает она. — Это я выбрала не поддерживать связь, но я знаю, что он нас примет.

— И ты готова поставить на эту уверенность всё?

Она обдумывает вопрос, покусывая губу. Потом кивает и смотрит на меня твёрдо:

— Да. Готова. Он поможет. Он мне должен.

Мне хочется спросить, что она имеет в виду, но если они не общаются, значит, между ними что-то произошло. Остаётся только надеяться, что сейчас её интуиция работает чётко, а не затуманена эмоциями.

— Ладно. Тогда завтра я заберу деньги — прямо перед закрытием банка. А потом уедем.

— Похоже, у нас наконец есть план, — говорит она, но лицо её становится ещё серьёзнее. — А что с голосом?

Я замираю, не находя слов.

— Вчера ночью, когда ты наконец уснул, мне казалось, будто ты разговариваешь с этим голосом во сне, — продолжает она.

Чувствую, как щёки заливает жар. Ненавижу, что она это слышала, ненавижу, что голос добирается до меня даже во сне.

— Он всё ещё здесь, но тихий. Не отдаёт приказов, просто… напоминает, что существует. Что бы это ни было.

— Что ж, есть шанс, что отец сможет с этим разобраться.

— Ты говорила, он учёный, а не чудотворец.

По её лицу пробегает мрачная тень.

— О, ты бы удивился, узнав, на что он способен. — Она встаёт с кровати. — Пора пить кофе, — бросает она и уходит, оставляя меня гадать, не совершаем ли мы сейчас огромную ошибку.

На следующее утро — наше последнее утро здесь — Мия просыпается раньше меня. Я нахожу её на террасе: она стоит, закутавшись в шерстяное одеяло, и смотрит, как над озером снова кружится снег.

— Красиво, — говорит она, не оборачиваясь.

— Согласен, — соглашаюсь я, но смотрю на неё. Снежинки путаются в её волосах, тают на щеках. Синяки уже побледнели до едва заметных теней, и в этом свете, с лицом, поднятым к раскрывающемуся небу, она кажется почти умиротворённой. Я подхожу и встаю рядом, так близко, что наши плечи почти соприкасаются.

— Спасибо, — тихо говорит она. — За то, что заботился обо мне всю эту неделю.

— Мне больше ничего и не хотелось бы делать, — отвечаю я, и желание взять её за руку, просто держать, просто чувствовать, так сильно, что мне почти приходится отступить. — Если весь остаток жизни будет таким — только ты и я, у озера, в снегу… я сойду в могилу счастливым человеком.

Она поворачивается ко мне, её глаза большие, влажные. Мы так близко, что я вижу снежинки, запутавшиеся в её ресницах, чувствую тепло её дыхания в холодном воздухе.

Боже, как я хочу её. Боже, как я люблю её.

Не знаю, кто двинулся первым. Может, никто — может, мы просто дрейфуем друг к другу, как гравитация, как что-то неизбежное. Её лицо приподнимается к моему, я наклоняюсь, и в одном идеально застывшем мгновении мы почти у цели, почти касаемся друг друга, достаточно близко, чтобы ощутить призрачное ощущение её губ…

А потом она отстраняется.

— Мне жаль, — шепчет она, отводя лицо.

— Мне тоже, — говорю я, и это правда.

Мы стоим в снегу, не касаясь друг друга; почти-поцелуй повис между нами, как обещание или угроза.

— Нам пора внутрь, — наконец говорю я, прочищая горло. — Холодно, и мне нужно поставить кофе. Пожалуйста, скажи, что у твоего отца есть хорошие зёрна, потому что как бы я ни любил быть здесь и играть с тобой в счастливую парочку в домике у озера, не хочу больше пить эту кислятину.

Она смеётся, и этого достаточно, чтобы всё между нами вернулось в норму — в какую бы то ни было норму.

Тем днём мы стираем и убираем на место одежду Томпсонов, которая так хорошо нам послужила за эту неделю, и переодеваемся в свою чистую. У Мии только брюки, ботинки и рубашка, так что приходится позаимствовать свитер и пуховик из их шкафа. Когда вернусь за ней после банка, обязательно оставлю деньги.

Потом мы отмываем и приводим в порядок весь дом, и к тому моменту, когда заканчиваем, мне уже пора в банк.

— Ты хоть знаешь, где ближайший банк? — спрашивает Мия, сидя на крыльце, пока я спускаюсь в раскисший от снега двор. — Ты вообще знаешь, рядом с каким городом мы находимся?

— Нихрена не знаю, но мигом разберусь, — отвечаю я. — Полечу невидимым, пронесусь над ближайшим городком, засеку банк. Найду безопасное место, чтобы стать видимым, и зайду внутрь. Если повезёт, управлюсь в два счёта.

— Будь осторожен, — говорит она.

— Как всегда.

Она бросает на меня взгляд, ясно говорящий, что мы оба знаем: это чушь.

Я становлюсь невидимым и взмываю в воздух, держа курс на юг — в сторону того, что, на удачу, окажется цивилизацией.

Городок называется Финикия.

Замечаю его примерно с двух тысяч футов: главная улица, универсальный магазин, закусочная, а вон он, на самом углу, — банк. Маленькая Америка в полном комплекте, включая магазин скобяных товаров, где уже вывесили рождественские украшения.

Приземляюсь в переулке за закусочной, становлюсь видимым и спокойно, как обычный человек, огибаю здание и захожу в банк. На двери табличка: закрытие в пять. Сейчас 4:47.

Внутри от силы шесть человек. Старик у стойки, мама с двумя детьми в очереди, пара служащих за стеклом. Первым меня замечает охранник у двери, и у него округляются глаза.

— Ни хрена себе, — говорит он. — Вы… вы Авангард.

Ну всё, про скрытность можно забыть.

Мама оборачивается. Дети оборачиваются. Старик у стойки оборачивается. Через тридцать секунд я окружён людьми, которые хотят пожать мне руку, говорят, что друзья ни за что не поверят, и спрашивают, что меня занесло в Финикию из всех мест на свете.

— Просто проездом, — говорю я, натянув улыбку, отработанную для пресс-мероприятий. — Хотел побыть наедине сам с собой.

— Можно фото? — женщина уже достаёт телефон. — Мой муж вас обожает.

— Конечно. Без проблем.

Позирую для трёх снимков. Подписываю бумажку, которую кто-то сует мне под нос. Пожимаю ещё руки. Всё это время слежу, как стрелки часов на стене подбираются к пяти, а кассирша за стойкой — женщина лет пятидесяти в очках на цепочке и с выражением лица, будто она повидала всё на свете, — ни с места не сдвинулась.

Наконец я высвобождаюсь из толпы и подхожу к окошку.

— Здравствуйте. Мне нужно снять наличные.

Она смотрит на меня поверх очков.

— Карта или номер счёта?

— Ни того ни другого при себе нет.

— Удостоверение личности?

— Тоже нет, — я одариваю её смущённой улыбкой в надежде растопить лёд.

Выражение её лица не меняется.

— Сэр, я не могу оформить выдачу наличных без удостоверения личности или данных счёта.

— Понимаю, но… — показываю на своё лицо. — Вы что, не узнаёте эту физиономию? Это же я. Авангард. Я был на обложке Time Magazine. Дважды.

— Я не читаю Time Magazine.

Господи Иисусе.

— Послушайте, мне просто нужны наличные. Какой у вас дневной лимит на снятие? — никогда в жизни не чувствовал себя более обычным гражданским.

— Десять тысяч долларов. Но транзакция на такую сумму наличными без идентификации будет отмечена в нашей системе. Мне нужно будет подать отчёт о подозрительной активности, что означает…

— Отчёт о подозрительной активности. Для меня. Для Авангарда. Для супергероя Америки? — я внутренне содрогаюсь, произнося всё это.

— Для кого угодно, сэр. Таковы правила.

И тут голос приходит ниоткуда.

«Возьми деньги. Убей её. Она у тебя на пути. Убей её и возьми, что тебе нужно.»

Руки леденеют. Чувствую, как стискивается челюсть, как пальцы скрючиваются на стойке. Кассирша продолжает что-то говорить про федеральные предписания и банковскую политику, но я едва слышу её сквозь треск, нарастающий в черепе.

«Сделай это. Захвати весь банк. Ты уложишь их всех за секунды. Выбей камеры. Никаких свидетелей. Никаких проблем».

— Сэр? С вами всё в порядке?

Я вцепился в стойку так, что дерево под пальцами грозит продавиться. Заставляю себя разжать хватку. Заставляю себя дышать.

— Нормально, — выдавливаю. — Всё нормально. Просто… дайте секунду.

«Убей её. Убей их всех. Возьми, что нужно, и уходи».

— Тут какая-то проблема?

Новый голос. Я оборачиваюсь: ко мне выходит мужчина в костюме чуть элегантнее, чем у остальных служащих, — директор, наверное. Лет сорок, с залысинами, и смотрит он на меня так, будто перед ним и знаменитость, и потенциальный пиар-катаклизм одновременно.

— Мистер Авангард, сэр, я Том Хендрикс, управляющий филиалом. Могу чем-то вам помочь?

— Мне нужно снять деньги. Десять тысяч. У меня с собой нет ни удостоверения, ни карты. Извините, — я снова одариваю его мягкой, виноватой улыбкой.

Кассирша открывает рот, чтобы возразить, но Хендрикс поднимает руку.

— Никаких проблем, — спокойно произносит он. — Мы можем подтвердить вашу личность иными способами. Распознавание лица, биометрия — у нас есть ваше досье по программе «Гражданские герои». Линда, оформите снятие средств, пожалуйста.

Линда выглядит так, будто готова испепелить нас обоих взглядом.

Через пять минут я выхожу из банка с десятью тысячами долларов в коричневом конверте. Голос в голове наконец стих, а руки всё ещё слегка дрожат, когда я машу на прощание охраннику.

Снова нахожу тот переулок. Становлюсь невидимым. И мчусь обратно к домику у озера так быстро, как только могу.

Мия всё ещё ждёт на крыльце. На голове у неё чёрная балаклава, свёрнутая как шапка.

— Были проблемы?

— Никаких, — вру я. — Деньги достал.

Захожу внутрь и отсчитываю из конверта восемьсот долларов — этого с лихвой хватит на еду и одежду, но Томпсоны заслужили благодарность за то, что целую неделю, сами того не зная, укрывали двух беглецов. Оставляю купюры на кухонном столе вместе с запиской, на которой просто написано: «Спасибо».

Когда выхожу обратно, Мия уже натянула балаклаву на лицо. Видны только её глаза — тёмные, насторожённые.

— Ну как я выгляжу? — спрашивает она.

— Как будто собралась грабить банк. Надо было взять тебя с собой — может, удалось бы снять побольше.

— Очень смешно.

— Я знаю.

Становлюсь невидимым и подхватываю её — одной рукой под колени, другой за спину. Она обнимает меня за шею, и даже сквозь куртку, свитер и все эти слои одежды я чувствую её тепло.

— Готова? — спрашиваю.

Она глубоко вдыхает и кивает.

— Готова.

Мы взмываем в темноту, держа курс на запад.

ГЛАВА 47

МИЯ

Я замечаю остров Морсби раньше, чем Нейт.

Он вырастает из чёрной воды, словно воспоминание, от которого я годами пыталась убежать, — тёмные дугласовы пихты, скалистые берега, слабый отсвет огней комплекса сквозь деревья. Шесть часов полёта сквозь ночь, уткнувшись лицом в грудь Нейта, чтобы спрятаться от ветра, потом десять минут кружения над архипелагом островов, пока я не выхватила его среди остальных. И вот мы здесь.

Дом. Если это вообще можно так назвать.

— Это он? — спрашивает Нейт, и его голос пробивается сквозь свист ветра, пока мы снижаемся.

— Он самый.

Он закладывает вираж влево, обходя остров на расстоянии. Сквозь просветы в лесу я вижу главный комплекс — низкие бетонные здания, пару коттеджей, вертолётную площадку, ограждение периметра с незаметными датчиками, причал. То самое место, где я в точности узнала, кем являюсь — и какой ценой это обойдётся моей жизни.

Здесь работает мой отец. Работает почти двадцать лет, с тех самых пор, как собрал то, что осталось от нашей семьи, и пересёк океан.

— Где садиться? — спрашивает Нейт.

— На северной стороне есть причал. Рядом — жильё для персонала, пара коттеджей. Там живёт отец. — Я сглатываю, борясь с комом в горле. — Там я и выросла. После.

Он не спрашивает «после чего». Он уже знает про автокатастрофу. Чего он не знает — так это всего остального. Я не рассказывала ему про Тоби, не рассказывала, что именно родители создали во мне это чудовище. Надеюсь, и не придётся. Если расскажу, это изменит его отношение к отцу как раз в тот момент, когда он нужен нам больше всего.

Мы снижаемся, едва не задевая верхушки деревьев, заставляя дрожать ветви прибрежных сосен и земляничного дерева, и замедляемся, подлетая к причалу, который выдаётся в воду. У него пришвартованы потрёпанный маленький катер и рыболовный траулер. На конце причала горит одинокий фонарь. А под этим фонарём, засунув руки в карманы, стоит и смотрит в небо…

Фигура в белом лабораторном халате.

Он знал, что мы прилетим. Конечно, знал. Отец — бывший сотрудник МИ-6. У него связи повсюду. Наверняка он узнал о нашем приезде ещё до того, как мы сами это решили.

Нейт приземляется на причале почти беззвучно, осторожно опускает меня на ноги, отступает на шаг и становится полностью видимым. Я стягиваю балаклаву, встряхиваю волосы и поворачиваюсь к человеку, с которым не разговаривала почти год.

— Эрасмия, — мягко произносит отец, поправляя очки в тонкой проволочной оправе.

Отец выглядит старше, чем я его помню, — и от этого становится невыносимо грустно: будто лишний раз напоминает, что время сейчас на нашей стороне меньше, чем когда-либо. Волосы совсем поседели, коротко подстрижены, а вокруг глаз залегли глубокие морщины, которых не было на прошлое Рождество. Он всё ещё высокий, всё такой же стройный, и у него всё то же особенное выражение осанки — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, будто он вечно готовится к удару.

Я и есть этот удар. Всегда была.

— Папа, — говорю я.

Слово звучит на языке чужим. Я перестала так его называть много лет назад: сначала перешла на «Джеймс», когда злилась — а злилась я почти всё время, — а потом вообще перестала обращаться к нему, когда прекратила звонить.

Мгновение мы стоим, и между нами повисает тяжёлая тишина. Чувствую, как рядом напряжён Нейт: он насторожен, собран, наверняка считывает каждое едва заметное движение на наших лицах.

— Ты выглядишь… — Отец осекается, начинает заново. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на бледнеющих синяках, на всё ещё не до конца зажившем глазу. — Ты пострадала.

— Со мной всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Твой глаз, твои…

— Заживает, — резко обрываю я, снова скатываясь в привычную роль в нашей вечной игре. И хватило-то меня секунд на тридцать. — Со мной всё в порядке. Ты же знаешь, как это бывает на работе.

Ты знаешь лучше всех.

Снова повисает тишина. Я вижу: он хочет меня обнять. Чуть подаётся вперёд, пальцы в карманах подрагивают. Но не двигается — потому что знает, что я не приму этого жеста. Мы столько лет танцуем этот танец, что движения давно стали автоматическими.

— Должно быть, вы и есть Авангард, — наконец произносит он, поворачиваясь к Нейту. — Я много о вас слышал. Видел в новостях, разумеется, но отчёты Мии всегда были куда… скажем так, более содержательными.

— Вы читали её отчёты о миссиях? — в голосе Нейта звучит резкость. Для меня это такая же неожиданность, как и для него.

— У меня есть связи в УСО. Старые друзья, которые держат в курсе, где находится моя дочь. — Он говорит про Манка, я точно знаю. Отец вынимает руки из карманов и протягивает одну Нейту. — Доктор Джеймс Ривз. Можете звать меня Джеймс. Добро пожаловать на остров Морсби.

Нейт медлит, потом пожимает руку.

— Хотел бы сказать, что тоже много о вас слышал, Джеймс. Но Мия была на редкость немногословна.

Уголок губ отца едва заметно дёргается. Это что, гордость в его глазах?

— В её духе. — Он кивает в сторону тропинки, уходящей в лес. — Нам стоит зайти внутрь. Небезопасно оставаться на открытом месте, даже здесь.

— От чего небезопасно? — спрашивает Нейт.

— В основном от катеров пограничной службы, — отвечает отец. — Есть шанс, что кто-то заметил, как вы приземлились. Шанс небольшой, но он есть. Не хочу, чтобы мы стояли тут, если они подойдут ближе. Вам придётся многое объяснять.

Ты и понятия не имеешь.

Мы идём по причалу, мимо полей, где когда-то паслись коровы, потом сквозь лес, и в нос бьёт запах салала, мха и пихты.

Под одиноким фонарём на веранде, вокруг которого кружат мотыльки, домик выглядит снаружи точно так же, как раньше, разве что ему не помешал бы новый слой краски. А внутри будто ничего и не менялось: те же деревянные панели, тот же запах — чёрного чая, старых книг и химикатов, особый запах учёного, который тащит работу домой. Тот же выцветший ковёр в гостиной, та же разномастная мебель, которую мы привезли из Лондона, та же фотография на каминной полке.

Я и Оливер. Нам шесть и одиннадцать. Смеёмся в объектив, с лицами, перемазанными мороженым, а на размытом фоне — Лондонский зоопарк.

Быстро отвожу взгляд.

— Садитесь, — говорит отец, указывая на диван. — Я заварю чай. Или кофе, если хотите.

— Нам не нужен чай, — отрезаю я, желая поскорее покончить с любезностями и перейти к делу. — Нам нужна помощь.

— Можно и то и другое. — Он исчезает на кухне. Слышу щелчок чайника, звяканье кружек и его тихое мурлыканье — ту самую песню, которую он всегда напевает: «Eight Days a Week» The Beatles. В семнадцать лет это сводило меня с ума, когда я отчаянно хотела сбежать с этого острова.

Мы с Нейтом переглядываемся.

— Он такой… — Нейт подбирает слово.

— Британский?

— Я хотел сказать «спокойный».

— Он всегда спокойный. Даже когда всё летит в тартарары. — Я опускаюсь на диван, и усталость накрывает меня, как запоздалая волна. Шестичасовой полёт, холод, постоянный, едва ощутимый ужас от того, что за нами охотятся, — всё это наконец догоняет. — Честно говоря, это жутко раздражает.

Нейт садится рядом. Близко, но не касаясь. Мы уже неплохо освоили эту особую геометрию — к лучшему или к худшему.

Отец возвращается с подносом: на нём печенье и три кружки — чай для него, кофе для нас. Ставит поднос на стол и устраивается в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

— Ну что ж, — произносит он, поднимая кружку. — Рассказывайте всё.

И мы рассказываем.

Выкладываем ему всё, пропуская лишь то, что он и так знает из отчётов для Мэнка, и добавляя остальное — в том числе про поцелуй, который должен был убить Нейта, но не убил. Тут он останавливает меня и просит повторить. Кажется, он по-настоящему взволнован тем, что я смогла поцеловать Нейта и не убить его, — будто это хоть как-то искупает то, что со мной сделали, снимает груз отравленных лет.

Я не обращаю на это внимания и продолжаю: про растущие подозрения, стычки, склад в Ред-Хуке. Про объект в Джерси, про пытки, про испытания. Про руки Нейта на моём горле и тот момент, когда он прорвался сквозь всё это.

К тому моменту, как мы заканчиваем рассказ, отец откидывается на спинку кресла и медленно моргает, переваривая услышанное.

— Марш мёртв, — говорю я наконец. — Его убил Нейт.

— Знаю. Это было во всех новостях. — Отец делает размеренный глоток чая. — Не про причастность Нейта, конечно. «Трагический несчастный случай на частном объекте» — очень удобная версия, если не знаешь правды.

— А Джулия Ван Вин, — продолжаю я. — Я поцеловала её. Она тоже должна быть мертва, хотя в сводках об этом ни слова.

Отец замирает, брови взлетают вверх.

— Что? — спрашиваю я.

— Она не мертва.

Нейт подаётся вперёд.

— В смысле? — спрашивает он.

— Доктор Ван Вин жива. — Отец аккуратно, с нарочитой точностью ставит кружку. — По данным моего контакта в «Глобал», она в укрытии. Восстанавливается где-то вне системы. Но она очень даже жива.

— Это невозможно, — говорит Нейт, напрягаясь всем телом рядом со мной.

— Мой яд действует четыре минуты, — слышу я собственный голос. — Всегда четыре минуты. И он работает. Никто никогда не выживал. — Я смотрю на Нейта. — Кроме тебя.

Но едва я произношу это, в памяти всплывает сцена: как во время пыток я сплюнула на Джулию, а она вытерлась платком и убрала его в карман. И сказала, что попробует использовать это.

— У неё есть образец моей слюны, — объясняю я им, рассказывая, что тогда произошло. — Могла ли она за такое короткое время сделать антидот?

— Возможно. Трудно сказать. — Он снова берёт чай, старательно не глядя мне в глаза. — Мы сами так и не смогли его разработать, и я… — Он резко обрывает себя.

Нейт переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Что?

Отец не отвечает. Вместо этого смотрит на меня, и в этом взгляде — вопрос: он не знает, правда? Не знает о моём участии?

Я едва заметно качаю головой.

Нейт это замечает. Конечно, замечает.

— Чего я не знаю? — спрашивает он.

— Ничего, — тороплюсь сказать я. — Старая семейная история. Сейчас не к месту.

Он явно не убеждён, но пока не настаивает. Пока. Он упрямый до невозможности — я точно знаю, что позже он обязательно вернётся к этому.

— Суть в том, — отец снова берёт разговор в свои руки, — что Джулия Ван Вин жива. А значит, у «Глобал Динамикс» по-прежнему есть руководство. А значит, вы оба по-прежнему в серьёзной опасности.

— Мы и так это знали, — ровно произносит Нейт.

— Но вы не знали, что опасность исходит от человека, который жаждет мести и добьётся её любым способом.

Тут он прав. Мысль о том, что Джулия жива, где-то там строит планы и ждёт момента, пронзает холодом до самых костей. Я знаю, какой одержимой она была Авангардом раньше. А теперь, когда он отвернулся от неё и выбрал меня, она никогда этого не забудет. Думаю, она будет преследовать нас до самого края земли.

— Вы знали, что президент Васкес находится под давлением? — внезапно спрашивает отец.

Мы оба вскидываем головы.

— Под каким давлением? — спрашиваю я.

— Почти наверняка — шантаж. Подробностей я не знаю, но есть указания на то, что она не так свободна в своих действиях, как кажется. У некоторых людей есть рычаги влияния на неё, рычаги, которые не позволят ей выступить против «Глобал Динамикс» без последствий. — Отец откладывает чашку, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. — Это больше, чем история о двух беглецах. У «Глобал Динамикс» связи повсюду — в Конгрессе, в Пентагоне, в разведсообществе. Я знаю, что они почти десять лет ведут «Проект Прометей», занимаются торговлей людьми для экспериментов, и никто из тех, кто мог бы их остановить, не захотел или не смог этого сделать.

Похоже, отец знает об этом больше, чем я сама.

— Но вы видели эту машину изнутри, — продолжает папа, снова включая в разговор нас обоих. — Вы выжили. Это делает вас опасными для них. И потенциально полезными для тех, кто хочет эту машину разрушить. Многие хотят её уничтожить. Но очень немногие готовы действительно что-то сделать, — он едва заметно улыбается Нейту. — Очень немногие такие, как ты, Нейт.

Нейт сглатывает и отводит взгляд.

— Да, что ж… Я всю жизнь был полезен людям. Их оружием, их символом, их активом. Простите, но я не горю желанием вступать в новый раунд. Я устал выходить на передовую.

— Я понимаю твоё нежелание. Но речь не о том, чтобы использовать тебя, — речь о том, чтобы дать тебе выбор, которого у тебя никогда раньше не было. — Отец разводит руками. — Сейчас вы бежите. Прячетесь. Рано или поздно они вас найдут, и тогда у вас не останется ничего, кроме кулаков и сил. Но если вы поймёте, что они с вами сделали, во что вас превратили, — у вас появится кое-что ещё. Знание. Рычаг давления. Возможность открыть глаза всему свободному миру.

— Если только удастся разобраться, что они со мной сотворили, — тихо произносит Нейт, глядя в свою кружку.

— Но я смогу, — бодро отвечает отец.

Это именно то, на что я надеялась.

Нейт поднимает на него взгляд, а отец быстро улыбается и поправляет очки.

— Я могу провести тесты прямо здесь, в лаборатории. У нас — оборудование по последнему слову техники. Что бы ты ни хотел узнать о себе — я помогу. — Он делает паузу. — Полагаю, когда тебя обследовали или назначали процедуры, тебя почти ни во что не посвящали, верно?

— Почти никогда, — говорит Нейт. — Не думаю, что мозг у меня прокачали так же, как остальное тело, — большую часть их болтовни я просто не понимал.

— Скорее всего, это было сделано намеренно.

— Зачем? — спрашиваю я. — Они что-то скрывали?

Отец смотрит на меня.

— Конечно, они что-то скрывают, ангел. Это же «Глобал Динамикс».

«Ангел». Это прозвище, которым отец раньше меня называл, одновременно царапает и окутывает тёплой ностальгией.

— Голос в голове, — продолжает Нейт по-прежнему тихо, неловко ёрзая рядом со мной. — Вы сможете с этим помочь?

— Голос в голове? — повторяет отец.

Нейт пожимает плечами.

— Кажется, он был всегда, но в последнее время стало хуже. С тех пор, ну… с тех пор как я встретил Мию. Я знаю, что у Джулии был пульт, она отчасти управляла этим, но… он до сих пор не исчез.

— Теперь, когда мы знаем, что она жива, она может пытаться управлять тобой и на расстоянии, — говорю я. — Просто сигнал слабее.

— Возможно, — соглашается отец. — Я не знаю, что они сделали с тобой, Нейт. Знаю только то, что они сами об этом говорили. А этого недостаточно. Я смогу сказать больше, только когда тебя обследую. — Отец встаёт. — Моё оборудование, конечно, не такое продвинутое, как у «Глобал Динамикс», но мы сможем получить базовые данные.

— А потом? — спрашивает Нейт, и впервые за долгое время в его голосе слышится надежда.

— А потом мы поймём, с чем имеем дело. И как это исправить. — Он ненадолго замолкает. — Если это вообще можно исправить.

Мне не нравится эта оговорка, но даже это — намного больше, чем у нас было вчера.

— Ладно, — Нейт поднимается на ноги. — Давайте сделаем это.

Дорога до главного комплекса занимает десять минут — мы идём по лесным тропам, которые я знаю наизусть.

Отец идёт впереди с фонариком, мы с Нейтом молча следуем за ним. Деревья теснятся по обе стороны, их ветви отяжелели от морской влаги, а где-то вдалеке слышен глухой грохот волн, бьющихся о скалистый берег.

Я знаю эти тропы. Годами бегала по ним каждое утро и каждый вечер — пыталась убежать от горя, пыталась вымотать себя до состояния, хоть отдалённо похожего на покой. Знаю каждый корень, о который можно споткнуться, каждый поворот, где кроны расступаются, открывая звёзды, каждую ложбинку, где можно спрятаться, если нужно исчезнуть.

Никогда не думала, что снова пойду по этим тропам — и уж точно не рядом с кем-то вроде Нейта. С тем, кого я могу поцеловать без последствий, — такая редкая, немыслимая вещь… и при этом мы почти не целуемся. Мысль о том почти-поцелуе этим утром снова и снова крутится в голове.

— Значит, здесь ты провела школьные годы? — тихо спрашивает Нейт, пристраиваясь рядом.

— Да. С одиннадцати лет.

— Наверное, тут было очень уединённо.

— В этом и был смысл, наверное. — Я ныряю под низкую ветку. — Они хотели меня уберечь. Но я не была совсем одна: кто-то каждое утро забирал меня на лодке и вез в Сидни, он как раз через пролив. Там я ходила в школу, у меня были друзья… я начинала всё заново.

Пока не появился Тоби. Пока я не узнала, кто я на самом деле.

Нейт ненадолго замолкает.

— Ты многого мне не рассказала. Про отца. Про это место.

Я тяжело вздыхаю. Господи, какой же здесь воздух — он наполняет лёгкие, как ничто другое.

— Знаю, — говорю я. — И расскажу.

— Хорошо, — отвечает он, и его рука в темноте задевает мою, посылая мурашки по руке и вдоль позвоночника. Потом снова касается, а потом замирает, пальцы смыкаются вокруг моих и крепко держат.

Сердце пропускает удар, и мне приходится напомнить себе, что нужно дышать. Забавно, как такая простая, невинная вещь, как держать кого-то за руку, может значить так много.

Мы идём так сквозь темноту, пока впереди не вырастает комплекс — сплошной бетон и огни охранного освещения. Он кажется меньше, чем я помнила, не таким пугающим. А может, с тех пор мне довелось столкнуться с чем-то куда более страшным.

Потом рука Нейта отпускает мою, между нами снова появляется дистанция, и моя ладонь остаётся холодной и пустой.

Отец прикладывает ключ-карту к считывателю у бокового входа, и мы проскальзываем внутрь. Коридоры пусты — уже за полночь, ассистент отца вряд ли вернётся до утра.

— Сюда, — говорит отец, ведя нас глубже в здание. Мимо лабораторий, которые я помню, мимо приборов, с которыми когда-то возилась, хотя мне строго-настрого запрещали туда соваться.

Мы останавливаемся у тяжёлой двери с табличкой «ДИАГНОСТИЧЕСКАЯ ВИЗУАЛИЗАЦИЯ».

— Сканирование займёт некоторое время, — обращается отец к Нейту. — Оно в основном неинвазивное: магнитно-резонансная томография, картирование нейронной активности, стандартный набор. Тебе нужно будет лежать максимально неподвижно.

— А Мия?

— Она может подождать в комнате наблюдения. Или… — отец бросает на меня короткий взгляд. — В моём кабинете есть раскладушка, если хочешь отдохнуть. Ты выглядишь измотанной.

— Со мной всё в порядке.

— Нет, не в порядке. Тебя избивали, пытали, а потом ты за неделю пересекла целый континент. — Его голос чуть смягчается. — Позволь мне помочь ему. Тебе не нужно каждую секунду стоять на страже.

— Нужно, — отвечаю я. Сейчас я не оставлю Нейта, даже если мы в безопасности. — Я буду наблюдать из комнаты.

Отец кивает. Открывает дверь в кабинет диагностики и жестом приглашает Нейта войти.

Нейт исчезает за дверью, а я ещё долго стою в пустом коридоре, окружённая гулом аппаратуры и призраками детства, от которых столько лет пыталась убежать.

Потом толкаю дверь в комнату наблюдения и жду.

ГЛАВА 48

МИЯ

Комната наблюдения маленькая и холодная, наполненная низким гулом аппаратуры.

Сквозь армированное стекло я вижу Нейта, лежащего в сканере, — это огромная цилиндрическая машина, похожая на МРТ, только куда мощнее. Он совершенно неподвижен, глаза закрыты, и, если не знать всей правды, можно подумать, что он спит. Но я вижу напряжение в его челюсти, замечаю, как его руки сжаты в расслабленные кулаки по бокам.

Я точно знаю: он ненавидит всё это. Когда его обследуют. Изучают. Когда с ним обращаются как с образцом, а не как с человеком.

Дверь позади меня открывается, и входит отец, держа в руках две кружки чая — принёс из своего кабинета. Протягивает одну мне, и я беру её — скорее ради тепла, чем из желания пить.

— Первичные сканирования идут, — говорит он, усаживаясь в кресло рядом со мной. — Предварительные результаты будут примерно через час.

— Что, по-твоему, ты найдёшь? — спрашиваю я.

Он быстро улыбается.

— Научный прорыв — это всё, на что вообще может надеяться учёный.

Мы какое-то время сидим в тишине и смотрим на Нейта сквозь стекло. Сканер гудит. Мониторы мерцают данными, которые я не могу расшифровать, но кажется, будто они измеряют его со всех возможных сторон.

— Он о тебе заботится, — тихо произносит отец. — Это очевидно. По тому, как он на тебя смотрит. По всему, через что вы прошли.

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать, потому что понимаю, что я ему небезразлична. Но дальше этого все так непонятно.

— А ты? — он чуть поворачивается, изучая мой профиль так, как делал, когда я была подростком и он пытался разгадать, что я скрываю. — Ты о нём заботишься?

— Всё сложно.

Уже выбейте эту фразу у меня на лбу.

— Разве не всегда так?

Делаю глоток чая. Он слишком горячий, обжигает язык, но я рада этому отвлечению.

— Он не такой, каким я его себе представляла, — наконец говорю я. — Когда я брала это задание, я думала… думала, он будет как любая другая цель, — смотрю, как грудь Нейта размеренно поднимается и опускается. — Но он не такой. Он сломан. Как и я. И почему-то от этого всё стало только хуже.

— Потому что вы понимаете друг друга.

— Да, наверное. Так мало людей нас понимают.

Отец долго молчит. А когда снова заговаривает, голос у него мягче, чуть неувереннее.

— Ты его любишь?

Вопрос бьёт точно в цель. Я неделями избегала его, ходила вокруг да около, твердила себе, что всё, что я чувствую к Нейту, — это близость, травма и странная интимность двух людей, видевших друг друга в самые худшие моменты. Кто мы, если не два монстра, два убийцы, две тёмные души, ищущие свет?

Но сейчас, сидя здесь и глядя, как он лежит там, уязвимый, в этой машине, доверяя моему отцу помочь себе, хотя у него есть все причины никому не доверять…

— Не знаю, — признаюсь я. — Думала, что знаю. Думала, я во всём разобралась. А потом он… и всё, что, как мне казалось, я знала, просто… — беспомощно взмахиваю рукой. — Рассыпалось.

— У любви есть такая способность.

Я качаю головой.

— Чёрт, я даже не знаю, что такое любовь. Она ощущается не так, как я себе представляла. Это как тонуть. Добровольно тонуть.

Он усмехается.

— Именно так она и ощущается, — голос у него теперь мягкий, почти задумчивый. — Мы с твоей мамой… когда мы только познакомились, я думал, что никогда с ней не справлюсь. Она была такой яркой, такой невероятной. Быть рядом с ней — это как стоять слишком близко к огню. Или будто тебя держат под водой, — он делает паузу. — А потом я уже не мог представить, что могу быть где-то ещё.

Я не хочу говорить о маме. Эта боль слишком старая и слишком глубокая, она погребена под слоями шрамов, которые я пока не готова трогать. Да и вообще не готова с ним обо всём этом говорить. Так странно сидеть тут, потягивать чай, когда между нами столько невысказанного, столько времени прошло и столько всего нагромоздилось между нами.

— Эрасмия, — отец тянется и на мгновение касается моей руки. — Что бы ни случилось, что бы ты ни решила насчёт него — я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой.

Я резко вскидываю на него взгляд.

— Гордишься? Чем именно? Тем, что я влюбилась в свою цель? Тем, что провалила задание? Тем, что меня схватили и пытали?

— Горжусь тем, что ты выжила. Тем, какой женщиной ты стала. — Его глаза за стёклами очков блестят, и я с внезапной, почти пугающей ясностью понимаю: он едва сдерживает слёзы. — Я знаю, что не был… знаю, что во многом подвёл тебя. После смерти мамы, после того как мы приехали сюда, я с головой ушёл в работу и фактически оставил тебя расти самой. Говорил себе, что защищаю тебя, а на самом деле просто прятался. От горя. От чувства вины. От всего, что натворил.

— Пап…

— Позволь мне договорить, пожалуйста. — Он делает вдох, стараясь взять себя в руки. — У тебя было полное право меня ненавидеть. Право вычеркнуть меня из жизни — ты так и сделала. Но ты не дала этой боли тебя сломать. Ты взяла всю эту боль и сделала из неё что-то. УСО, миссии, твоя работа — ты меняешь мир, Мия. По-настоящему меняешь. И я так чертовски тобой горжусь, что едва могу это вынести.

Не знаю, что сказать. Столько уязвимости я не видела в отце годами — а может, и никогда. Тот человек, рядом с которым я росла, был воплощением холодной отстранённости и выверенной дистанции, все эмоции спрятаны за стеной британской сдержанности.

— Манк говорил, что вы раньше работали вместе, — говорю я, уводя разговор в более безопасную сторону. — Ещё во времена МИ-6.

Отец кивает, снимает очки и вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Мы с Роджером какое-то время были напарниками. Хороший человек. Упрямый, как осёл, но хороший.

— Ты скучаешь по этому? По работе шпиона? — Я всегда об этом думала, но никогда не решалась спросить, не хотела выглядеть так, будто мне это важно.

Он задумывается.

— Иногда. По самой работе, по ощущению, что делаешь что-то по-настоящему значимое. Наверное, теперь я живу этим как бы через тебя — читаю твои отчёты о миссиях и представляю, будто снова сам на задании. — Он едва заметно улыбается. — Но я счастлив здесь. Исследования, тишина, дистанция от всей этой политики и интриг. Мне это подходит.

— Даже несмотря на то, что фонд «Мадрона», на который ты работаешь, коррумпирован? — слова выходят резкими. — Даже несмотря на то, что они замешаны в сомнительных сделках? Я знаю, они десятилетиями на передовой биологических исследований, но репутация у них не самая чистая.

Отец даже не вздрагивает.

— Если ты думаешь, что МИ-6 выше коррупции, ты просто не представляешь, как устроен мир на самом деле.

— В УСО всё не так…

— УСО — идеалистичен. Даже их девиз: «Reap What You SOE¹²». Вы с друзьями верите в миссию, в то, что делаете правильное дело. И это достойно восхищения, — он смотрит мне прямо в глаза. — Но те, кто стоит над вами, Мия, не идеалисты. Это политики, бюрократы, разведчики, они шли на компромиссы, которые тебе и не снились. Не стоит слишком им доверять.

Я прищуриваюсь, а внутри всё леденеет.

— Что ты имеешь в виду?

— Назови это чутьём. Назови опытом. Никогда не доверяй правительству — даже британскому.

Его предупреждение ложится на плечи холодом. Я думаю о Байо, о Кэт, о миссиях, которые выполняла, о приказах, которые исполняла без вопросов. Думаю о Кэле. Неужели я была наивна? Неужели всё это время была пешкой в чужой игре?

Но эта мысль уводит меня в другое место. В куда более тёмное.

— Пап. — Я ставлю кружку и поворачиваюсь к нему всем телом. — Оливер и мама погибли не случайно? Их специально выбрали целью?

Он замирает, будто каменеет.

— Ты уже не в первый раз спрашиваешь об этом, — наконец произносит он.

— Потому что я никогда не верила твоему ответу.

Тишина между нами тянется, становится почти осязаемой. За стеклом сканер продолжает свою работу, а Нейт ничего не знает о той тяжести, что сейчас повисла в этой маленькой комнате.

— Оливер был таким же, как ты, — тихо, почти шёпотом говорит отец. — Улучшенным. Модифицированным. Мы сделали это с ним первым — ещё до того, как по-настоящему поняли, что творим.

Кровь отливает от лица. Я подозревала — всегда подозревала, — но услышать подтверждение совсем другое дело.

— Сделали что? — мой голос срывается, становится громче. — Что ты с ним сделал?

Отец замирает. Снимает очки. Прижимает основания ладоней к глазам.

— Пап? — в моём голосе дрожь.

Когда он снова поднимает взгляд, по щекам текут слёзы — такие, что разрывают сердце и одновременно заставляют злиться, потому что я знаю: причина этих слёз — он сам.

— Я думаю… боюсь… я знаю, что его убили из-за меня, — голос у него ломается. — Из-за того, во что я его превратил. Кто-то узнал, на что он способен, кем он был, и решил, что тот слишком ценен, чтобы оставлять его в покое.

Он тяжело сглатывает.

— Поэтому мы переехали сюда. Я думал… думал, что если они пришли за ним, то могут прийти и за тобой следом. Я должен был тебя защитить. Должен был…

— Пап. — Я тянусь и беру его за руку. Пальцы у него холодные, дрожат. — Что ты сделал?

Он открывает рот, чтобы сказать, снова закрывает. Облизывает губы.

Резкий, настойчивый писк разрывает тишину комнаты. Отец вздрагивает, вскидывает голову к мониторам — и я вижу, как меняется его лицо: сначала замешательство, потом сосредоточенность, а потом что-то похожее на потрясение.

— Чёрт возьми, — выдыхает он.

— Что такое?

Он уже на ногах, бросается к стеклу, вглядывается в показания с такой напряжённостью, что у меня внутри всё обрывается.

— Пап, что там? Что с Нейтом?

Он оборачивается ко мне — и в его взгляде восторг учёного, который только что увидел, как самая невероятная теория подтверждается самым невозможным способом.

— Кажется, моя теория насчёт Авангарда верна.

И он исчезает, вылетает из комнаты наблюдения, дверь хлопает за его спиной.

— Какая теория? — кричу я, но он уже не слышит.

Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через дверь, по короткому коридору — в кабинет сканирования, где Нейт уже приподнялся, в глазах растерянность.

— Что происходит? — спрашивает он. — Эта штука начала издавать какие-то звуки…

Отец уже у главного пульта — выводит на экраны новые данные, пальцы мелькают по клавиатуре. Картинки, что появляются на мониторах, для меня ничего не значат: срезы, нейронные карты, что-то похожее на скелетную структуру, но будто бы не совсем правильную.

— Доктор Ривз, — голос Нейта звучит жёстче. — Что вы обнаружили?

Отец не отвечает. Он просто смотрит на экран, на эту невозможную картину, и эмоции на его лице сменяются так быстро, что я не успеваю их распознать.

— Пап, — говорю я. — Скажи нам. Что с ним не так?

Он медленно поворачивается и смотрит на Нейта так, будто видит его впервые. По-настоящему видит.

— С тобой всё в порядке, — тихо произносит он. — По крайней мере, с моей точки зрения.

— Тогда что…

— Нам нужно провести более инвазивное обследование. — Голос отца теперь сухой, деловой, будто он переключился в режим чистого расчёта, но я вижу, как дрожат его руки. — Мне нужно посмотреть, что находится под поверхностью.

Глаза Нейта расширяются.

— Под поверхностью чего?

Отец молчит.

— Под поверхностью чего? — повторяю я, и голос у меня срывается на более высокую ноту.

Он переводит взгляд на Нейта.

— Какой у тебя болевой порог?

ГЛАВА 49

АВАНГАРД

Вопрос повисает в воздухе, и мне совсем не нравится, как Джеймс на меня смотрит. Будто я больше не человек. Будто я — задача, которую надо решить.

Какой у меня болевой порог?

— Довольно высокий, — осторожно отвечаю я. — А что?

— Потому что мне нужно сделать кое-что болезненное, — он уже ходит по кабинету, выдвигает ящики, собирает инструменты. Скальпели. Зажимы. Какие-то острые штуки, названий которых я не знаю. — Сканы показывают нечто такое, что я должен подтвердить. То, что нельзя подтвердить, не увидев… ну, напрямую.

— Напрямую увидеть что? — голос у меня становится выше.

Он не отвечает.

Мия стоит в дверях — бледная, взгляд мечется между мной и отцом.

— Пап, — говорит она. — Что происходит? Что ты увидел?

— Я всё объясню. Но сначала мне нужно убедиться, — Джеймс снова поворачивается ко мне, в руке у него шприц. — Это местный анестетик. Он обезболит участок, но ты всё равно будешь чувствовать давление, возможно, какой-то дискомфорт. Могу дать что-то посильнее, если хочешь пройти процедуру без сознания.

— Без сознания для чего?! — теперь в моём голосе уже откровенная резкость. — Ты не будешь ничего резать, пока не скажешь, какого чёрта ты ищешь!

Джеймс замирает. Кладёт шприц. Снимает очки и протирает их о халат — нервная привычка, которую я уже успел заметить.

— Сканы показывают аномалии, — медленно произносит он. — В структуре костей. В нейронных путях. В твоём… клеточном составе.

— Какие ещё аномалии?

— Таких я никогда не встречал в человеческом теле.

Я качаю головой.

— Это не должно тебя удивлять. Я — генетически модифицированный. Я не похож ни на одного другого человека в этом мире.

— Я это учитывал, Нейт, но…

Брови у меня взлетают вверх, раздражение накатывает волной.

— Но что?

— Я учёл всё это, — Джеймс смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькает что-то похожее на жалость. Точно такой же взгляд был у того мужчины с усами. — Но тут есть что-то ещё. Что именно — я пока не знаю. Но собираюсь выяснить. Если ты позволишь.

Я думаю обо всех тестах, которые Джулия проводила надо мной годами. О сканах, анализах крови, обследованиях, результаты которых мне никогда не показывали. Я всегда считал, что это рутина: контроль моих способностей, проверка, нормально ли я функционирую. Но что, если всё было не так?

Что, если она всё это время что-то от меня скрывала?

— Ладно, — слышу я собственный голос и закатываю рукав. — Делай.

— Подожди, — вмешивается Мия. — Может, это то, что Нейту вообще не положено знать.

— Неважно. Если мне не положено знать что-то о собственном теле, значит, я тем более должен это узнать, — твёрдо смотрю на неё, удерживаю взгляд, пока она не сдаётся.

Джеймс кивает.

— Я надеялся, что ты так и подумаешь. Теперь ложись. Я сделаю надрез на предплечье. Совсем небольшой. Ровно такой, чтобы увидеть, что находится под поверхностными тканями.

У меня кровь стынет в жилах. Что ещё может скрываться под поверхностными тканями?

Я откидываюсь на смотровом столе, хотя ненавижу это чувство уязвимости. Джеймс подходит со шприцем, я ощущаю укол иглы, а потом по левому предплечью растекается онемение. Пусть у меня и невероятно высокий болевой порог, я благодарен за то, что анестезия на меня всё ещё действует.

— Чувствуешь это? — он надавливает пальцем на кожу.

— Вроде да. Чувствую давление, но не саму боль.

— Хорошо. — Он берёт скальпель. — Постарайся не двигаться.

Мия подходит ближе, её рука находит мою с другой стороны. Пальцы у неё холодные, слегка дрожат, и я один раз сжимаю их — безмолвное послание, что со мной всё в порядке. Что бы ни случилось, я в порядке.

Сейчас мне нужно в это верить.

Скальпель касается кожи. Я чувствую давление — как и говорил Джеймс, — но боли нет. Я слежу за его лицом, за сосредоточенностью в глазах, за тем, как хмурится его лоб, пока он делает надрез всё глубже.

А потом выражение его лица меняется.

— Боже мой, — выдыхает он.

— Что? — Мия подаётся вперёд, пытаясь разглядеть. — Что там?

Джеймс не отвечает. Он смотрит на мою руку с выражением, которое я не могу расшифровать: ужас, восторг — а может, и то и другое сразу. Он берёт набор расширителей, раздвигает края надреза пошире.

— Пап, что…

— Посмотри.

Я слегка приподнимаюсь, вытягиваю шею, чтобы увидеть собственную руку, распластанную на столе.

Сначала мой мозг просто отказывается воспринимать то, что я вижу. Всё выглядит неправильно. Слои тканей, волокна мышц — на первый взгляд всё как положено. Розово-красное, влажно поблёскивающее, таким и должно быть живое тело.

Но под этим…

Под этим — провода.

Тонкие, изящные нити пронизывают мышцы, словно вены, поблескивая серебром в свете хирургических ламп. А ещё глубже, там, где должна быть кость…

— Это не кость, — слышу я собственный голос, звучащий будто издалека, словно его произносит кто-то другой. Что, чёрт возьми, происходит?

— Нет, — тихо соглашается Джеймс. — Нет, это не кость.

Он продолжает исследовать инструментами, обнажая нечто, похожее на кость, но ею не являющееся. Цвет слишком ровный, слишком металлический. А текстура… когда он проводит по ней инструментом, раздаётся звук, которого не должно быть у человеческой кости, — и от этого звука меня пробирает дрожь, а к горлу подкатывает тошнота.

— Что за чёрт, — шепчу я.

— Какой-то сплав. Невероятно сложный. — Джеймс теперь полностью в режиме учёного: ужас уступает место холодному, клиническому восторгу. — Мышечная ткань выглядит органической, но эти нити пронизывают её повсюду. Словно нейронная сеть, сделанная из проводов.

— Я не понимаю, — сердце колотится о рёбра, по коже бегут мурашки. — Что ты хочешь этим сказать?

Джеймс наконец поднимает на меня взгляд. В его глазах за стёклами очков — печаль, а когда он снова заговаривает, голос звучит до странности мягко:

— Нейт, твоё тело — синтетическое.

Я таращусь на него, пытаюсь уложить эти слова в голове, но они никак не складываются в смысл.

— Но я это знаю. Знаю, что они укрепили мои кости, добавили в тело что-то, чтобы сделать меня лучше.

— Думаю, ты не понимаешь, — говорит он. — Твоё тело полностью синтетическое. Я вижу, что твоё сердце сейчас бешено колотится, но… у тебя нет сердца. По крайней мере, органического. Твоё тело создали с нуля в лаборатории.

Слова не имеют смысла. Они грохочут в черепе, как мелочь в пустом кармане, и никак не хотят сложиться во что-то целое.

— Это не… это невозможно. Я кровоточу. Я дышу. Я чувствую боль, я… — Чёрт возьми, я вообще-то живой человек. У меня есть инстинкты, реакции, всё, что положено.

— Ты чувствуешь то, что тебе было спроектировано чувствовать. — Джеймс кладёт инструменты. — И они дали тебе всё необходимое, чтобы ты продолжал верить, будто ты человек. Но твоё тело — синтетическое. Его спроектировали так, чтобы снаружи оно было неотличимо от настоящей человеческой ткани, а вот внутри… внутри ты нечто совсем другое. Нечто созданное. Дело рук «Глобал Динамикс».

— Нет. — Я трясу головой и отдёргиваю руку, даже не думая о том, что разрез всё ещё зияет. — Нет, это неправильно. У меня есть воспоминания. Мои родители — они не выдумка, зачем кому-то сочинять мне детство? Моя сестра Эмма. У меня была сестра. Она была настоящей. У меня была жизнь. Я служил в армии, я…

— Нейт. — Голос Мии прорывается сквозь этот вихрь мыслей. Она обходит стол, кладёт руки мне на плечи, прижимается лицом почти вплотную к моему. — Нейт, послушай меня. Дыши.

— Я не могу… я не…

— Дыши.

Я дышу. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Воздух наполняет лёгкие — мои фальшивые лёгкие, мои собранные на заводе лёгкие, — и мне хочется закричать. Наверное, мне вообще не нужно дышать. Нам всегда говорили, что я могу задерживать дыхание на десять минут, а я никогда не проверял, не пытался выйти за эти рамки, просто принимал это как данность. Наверное, я могу не дышать вечно…

Нет, нет, этого не может быть. Это какая-то ошибка. Может, они слишком сильно переделали моё тело, но я всё ещё я. Я всё ещё человек.

— Перенос сознания, — произносит Мия, глядя на отца. — Проект «Прометей». Так вот что это такое? Они… они каким-то образом взяли это сознание и поместили это… его… в синтетическое тело?

Она сначала сказала «это сознание», а потом споткнулась на слове «его»…

— Похоже на то, — отвечает Джеймс, по-прежнему глядя на меня с той же печалью во взгляде. — Технология на десятилетия опережает всё, что мне доводилось видеть, но принцип вполне рабочий. Перенести человеческое сознание в искусственный носитель. Сохранить воспоминания, личность, ощущение собственного «я», заменив биологические компоненты на нечто более долговечное.

— Более управляемое, — говорю я, и собственный голос кажется мне безжизненным, чужим. — Именно это всегда твердила Джулия. Что я — её. Что она меня создала, — смотрю на них. — Она говорила это всерьёз. Я был её… потому что принадлежал «Глобал Динамикс», потому что я — собственность компании. Меня сделали… как какой-то чёртов продукт.

— Она не создала тебя, — возражает Джеймс. — Она создала… это, — он жестом указывает на моё тело. — Носитель, спроектированный так, чтобы в точности повторять твоё прежнее тело, твоё настоящее. И кем бы ты ни был раньше, кем бы ни был Нейт Уитейкер — эти воспоминания настоящие. Тот человек существовал.

— Существовал, — я смеюсь, и смех выходит надломленным, пустым. — В прошедшем времени.

Я замолкаю, и ледяная тьма накрывает меня, словно густая, липкая смола.

Я существовал.

Боже. Чёрт возьми, нет.

— Когда? — я смотрю на Джеймса. — Когда они это со мной сделали? Когда я… перестал быть человеком?

Джеймс медлит с ответом.

— Я не знаю. Для технологии такого уровня потребовались бы годы разработок. Исходя из того, что мне известно о хронологии исследований «Глобал Динамикс», я бы предположил…

— Пятнадцатого марта.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю осознать, что говорю. Мия и Джеймс замирают, будто время вокруг останавливается.

— Что? — переспрашивает Мия.

— Пятнадцатого марта 2038 года, — теперь я вижу это, воспоминание всплывает из самых глубин. — Они сказали, что это стандартная процедура. Протоколы улучшения, так они выразились. Последняя процедура. Я ушёл под наркоз, а когда очнулся, всё ощущалось… иначе. Острее. Сильнее. Я думал, это просто результат апгрейдов, но…

Я замолкаю. В голове всплывает ещё одно воспоминание. Врач с усами. Тот, что склонился надо мной как раз перед тем, как анестезия окончательно подействовала. Тот, кто сказал…

— Прости.

— Нейт? — Мия крепче сжимает мои плечи.

— Там был врач. Прямо перед процедурой. Он посмотрел на меня и сказал: «Прости». Я думал, мне это приснилось, но… — прижимаю пальцы к виску, изо всех сил стараясь не рассыпаться на части. — Он был настоящим. И он знал. Знал, что они собираются со мной сделать.

Я замолкаю и смотрю на них обоих.

— Они убили меня. Прямо на том столе. Они меня убили.

Перед глазами всё плывёт, комната будто начинает вращаться.

— Я — не я, — это осознание давит на грудь, словно неподъёмная тяжесть. — Я просто… копия. Чёртова копия, работающая на железе, притворяющаяся человеком, — трясу головой, и ужас поглощает меня целиком. — Я… мёртв.

— Нет, — Мия обхватывает моё лицо ладонями, заставляя смотреть ей в глаза. В её взгляде — ярость, а в глазах блестят непролитые слёзы. — Нет, Нейт. Ты — человек. Что бы они ни сделали с твоим телом, это не меняет того, кто ты есть.

— Я не человек! — кричу я, и из меня рвётся чистый, неприкрытый ужас. — Я больше не человек, чёрт возьми! Я мёртв, они меня убили. Я умер, а они… я…

15 марта 2038 года.

День, когда умер Нейт Уитейкер.

День, когда родился я. Эта версия меня. Эта штука, которая ходит, говорит, чувствует, кровоточит — но по-настоящему не жив, не в том смысле, который вообще что-то значит.

— Я помню всю свою жизнь, — шепчу я, не отрывая взгляда от своей руки, от всего, что в ней неправильно. — Помню всё до последнего кусочка. Даже то, что предпочёл бы забыть. Но был ли это я? Правда ли это был я — или это воспоминания мертвеца, которые мне достались, как… как поношенное пальто?

Ни у одного из них нет ответа на этот вопрос.

Мы стоим так какое-то время — втроём, в стерильной комнате на отдалённом острове, среди обломков всего, что я считал правдой о себе.

Наконец Джеймс откашливается.

— Мне нужно зашить разрез, — тихо произносит он. — Ткань заживёт быстро — быстрее, чем обычная человеческая, ты и сам это знаешь, Нейт. Но его нужно правильно закрыть.

Я киваю. У меня просто нет сил ни на что другое. Во мне бурлит гнев и горе, и в то же время я оцепенел до самой глубины души.

Пока Джеймс зашивает мою искусственную плоть, я смотрю в потолок и пытаюсь ухватиться хоть за что-то настоящее. За какую-нибудь часть себя, которая всё ещё ощущается реальной.

Рука Мии снова находит мою. Её пальцы переплетаются с моими — тёплые, живые, по-человечески настоящие, не то что я.

Она — человек. А я — нет.

Я вообще не тот, кем себя считал.

— Мы во всём разберёмся, — говорит она. — Шаг за шагом.

Я бросаю на неё короткий взгляд. Надо отдать ей должное: она по-прежнему смотрит мне прямо в глаза, по-прежнему стоит рядом. Она не ушла в другой конец комнаты, не согнулась пополам от отвращения, узнав, что всё это время была с… с чем-то вроде робота.

— Но почему просто не сказать мне? — выдавливаю я. — Почему не сказать: «Слушай, мы тебя убили, скачали твоё сознание и загрузили в новое тело»?

Мия крепче сжимает мою руку.

— Ты правда думаешь, что это было бы хорошей идеей?

— Они должны были убедиться, что эксперимент удался, — вмешивается Джеймс. — Если бы они с самого начала сказали тебе правду, эксперимент, скорее всего, провалился бы. Ты, вероятно, единственный человек в истории, к кому это применимо, но смириться с собственной смертью — не самая простая вещь. Ты мог стать непредсказуемым с самого начала. Мог впасть в отчаяние, даже покончить с собой. Возможно, ты вообще не сохранил бы ничего человеческого, если бы с самого начала знал, что больше не человек. Им нужно было поддерживать иллюзию, не говорить правду. Именно поэтому они приложили столько усилий, чтобы твоё тело в точности повторяло прежнее, и именно поэтому оно должно было вести себя точно так же, как человеческое.

Это слово — «человек» — снова и снова звучит в комнате, и с каждым разом оно всё меньше ко мне относится. Оно будто сдирает с меня слой за слоем. Прав ли он? Если бы я с самого начала знал, что умер и больше не человек, стал бы я вести себя… не по-человечески?

— Татуировки должны были стать первым тревожным звоночком, — бормочу я.

— Какие татуировки? — спрашивает Мия.

— У меня было несколько татуировок, — объясняю я. — Одну я сделал в подростковом возрасте, остальные — в армии. А после той последней процедуры, когда я очнулся, татуировок не было. Мне сказали, что у Авангарда не может быть татуировок, поэтому их удалили лазером…

И я просто поверил. Но как я вообще мог поверить в такую «правду»?

Джеймс заканчивает накладывать швы и отступает на шаг.

— Тебе нужно отдохнуть. Тело — твоё тело — должно восстановиться после травмы, даже с учётом ускоренного заживления.

— Я не хочу отдыхать, — медленно сажусь, глядя на повязку на руке. Под ней — провода, металл и бог знает что ещё. — Я хочу, чтобы они заплатили, — Джеймс и Мия переглядываются. — Ты говорил, что в «Прометее» использовали похищенных людей, что они переносили сознание, чтобы… ну, создать армию. Мы не можем этого допустить. Что, если… если где-то есть люди, с которыми это сделали, а они даже не знают? Что, если есть те, кто знает, и они заперты в чужих телах? Мы не можем просто… не можем позволить «Глобал Динамикс» выйти сухими из воды. Не можем позволить Джулии…

— Мы пока многого не знаем, — осторожно произносит Джеймс. — Нужно не торопиться, оценить масштаб.

— Нет. Нужно возвращаться в Нью-Йорк. Я найду Джулию и собственноручно сверну ей шею, — я сползаю со стола, проверяю, держат ли ноги, — и они держат, несмотря ни на что. — Мы раскроем, что творил «Глобал Динамикс», и сожжём всю эту проклятую контору дотла.

Джеймс осторожно кладёт руку мне на плечо.

— Пока ты никуда не пойдёшь, Нейт. Пожалуйста. Нельзя просто взять и начать войну, не подготовившись к ней. У них есть Парагон — полностью синтетический, в нём вообще нет ничего человеческого, и, скорее всего, он рассчитан быть сильнее тебя. Возможно, у них уже не один такой, они ждут своего часа. И у них могут быть способы контролировать тебя, о которых ты даже не подозреваешь.

— Ну, какой бы там ни был у них выключатель или аварийный протокол, он не помешал мне разорвать Конрада Марша на куски.

Он устало вздыхает, и я вдруг понимаю, как поздно, как сильно, должно быть, устали они с Мией.

— Как бы там ни было, мы ещё даже не коснулись другой твоей проблемы — того голоса в голове.

Чёрт. Эта программа всё ещё там, всё ещё шепчет, даже сейчас, а теперь этот голос будто радуется моему открытию. Может, Джеймс сумеет это убрать. А может, и нет. Но в любом случае я больше не позволю собой управлять.

И почему-то я точно знаю: это легче сказать, чем сделать.

— Тебе нужно побыть здесь несколько дней, не высовываться, пока я проведу ещё тесты, посмотрю, что можно сделать с твоим мозгом, — говорит Джеймс. — Теперь, когда я знаю, что это настоящий компьютер, должно быть проще. Можем начать прямо сейчас, если хочешь.

— А тебе разве не надо поспать? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Не тогда, когда у меня в лаборатории — величайшее научное открытие века и чашка чая. Сейчас вернусь.

Он выходит из комнаты, оставляя нас с Мией одних. Она по-прежнему держит меня за руку, по-прежнему рядом. От этого что-то внутри будто чуть-чуть тает — хотя каждый раз, когда накатывает эмоция, я ловлю себя на мысли: а настоящая ли она?

Это вообще реально? Хоть что-нибудь из этого реально?

У меня ведь даже сердца нет.

— Ты подозревала? — спрашиваю я. — Где-то в глубине души знала?

Она качает головой.

— Для меня ты всегда был человеком, Нейт. И останешься, — она задумчиво поджимает губы, а потом тихо смеётся. — Да и как я могла подумать иначе? Я же глотала твою… твою сперму.

Я выдавливаю улыбку, которой не чувствую.

— Полагаю, они не стали делать её на вкус как мороженое.

— Не стали.

Улыбка тут же гаснет — на меня снова накатывает вся тяжесть происходящего.

— Как мне теперь… жить с этим? — я зажмуриваюсь, сжимая веки от досады. — Чёрт, да можно ли вообще назвать это жизнью, если я не живой? Я мёртв, Мия. Они убили меня ради собственной выгоды.

— Я знаю, — тихо говорит она. — Но, если это хоть что-то значит, ты жив. Твоё сознание — это и есть ты. Это часть твоей души, а душа не умирает. Она здесь. Всё ещё жива. Всё ещё Нейт Уитейкер.

Я осмеливаюсь взглянуть на неё, чувствуя странный, тяжёлый стыд — стыд за то, что я фальшивка.

— Разве это не меняет всё? Для тебя? Для нас?

Она сглатывает, едва заметно, и слабо улыбается.

— Между нами всё менялось миллион раз с того дня, как мы встретились. Это просто ещё одна кочка на дороге, которую мы преодолеем — а потом всё снова изменится, — она обводит взглядом нас двоих. — Ну, посмотри на нас. Отравительница-шпионка и чёртов робот. Неудивительно, что нам никак не даётся простая жизнь.

— А она была простой. Хоть немного, — говорю я с надеждой. — Правда?

Уголки её губ чуть опускаются.

— Ничего никогда не было простым, Нейт, даже когда казалось, что всё легко. У нас по-настоящему не было шанса до этого момента — пока мы оба не узнали правду. О том, кто я. О том, что ты.

— А что, если отец был прав насчёт того, почему мне не сказали, что я чёртов робот? Что, если даже теперь, когда я знаю, моя человечность будет понемногу стираться, пока от настоящего меня ничего не останется?

Я теперь, получается, бессмертен. Да что вообще делает с человеком такое знание?

— Я этого не допущу, — твёрдо говорит она. — Буду держать тебя в ежовых рукавицах. Ты же знаешь, я это умею.

Я смотрю на неё и поднимаю руку, обхватываю ладонью её лицо, провожу большим пальцем по губам. Она едва заметно вздрагивает — и у меня внутри всё обрывается: значит, где-то в глубине души она всё ещё меня боится. Может, теперь даже сильнее, чем раньше. Просто она чертовски хорошо умеет делать вид, что ей нипочём.

«Я не человек», — думаю я, но вслух не говорю. «Я вообще не знаю, что я такое».

И не знаю, как вообще смогу с этим смириться. Не знаю, что это значит для меня и для всей этой так называемой жизни.

Не знаю, как мне это пережить.

И не знаю, как это переживёт она.

ОТ АВТОРА

АВАНГАРД вернется в МСТИТЕЛИ: ДОКТОР ДУМ. Шучу, но Авангард вернется в книге «Защитник» (заключительной части дуэта), которая выйдет в 2026 году.

Идея этой книги пришла ко мне во сне — такое порой случается. Я только что посмотрела «Громовержцев» и, честно говоря, почти ничего не слышала об этом фильме — наверное, потому, что уже выгорела на вселенной Marvel и супергеройском кино в целом. Но, боже, он меня по-настоящему удивил! Какой это был необычный, вдумчивый (и весёлый) фильм. Внутренняя борьба Елены, Боб/Пустота и то, насколько он оказался до боли родным что ли, — всё это сильно задело за живое. Настолько, что той ночью мне приснился сон… правда, он был не про «Громовержцев». Нет, это был, скажем так, пикантный сон про Криса Эванса в роли Капитана Америки (прости, Крис, если ты это читаешь) и Елену/Чёрную Вдову (тоже прошу прощения у Флоренс и Скарлетт). Суть сна сводилась к тому, что у Капитана Америки есть тёмная, сексуально неоднозначная сторона, которую он прячет под маской этого своего «я понял отсылку» — и есть шпионка, которая намерена этим воспользоваться.

И, честно говоря, этого сна хватило, чтобы я подумала: «Мне нужно написать эту историю». И нет, она не была какой-то особенно глубокой. Так что на следующее утро я сказала мужу: «Я собираюсь написать супергеройский ромком!» Он посмотрел на меня с таким недоумением, потому что обычно я пишу совсем не такое. Обычно я пишу хоррор-романтику, готическую романтику или ромфэнтези. Но тут он кое-что забыл: когда мне было 19 лет и я полгода путешествовала одна по Новой Зеландии и Австралии, я писала фанфики по «Людям Икс» — от руки, в нескольких тетрадях. Я придумала совершенно нового персонажа, в которого постепенно влюблялся Логан. Её звали Ланаи, и она умела управлять гравитацией (похоже на Авангарда). Это была классическая история в духе «от врагов к возлюбленным», с изрядной долей токсичности. Кажется, я перестала писать ещё до того, как они сошлись (но теперь у меня появилось вдохновение откопать те тетради и посмотреть, как далеко я зашла, — если вы подписаны на меня в «Инстаграме», на Patreon или в рассылке, я выложу кое-что оттуда, а заодно и те ужасные рисунки, которые я тогда нарисовала).

Но супергерои порой бывают чересчур слащавыми, а мне нравится тёмная сторона — и реалистичная тоже. Поэтому я задумалась: а как вообще с точки зрения логики может работать суперсолдат, ставший супергероем? Какая наука стоит за этим? Потом я подумала: такой человек — это оружие, и другие страны захотят гарантий, что это оружие под контролем (я понимаю, что идея не уникальна и лежит в основе множества фильмов и сериалов). Так всё и сошлось в вихре жанров: супергероика, шпионско-ассасинский триллер (я выросла на «Охоте за «Красным Октябрём»» и «Идентификации Борна») и, конечно, научная фантастика.

На самом деле эта книга вобрала в себя кое-что из моих собственных научно-фантастических книг (например, «Дело Смерти» с Фондом Мадрона) и из одного романа, который я частично написала ещё в 2020 году (там фигурировали Элрон Мастерс и «Глобал Динамикс»). Кроме того, на неё повлияли «Бегущий по лезвию 2049», книга Нила Стивенсона «Падение, или Додж в аду» (очень рекомендую, если любите 900-страничные НФ-романы и вас увлекает тема переноса сознания), сериалы «Мир Дикого Запада», «Грань», а также шоу «Чужой: Земля», которое всплыло в рекомендациях как раз, когда я писала «Авангарда», плюс все супергеройские фильмы, какие только можно вспомнить.

Ну и, конечно, мне нужен был мир, в котором всё это имело бы смысл, — и я поняла, что действие должно происходить в будущем.

Но каким оно будет, это будущее?

Пока я пишу это послесловие, в Америке проходит общенациональная забастовка, а в это же время чернокожих журналистов, включая Дона Лемона и Джорджию Форт, арестовывают за то, что они выполняют свою работу. Мы идём к диктатуре с головокружительной скоростью. Когда я придумывала будущее и мир «Авангарда», я представляла, какой может стать Америка, если поддастся идеологии «тёмного просвещения», которую этот чудак Кёртис Ярвин (у которого хватает связей с Питером Тилем, Джей Ди Вэнсом и Илоном Маском) хочет навязать миру (если не знакомы с ним, почитайте статью о нём в The Guardian). Я взяла то, что вижу собственными глазами, то, что знаю из истории (способность замечать закономерности, свойственная людям с нейроотличиями, порой бывает проклятием), и то, что уже открыто заявляют разные политики и технобро, и написала будущее, которое казалось правдоподобным. Я и не подозревала, насколько правдоподобным оно окажется — и как быстро.

В конце концов, книги — это политика (особенно антиутопии). Книга, которую вы только что дочитали, — политическая. Чтение — это политика. И будущее, показанное в «Авангарде», не неизбежно. Я верю в силу народа, верю, что именно обычные граждане станут спасителями страны, а не какая-нибудь политическая партия (и когда я говорю «страна», я имею в виду не только Соединённые Штаты. Любая страна в мире балансирует на грани отката назад — если уже не скатилась, — и думать, что ваша страна выше этого и застрахована от такого исхода, было бы роковой ошибкой). Именно люди — такие, как вы, как я, — способны по-настоящему что-то изменить. Считать иначе — значит сдаться. Цитируя Дилана Томаса, мы должны яростно бороться с угасанием света. А перефразируя Эмму Уитейкер из этой самой книги, мы должны опираться на сообщество, чтобы направить эту ярость во что-то действенное.

Я ни в коем случае не эксперт в этих вопросах — просто автор из Канады в первом поколении, у которого очень много эмоций, который наблюдает за тем, что происходит вокруг, и отчаянно хочет верить в более светлое будущее.

Очень надеюсь, что оно у нас будет.