Вся ванная комната — маленькая, сырая и плесневелая — выглядела как иллюстрация к слову «безнадега». Между плитками кафеля поселился черный налет, по углам висели клочья пыли, ржавчина намертво въелась в прутья хилых полочек, разводы виднелись на стенках душевой кабины и некогда блестевших кранах.

Над кособокой раковиной грустно висело овальное зеркало. Его покрывали царапины и брызги зубной пасты. Уля стерла их одним нервным движением и уставилась на собственное отражение.

Оно было чужим.

Когда-то Уля меняла у зеркала наряды, укладывала волосы в локоны, ловкими штрихами подчеркивая скулы, прятала прыщики и чуть оплывший подбородок. Та девушка давно умерла. На смену ей пришла жалкая тень. Из мутной зеркальной глубины на Улю смотрело болезненно бледное, по-звериному настороженное существо. Глаза совсем ввалились, под ними залегли темные круги. На похудевшем лице особенно остро выделялся крупный нос и горбинка на нем. А волосы отросли, как сорняки в заброшенном саду, и пушились посеченными кончиками.

Уля недовольно провела по лицу мокрой ладонью, но ржавая струйка воды из-под крана не могла ничего исправить. Отсутствие сна и хорошей еды, постоянный страх и безденежье за три года превратили ее в бродяжку. А уж игра и вовсе довела до крайней черты.

Хороша же она была в глазах Рэма! Улю передернуло. Конечно, и он не тянул на звание красавца, но ее собственный вид приводил в ужас. Уля скрипнула зубами. Отражение скривило губы — заветренные, все в чешуйках от холода. Смотреть на это не было сил. Уля зажмурилась и потянула руки к крану, чтобы поскорее выключить воду и сбежать.

Из темноты под веками на нее смотрела полынь. Рамка зеркала осталась, но заплеванная гладь исчезла, а вместо нее раскинулось седое поле. Если бы Уля захотела, то смогла бы рассмотреть мельчайшие травинки, каждый цветок, каждую пылинку, но полынного запаха было достаточно, чтобы она с криком отпрянула.

Дышать было нечем: горечь вгрызалась в легкие, не насыщая их, а прожигая насквозь. Уля поняла, что падает. Она взмахнула руками и повалилась на спину. Открыть глаза не получалось: веки слиплись. А поле шумело совсем рядом, ужасающе, парализуя и маня одновременно. И Уля падала в него, хотя отлично понимала, что летит на пол спиной к двери, но мечущееся в панике сердце разрывалось безмолвным криком.

«Нет! — вопило в Уле. — Ты падаешь туда! Полынь!»

Ни оспорить, ни перекричать. Еще секунда, и она со всей дури рухнет в жадную седую траву. Затихнет в ней. И придет туман. Больше не будет надежды. Больше ничего не будет. И она сама исчезнет. Ее, как ластиком, сотрет туманом.

Уля закричала совсем уж отчаянно и дернулась в последний раз, чувствуя, как тьма дышит ей в лицо. На плечи опустились чьи-то тяжелые руки. В один нескончаемый миг Уля решила, что это Гус схватил ее своими когтистыми лапами. Горло перехватило, крик оборвался. Уля распахнула глаза.

И все закончилось. Не было больше ни седого поля в овальной рамке, ни тьмы, ни горечи. А были только то самое зеркало в разводах пасты и унылая ванная. Уля затрепыхалась, пытаясь подняться на ноги.

— Чего развопилась-то?

Голос Натальи раздавался откуда-то сверху. Женщина склонилась над лежавшей Улей и смотрела на нее, подслеповато щуря маленькие глазки.

— Вопит и вопит, дай, думаю, посмотрю, чего вопит, — пробурчала она, одним рывком поднимая Улю с пола.

Они замерли друг перед другом. Наталья с трудом помещалась в узком дверном проеме. Ее массивное тело было укутано в коричневую шаль поверх коричневого же шерстяного платья, волосы с первой сединой — собраны в пучок. Она выглядела куда более нормальной, чем обычно. Но даже эти улучшения не меняли главного: Наталья была частью царившей вокруг безнадеги.

Уля успела подумать об этом, пока пялилась на свалянное в маленькие катышки платье соседки, ее широкие плечи и сбившуюся в уголках губ помаду. Но когда их глаза встретились, мыслей больше не было. Полынь снова дышала Уле в лицо. Время замедлилось. Осталось только ее, Улино, дыхание да невнятного цвета радужки Натальи. А в них таилась смерть.

Это Уля поняла сразу же, как только сделала вдох. Стены ванной сменились чистыми и белыми, небольшая комнатка, которую увидела Уля в глазах соседки, вся состояла из света. Такими бывают только палаты в больницах. По-девичьи кокетливая мебель в белых чехлах, нежные цветочки на обоях. Если бы не сама Наталья, грузно сидевшая за столиком на кованых ножках, Уля никогда бы не поверила, что ее диковатая соседка может оказаться в таких декорациях.

То же коричневое платье в катышках, те же накидка и пучок, тот же взгляд маленьких глазок из-под широких бровей. В полынном видении Наталья была такой же, как и та, что стояла в ванной. А значит, времени у нее осталось всего ничего. Уля заставила себя сделать еще один вдох — горечь волной пронеслась по телу, приводя картинку перед глазами в движение.

Наталья что-то говорила, опустив щеку на подставленный кулак. На столике перед ней стояла полная рюмка, рядом — початая бутылка коньяка и еще одна рюмка, уже пустая. На соседнем стуле сидел бородатый мужик в выцветшем свитере. Николай. От одного его вида Ульяну затошнило. Если он появился в полынном видении, ничего хорошего ждать не следовало.

Николай что-то жарко твердил супруге, но голоса слышно не было. Только шипение — так телевизор оставляют работать на ночь, а программы заканчиваются быстрее, чем он выключается сам.

Наталья тем временем наклонилась к рюмке, нерешительно взяла ее в короткие пальцы, повертела, посматривая на мужа. Тот продолжал говорить что-то, даже потянулся ладонью, чтобы подтолкнуть руку Натальи вверх: мол, пей!

И та выпила. Зажмурившись, влила в распахнутый рот целую рюмку коньяка, дрожь пошла по всему ее тяжелому телу. Она сразу как-то поплыла, расслабилась, казалось, еще мгновение — и стул сломается под ее весом. Но Николай был уже рядом, взял жену под обтянутый коричневой шерстью локоть и повел к широкой кровати, занимавшей почти всю комнату. На белом-белом покрывале крупная Натальина фигура смотрелась нарисованной.

Наталья тяжело ворочалась в постели, хваталась за грудь, оттягивала ворот платья, а Николай стоял над ней, задумчиво почесывая бороду. Уля мучительно рвалась вперед, к ним, чтобы хоть что-то исправить, хоть как-то помочь, но видение лишало ее возможности двигаться. Наталья дернулась в последний раз. Из уголка губ, измазанных помадой, потекла пена. Николай пихнул ее в бок кулаком. Та не дернулась. Он снова запустил пальцы в бороду.

Видение начало меркнуть, расплываться, горечь, которую Уля почти перестала замечать, пахну́ла чуть сильнее и исчезла, сменяясь привычным запахом сырости и безнадеги. Наталья стояла перед Улей, озабоченно морща лоб.

— Ты припадочная, что ль? — наконец спросила она. — Так у меня таблеточки есть. Врач прописал. Сразу полегчает. Дать?

Ульяна пошатнулась, но Наталья удержала ее за плечо. Большая, медлительная, странная. Еще живая, вот только ненадолго.

— Нет, спасибо… — пролепетала Уля, не зная, куда девать взгляд, лишь бы не встретить соседкин. — Я пойду, ладно?

— Да иди! — хохотнула та, уступая ей дорогу. — Худющая-то, вот и вопишь… Стучись завтра, голубцов наготовим!

Не наготовим. Эта мысль больно ударила по уходящей Уле, но она заставила себя не оборачиваться до самой своей двери. Невозможно отобрать у полыни ее жертву. Если будущему мертвецу суждено стать мертвецом прямо сегодня вечером, то остается лишь покориться выбору. И выпить коньяка.

Наталья тяжело топала вслед за Улей, продолжая что-то бубнить и даже не подозревая, что старуха Мойра уже тянется к нити ее жизни ржавыми ножницами. Что подсыпал ей в рюмку новоявленный супруг? Для чего? Или из праздной любви к смерти на брачном ложе?

Тошнота поднималась все выше. Но в этот раз она не была полынной, нет — абсолютно человеческая. Оставление в опасности, повлекшее за собой смерть. Кажется, так называлось Улино покорное бездействие в мире нормальных людей.

Знать, что человек погибнет, и ничего не сделать. Ждать, скорчившись в углу своей комнатушки. Прислушиваться к голосам за стеной. Так светило Уле провести эту бесконечную ночь. Мало ей было печалей и тяжелых мыслей об отце, так еще и смерть неповоротливой соседки добавилась к списку грядущих бед.

Ульяна зашла к себе, оставила выключенным свет и села прямо на пол в самом дальнем углу комнаты. По-хорошему, нужно было ложиться спать. Не читать оставшиеся записи Артема, не думать, не вспоминать. Спать. А утром выскользнуть из дома до того, как появятся полиция и врачи или кто там приедет по звонку безутешного вдовца.

— Да ты выпей, Наталья! — Мужской голос почти не глушила тонкая кладка стены. — От рюмочки ничего не будет, повеселеешь только! Выпей, тебе говорю!

Уля застонала, прижимая ладони к ушам. Заснуть она не успевала, а значит, придется прослушать всю сцену соседского радиоспектакля. Полынь как раз не передала ей звук. Сиди себе, накладывай дорожку голосов на картинки, которые так услужливо всплывают в памяти. Белые стены, белая мебель, этот чертов столик на кованых ножках. Откуда только у Натальи, настоящей медведицы, такая мебель?

— Да мне нельзя, Коленька, — смущенно гудела Наталья. — Я ж на таблеточках! Ни капельки в рот не беру. Как малой в больничке лежала два года, так всю жизнь и ни-ни. Врач мой, Станислав Васильевич, царствие ему небесное, и врачиха, Степанида Геннадьевна, так и говорили: нельзя тебе, Наталья, ни капельки. Нельзя! Таблеточки пей, будешь как все, нормальная. Вот я и пью. Три утром, три вечером. А коньяк нельзя, Коленька, нельзя…

— Ты их не слушай! — Он уже злился. — Ты меня слушай! Я тебе кто?

— Муж.

— Муж! Я здесь теперь хозяин. Ты меня прописала?

— Прописала.

— Значит, мое слово — указ! — Он говорил громко и медленно, словно с ребенком.

Большим ребенком, запертым в теле медлительной тетки. Ребенком, который всю жизнь сидел на таблетках. Три утром, три вечером. Чтобы быть нормальным, быть как все. Уля провела ладонью по лицу, пытаясь успокоиться.

— Это не мое дело, — шептала она. — Не мое дело. Не мое дело. Не. Мое. Дело.

— Нет, нельзя мне, Коленька. — Голос стал плаксивым, совсем детским, даже стены не скрывали его сломленной покорности. — Помру еще! Мне так сказал Станислав Васильевич: хоть на язычок попробовать возьмешь, и сразу припадок… Этот. Эпилептический, Коленька! Помру еще. Не надо…

— А я говорю, от рюмочки ничего не будет! Кто тебе муж — я или Станислав этот Васильевич, а?

— Ты.

— Ну так пей!

Уля представила, как дрожит большая рука Натальи, тянущаяся к рюмке. Как маленькие катышки коричневого платья трясутся вместе с ней. Как слеповато она щурит глаза, а в них уже плещется полынь. Эти же глаза смотрели на Улю в ванной. Жалея, сочувствуя, предлагая незатейливую помощь.

Уля и не помнила, как вскочила на ноги и рванула в коридор. Соседская дверь содрогнулась под ударами ее кулака. Послышался звон — рюмку с силой поставили на стол, раздались тяжелые шаги. Наталья открыла дверь и застыла на пороге. Глаза у нее были красные, будто их только что с силой терли, прогоняя слезы.

— Чего тебе? — недружелюбно буркнула она.

За широкой спиной уже маячил бородатый Николай. На Улю он смотрел зло и затравленно.

— Мне там… это… — Слова никак не желали находиться. — Надо по платежке спросить! — наконец нашлась Ульяна. — По свету. А то долг будет, отключат всем! Пойдемте, а?

Наталья потопталась на месте, оглянулась на мужа, подумала и вздохнула.

— Ну пойдем… А то ведь отключат, Коленька!

Николай за ее спиной что-то пробурчал, но спорить не решился. И Уля повела соседку к себе, старательно делая вид, что не обмирает от страха. Плотно закрыв дверь, она подошла к окну и только тогда посмотрела на Наталью.

— Ну, где платежка-то? — Соседка явно начинала нервничать. — Показывай.

— Послушайте. — Уля замолчала, собираясь с мыслями. — Ни в коем случае не пейте! — Слова сами сорвались с губ, вываливая правду без всяких сантиментов. — Он хочет вас отравить, понимаете? Вам же плохо будет! Вы умрете, если выпьете эту рюмку!

Наталья застыла в дверях, становясь похожей на огромный валун, в который с рассветом превращаются тролли.

— Подумайте, — не отставала Уля. — Что ему может быть от вас нужно? Комната? Деньги? Что?

Наталья продолжала молчать, медленно хлопая редкими ресницами.

— Ну же! Наталья! У вас есть деньги? Наличные? Или счет в банке?

— Счет — да. Счет у меня есть, — оживилась та. — Государство мне пенсию платит. А куда ее тратить? Я складываю. На счет… Да. Счет у меня есть.

— А Николай? Он знает про эту пенсию?

— Знает, конечно, он же мой муж! — В голосе читалось явное самодовольство. — Что ж я, без приданого, что ли, замуж пошла? Нет! Я выписку в сберкассе взяла, ему показала, и он сразу сказал: мол, пойдем, Наталья, жениться будем! И я пошла.

Больше всего Уле хотелось схватить новоявленного соседского супруга за его мерзкую бороденку и оторвать ее вместе с кожей. А потом заставить съесть.

— Если вы умрете, ему достанутся все ваши деньги, и комната тоже отойдет ему. Ни в коем случае не пейте. И разводитесь с ним как можно скорее…

Наталья пожевала губами, постояла немного, развернулась одним рывком и стремительно потопала к двери. Уля догнала ее на пороге.

— Вы меня поняли?

— Поняла я. Поняла. — Она отодвинула Улю в сторону и ушла к себе.

Дверь Уля запирала дрожащими руками. Мало ли на что решится сумасшедший Николай, узнав, что его большая рыба сорвалась с крючка? Уля вернулась в свой дальний угол, кинула на пол подушку, укрыла плечи пыльным пледом и села ждать. Шум за стеной раздался в ту же секунду.

— Ну чего там? — Голос Николая был приглушенным, но слышимым. — Разобралась?

— Разобралась.

— Не якшалась бы ты с девкой этой, жена. Мутная она какая-то.

— А ты? — Наталья говорила громко, однако на удивление спокойно.

— А что я?

— А ты не мутный?

Уля съежилась у стены, прижалась к ней ухом, чтобы лучше слышать.

— Я-то муж твой. Какой есть.

— А чего ж ты, муж, меня отравить решил? — едко спросила Наталья.

Раньше ее способности к саркастическим замечаниям ограничивались грязными следами на вымытом полу. Но что-то меняется даже в мире полной безнадеги.

— Ты это что? С ума сошла, что ли? — откашлявшись, спросил Николай, сам не зная, какую ошибку совер— шает.

Наталья взревела, как тяжело раненный зверь. Уля отшатнулась от стены, уверенная, что крик этот слышали не только в их квартире, но и в соседних. Отчего же тогда за дверью Оксаны все так же тихо? Ее любящая семейка уехала? Или сидит себе спокойно у телевизора, делая вид, что ничего не происходит? Хоть перебейте друг друга, хоть устройте кровавую оргию, главное, чтобы полы в коридоре были чистыми и котлеты в подписанной Оксаной кастрюле никто не тронул.

Наталья оборвала звериный вопль, за ним послышался град падающих на пол предметов.

— Это я, да! Это я с детства с катушек съехала. Крыша протекает, да! Как еще объяснить? Меня много как называли! Корова сумасшедшая! Дура! Психичка бешеная! — Звон разбивающейся посуды и падающих кованых стульев наполнил всю квартиру. — Но травить! Это ты первый… Уходи! Уходи, пока не пришибла!

Николай что-то кричал в ответ, но его практически не было слышно. Уля сжала кулаки, моля несуществующих богов, чтобы все поскорее закончилось. Чтобы этот бородатый мужик ушел и воцарилась тишина, в которой можно спокойно спать, не терзаясь муками совести. Про полынные таблетки она и не вспомнила.

— И уйду! — отчаянно завопил Николай, перекрикивая лютующую супругу. — А ты тут сама сдохнешь!

— Я себе другого мужа найду! — Если бы не антураж сгнившей коммуналки, их ссора могла сойти за серию бразильского мыла. — Настоящего! Он меня любить будет!

— Да кому ты нужна? — Голос Николая доносился со стороны двери, он явно собирался смотаться подобру-поздорову, но злость была сильнее инстинкта самосохранения. — Я чуть не сдох, когда на тебя залез! Сука страшная!

— Уйди! — Крик сорвался на визг. — Богом кляну, уйди! Ой, уходи скорее!

— А вот не пойду. — Эти слова заставили Наталью замолчать. — Я здесь прописан теперь, отдавай мне половину комнаты и денег, тогда разойдемся как люди. Или сама уходи. — Он хихикнул. — Уродина! Сука! Пошла отсюда! — Николай тоже кричал, не замечая, как похож в этот момент на сумасшедшую жену.

— Уходи, Коленька, — жутким, сдавленным голосом прохрипела Наталья, и по спине Ули пробежали холодные мурашки предчувствия беды. — Я уже не соображаю ничего… Ой, беда случится, уходи, Коленька. — Стену сотряс звук удара — в нее врезался тяжелый кулак. — Я тебя прощаю, что отравить хотел. Я тебя прощаю, что обманул. Я тебе первая правду не сказала. Я же сумасшедшая, Коленька. И справка есть. Я же убить могу… Ты меня не обзывай больше, ты мне больно словами-то не делай. Уходи себе… Успокоюсь — поговорим. Уходи, Богом прошу…

Уля была на полпути к двери, готовая выскочить в коридор, повиснуть на широких плечах соседки, удержать от рокового шага, но Николай ее опередил.

— Ты меня не пугай! — злобно выкрикнул он. — Корова ты жирная! Тварь ты подзаборная! Что молчишь? Слова забыла? Сука! Да я тебе сейчас эту рюмку сам в глотку засуну, поняла?

Раздался грохот шагов, шум борющихся тел и слабый, чуть слышный стон. Когда Уля распахнула дверь, все уже случилось. Наталья телом прижала к стене слабо трепыхавшегося Николая. Со стороны казалось, что она обнимает его, но правая рука ушла в сторону, чтобы резким движением вернуться обратно. В сжатых пальцах блестело лезвие самого острого ножа Оксаны.

— Я не корова! — рычала Наталья. — Я не страшная! Я не дура! Понял меня? Понял?

Но Николай уже не мог ей ответить. Из его рта текла кровь, путаясь в бороде, заливая грудь, в которую размеренно впивался нож. Удар за ударом. Удар за ударом.

Уля застыла на пороге, пытаясь удержать сознание на тонкой, дрожащей грани между происходящей в темном коридоре безнадегой и сладостным небытием. Ей отчетливо запомнилось, как вспыхнула полоска света в приоткрытой двери Оксаны — вспыхнула и тут же пропала. Лишние свидетели смерти ни к чему.

Наталья взмахнула рукой в последний раз и с чавкающим, тошнотворным звуком выдернула нож из мужниной груди. А потом осторожно, почти нежно уложила Николая на пол, не оглядываясь подошла к двери, звякнула там ключом, шагнула на лестничную площадку и исчезла из виду. Только тяжелые шаги вниз забухали.

Дух крови разливался по всей квартире. Уля зажмурилась, чтобы лежавшее перед ней тело хоть на одну секунду перестало выжигать глаза. Тьма услужливо приняла ее, дыша горечью в пылающее лицо. Уля вдохнула, надеясь, что полынь прогонит запах крови. И тьма тут же рассеялась — где-то далеко зажегся прожектор. Где-то рядом была нужная Уле вещица.

На полу возле самых ног светилось что-то маленькое и важное. Что-то наполненное особой, полынной силой. Не отдавая себе отчета, Уля наклонилась, протянула руку и сжала вещицу в пальцах. Прикосновение холодного стекла и теплой липкой влаги тут же заставило ее открыть глаза.

Она склонялась над телом. Кончики пальцев вымазались в крови. Ладонь сжимала рюмку.

«Ты меня не обзывай больше, ты мне больно словами-то не делай. Уходи себе…» — мигом прозвучал в ушах приглушенный стеной голос Натальи.

И картинка сложилась. «Смертью, выданной за слова…» — загадал ей Гус.

— Это два, — выдохнула Уля.