Пока электрочайник тихонько фырчал, закипая, Уля зажгла газ и зависла около плиты, не в силах оторваться от прожорливых язычков, которые вырывались из конфорки, чуть слышно гудя. Вся эта маленькая кухонька с низким потолком, кособокий столик и вытоптанная дорожка от двери к мойке напомнили Уле о старухе Ликвидовой, ушедшей в полынь в такой же типовой комнате с фырчащим на газу чайником.

Успела ли она понять, что сон, обрушившийся на нее, никогда не закончится? Уловила ли момент, когда сердце в последний раз сжалось, чтобы разжаться навсегда? Испугалась ли? Обрадовалась? Или облегченно вытянула ноющие старческие ноги, позволяя грязной калоше соскочить со ступни?

Уля не знала. Да и Артем тоже. Он мог разделить с Ликвидовой ее последний вдох, но вместо этого схватил добычу и убежал, обрекая на смерть ни в чем не повинных соседей. Эти мысли причиняли боль на каком-то особом, физическом уровне. Уле было стыдно за отца, она понимала его поступки, но принять их не получалось, даже окунувшись в полынный туман с головой.

Ведь могла же она контролировать себя три года одиночества. Ведь бежала же прочь, завидев чужую смерть, а не упивалась ею. Так почему Артем не мог? Почему мучил маму, почему сходил с ума? И чем закончился его стремительный путь на дно? Уж не полынным ли туманом?

Если в мире и существовали ответы, то покоились они между запутанных строчек оставшихся на стене записок. Уля выключила газ и осталась стоять у плиты, не зная, где бы отыскать еще хоть немного сил, чтобы вернуться в комнату. Вернуться в воспоминания Артема.

На помощь пришел Рэм. Он шагнул за порог кухни, неся на вытянутой руке вибрирующий телефон, как диковинного, но опасного зверя. Первой мыслью, пронесшейся в голове, оказалось кошмарное предположение: звонит Зинаида. Чтобы помолчать, а может, и выбрать следующую подопытную.

— Там это… тебе звонят… — растерянно сказал Рэм.

Уля судорожно вцепилась пальцами в потертую столешницу. От холодного страха обмякли ноги. Страх был настолько реален, что воздух сгустился, стал плотным и вязким.

— Эй, ты чего? — Рэм встревоженно смотрел на нее сквозь мельтешение черных точек перед глазами.

Еще чуть-чуть, и Уля рухнула бы на пол, убегая от реальности в спокойное умиротворяющее ничто. Но мобильник продолжал вибрировать — призывно, не терпя возражений. И Уля покорно взяла его. На экране равнодушно светилось знакомое слово из четырех букв. Звонила мама.

Уля даже засмеялась от облегчения.

— Ты зачем с такой постной миной телефон-то нес? — спросила она ничего не понимающего Рэма. — Я уж подумала… Ох, понятно, что я подумала…

Тот хмыкнул и привалился спиной к косяку двери, продолжая настороженно посматривать на вибрирующий телефон.

— Если бы тебе звонила Зинаида, я бы просто ушел через окно.

— Это второй этаж… — пробормотала Уля, не решаясь сбросить вызов. — Блин, как не вовремя…

— Не будешь отвечать? — Рэм определенно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Маме-то? Нет. Не буду. Ничего хорошего она мне не скажет… А ты чего так напрягся? Думаешь, она нагрянет, и придется прятаться в шкафу? — Красная кнопка отбоя кликнула, телефон мгновенно успокоился.

Рэм вымученно улыбнулся.

— И это тоже. Просто… я не привык, что кому-то звонит мама. — И дернул плечом: мол, ерунда, не бери в голову.

Но Уля тут же почувствовала себя виноватой. Какой бы ни была ее мать, она все-таки была. Живая, дышащая, способная набрать номер дочери. У Рэма же не было никакой.

— Послушай, — осторожно начала Уля. — Моя мама… В общем, она мне не рада. Артем успел неплохо так налажать в свое время. Полынный маньяк не лучший муж и отец. Потому она не горит желанием со мной общаться…

— Она знает, кто ты?

— Да, так вышло… — Говорить об этом не хотелось от слова совсем.

Мобильный в ее руке ожил, позволяя ловко уйти от разговора. На экране вспыхнул конвертик.

«Нам нужно спокойно обо всем поговорить и принять взвешенное решение. Ты еще в квартире? У меня нет ключей. Встретимся там. Я еду».

Уля постояла немного, размышляя, оставить ли ключ под ковриком, а потом посмотрела на Рэма.

— Знаешь, нам и правда лучше бы отсюда свалить. И чем скорее, тем лучше.

— Не хочешь знакомить меня с мамой? — Улыбка делала Рэма куда моложе, куда красивее, совсем непохожим на себя обычного.

— Да я и сама не прочь бы оказаться с ней незнакомой.

Собирались они в суматохе, то и дело срываясь на нервный заразительный смех. То Ипкинс зашипел в ответ на поглаживания и наделал кучу прямо у Рэма в руках. То Уля, решившая забрать с собой и чайник, и чай, и печенья, чуть не ошпарилась кипятком. Все это казалось не бегством, а забавной шалостью. Глотком небывалой свободы.

А когда они столкнулись в дверях комнаты, то застыли на пороге, продолжая громко болтать о какой-то глупости, пока Уля вдруг не поняла, что ее ладонь упирается в грудь Рэма, а сам он находится так непозволительно близко, что жар тут же ударил ей в голову.

— И ты хочешь, чтобы твоя мамаша не смогла сюда попасть? — переспросил он, опуская ей на плечо тяжелую руку. — А квартира-то общая, выходит?

— Без моего согласия она ее не продаст, так что, считай, моя, — в тон ему ответила Уля, чувствуя, как пылают щеки.

— Отлично, значит, все, переезжаем! — Он хмыкнул. — Давно я в таких хоромах не жил. Смотри, тут даже крыша не течет!

— И нет крыс.

— И тараканов… наверное.

— И точно нет Оксаны.

— А вот это несомненный довод за!

Рэм приблизился еще на полшага. Теперь Уля могла рассмотреть тонкий шрам, пересекающий его нижнюю губу. Тот самый, что искривлял улыбку. Уле захотелось прикоснуться к нему, провести языком, почувствовать горячие жадные губы, откликающиеся на ее поцелуй.

Она потянулась навстречу, моля несуществующего Бога накрыть эту комнату плотным куполом. Чтобы ни единый звук, ни единый шорох не смел проникнуть сюда и нарушить сближавшую их тишину. Чтобы они остались тут вдвоем. Только двое — уставшие, потерянные — и эти старые стены, и этот скрипучий палас, и продавленный диван, и стол, заваленный исписанными листочками… и гора таблеток, высыпавшихся из кулька на полу…

Можно сколько угодно бежать от беды, но от себя не убежишь. А если беда проросла в тебя, пустила полынные корни, то как от нее скрыться? Как забыть хотя бы на мгновение, что ты дочь спятившего от таблеток полынника, меченая на пороге второй вещицы, а он служка, готовый сорваться в никуда по первому же звонку хозяина? И что бы они ни делали, как бы ни обманывали себя, от минутной близости им станет в разы хуже. Так есть ли смысл в кратчайшем побеге, если каждая секунда вместе лишь приближает их к точке невозврата?

Рэм прочел ее мысли. Он не отшатнулся, но сразу перестал улыбаться. И посмотрел на Улю так, что она просто не смогла ответить и отвела глаза. Так они и стояли. Непозволительно близко, бесконечно далеко друг от друга.

— Ты заберешь с собой записи? — наконец спросил Рэм.

— Да, наверное, стоит забрать. Я ведь не дочитала… Может, найду что-то еще… — пробормотала Уля, принимаясь срывать листочки со стены и слыша, как Рэм за ее спиной собирает в кулек рассыпавшиеся таблетки.

Заперев дверь квартиры, Уля на секунду задумалась, но все-таки положила ключ в карман и застегнула молнию. Рэм не издал ни звука, ни смешка. И та же тишина, что десять минут назад зудела невыносимым желанием прикоснуться, теперь высилась между ними, отдаляя их друг от друга с каждой секундой.

Уля села на заднее сиденье. Рэм повозился с ключом зажигания, машина заурчала и двинулась. Выезжая из двора, Ульяна успела краем глаза разглядеть заворачивающий к дому мамин джип. Представив, в какую ярость придет мама через пару минут, Уля беззвучно хмыкнула, бросила взгляд на лохматый затылок Рэма и уткнулась в непрочитанные листки.

То ли автомобильная тряска мешала ей сосредоточиться, то ли Артем стремительно терял ясность рассудка, но разобраться в оставшихся записках было сложно. Текст перестал походить на дневниковые записи, это были скорее отрывки сумбурных размышлений.

Отец то и дело рисовал круги. Еле заметные и жирно заштрихованные, пустые внутри и заполненные нечитаемыми строчками, зацикленные в спирали, ровные, вычерченные по циркулю, и кособокие, пьяные. Круги. Круги. Круги.

«Полынь питает нас. А мы питаем полынь. Так замыкается круг. Если я хочу разобраться, то должен отсечь лишнее. То, что туманит мой разум. Таблетки. Вот корень всех бед. Где мой страх? Где мои сомнения? И почему сейчас мне так страшно?

Сколько я не пью таблетки? Сутки, двое? Воротит от них. Положу на язык, и будто туда опять попадаю. В ту горечь, в тот ветер. Нет, с таблетками нужно кончать. Ко мне еще никто не стучался, меня никто не искал. Они дают мне время. Осознать и принять.

Кто они? Кто такой Гус? Почему я раньше не задумывался об этом? Он — Смерть? Он — Жнец? Он — сумасшедший старик? А Зинаида? Раньше я боялся ее. И хотел трахнуть. А теперь меня тянет блевать, только подумаю про нее. Не могу ничего поделать. Вспоминаю ее черты: она похожа на труп. Такая же холодная. Неживая.

А все остальные? Кто они? Антонина, мужик-служка, водитель, люди, которых мы забирали. Полынники? Существуют ли они на самом деле? Или это все плод моего больного рассудка?

Я сошел с ума? Я сижу на страшной наркоте? Я охотник полыни?

Круг не желает замыкаться, пока я не разберусь».

За время, что Уля читала неровные строчки записки, Рэм успел вырулить с МКАД и уйти на пригородное шоссе. До дома оставалось совсем немного. Только сейчас Уля заметила, что кругом полно других машин, а часы на приборной доске показывают всего-то одиннадцатый час. Ей же казалось, что в этот бесконечный день уместились целые годы.

— Ну и что он там пишет, папаша твой? — спросил Рэм.

— Кажется, он начал сомневаться в реальности происходящего.

— Можно понять. — В темном стекле мелькнула кривая усмешка. — Но хрен бы там, все по-настоящему, я проверял…

— Отец тут предполагает, что Гус — наркодилер, а все, что с нами происходит, — просто приход.

Рэм хохотнул, перестраиваясь на соседнюю полосу.

— Хорошо сидеть и придумывать теории, когда игра закончена, а сам ты в шоколаде — любимый помощник Зинаиды. А вот тебе стоило бы взяться за ум.

Уля неопределенно дернула плечом.

— Нет, я серьезно. Сколько уже времени прошло? Неделя? Полторы? — не успокаивался он.

— Около того.

— Вот видишь! А у тебя впереди еще две вещицы. Бросай копаться в прошлом и ищи, что велено.

— А если я не хочу? — Голос, вопреки ее желанию, зазвенел подкатившими слезами. — Если я не хочу в этом участвовать?

— Тебя никто не заставлял, — тихо проговорил Рэм.

— Но и не отговаривал. — Уля понимала, как несправедлив ее упрек, но сдерживаться не было сил.

Руль дернулся в сторону — машина взвизгнула, сворачивая на обочину, и остановилась. Пока Уля лихорадочно проверяла, не сломала ли запястья, упираясь в спинку переднего сидения, Рэм развернулся к ней всем телом. Она с удивлением посмотрела на него и поняла, что его теплые коньячные глаза налились тяжелой злобой.

— Не смей меня обвинять, поняла? — процедил он. — Я делал, что должен был. Я дал тебе шанс выбрать, я не давил, я не уговаривал.

— Рэм, я не это имела в виду… — пролепетала Уля.

— Вот это мне осталось на память о твоей истерике в парке. — Он рванул молнию на куртке, оттянул ворот свитера, оголяя грудь: ее пересекал глубокий воспаленный шрам. — Ты отказалась смотреть во тьму. И ушла. А ведь я должен был тебя научить. Меня наказали. Помнишь, как я завалился в квартиру весь изрезанный?

Ниже, под выпирающей костью ключицы виднелся плохо затянувшийся ожог. Словно кто-то ткнул в живую плоть горящей сигаретой.

— Есть у нас один парень — Тимур. Мы курили с ним у склада, и я вовремя не принес Гусу какой-то там конверт. А на следующий день Тимур затушил сигарету об меня. Зла на него не держу, приказали бы мне избить его, я бы избил. Без вопросов.

Уля с трудом отвела глаза от круглого рубца, когда Рэм еще одним рывком задрал куртку. По ребрам, переходя на впалый живот, разливалась мрачная синева.

— А это, когда я решил, что моего отсутствия не заметят. Били втроем. Кажется, что-то сломали. Хруст стоял отменный.

Ульяна не знала, что ответить. Во рту пересохло, слова путались, и только жгучие слезы подбирались к глазам. Но их нельзя было пролить. Только не здесь.

— Знаешь, что самое паршивое? Потом тебе в зубы суют таблетку, и раны вроде бы заживают, переломы срастаются, и даже почка опущенная на место встает. Но стоит не выпить таблетку, и все возвращается. И раны, и переломы, и даже почка. Вначале — самые свежие, потом те, что были давно… Ну и боль… Боль, конечно, остается. Бьют-то тебя наживую. — Он оскалился, помолчал и продолжил уже другим, ровным голосом: — Это я тебе почему рассказываю… Не думай, не чтобы ты меня жалела. Или чувствовала себя виноватой. Нет. Я просто хочу, чтобы ты поняла. Плевать, куда делся твой отец. Плевать, что он знал, до чего додумался, что понял. У тебя еще две вещицы. Найди их. Просто найди.

Рэм отвернулся, вставил ключ в зажигание, и машина тронулась. До самого дома они ничего друг другу не сказали. Им больше не о чем было говорить.

* * *

В перемороженной тьме двор коммуналки выглядел устрашающе. Голые деревья блестели первой изморозью в рассеянных отблесках фонаря. У рассохшейся лавочки валялись бутылки и шелуха семечек. Темные окна смотрели перед собой, будто бы дом ослепил какой-нибудь великан.

Уля поежилась, воображая, какой холод набросится на нее, стоит только выбраться из теплого кокона машины. Но Рэм не спешил прощаться. Он заглушил мотор и замер в странном оцепенении.

«Сколько он уже без таблеток? — подумала Уля. — Часа три, максимум четыре…»

— Слушай, тебе бы, наверное, лучше пойти к себе и выспаться как следует, а? — вслух проговорила она, Рэм дернулся, приходя в себя.

— Я больше здесь не живу, — ответил он равнодушно.

— Как? Почему?

Только сейчас Уля поняла, что сумка, стоявшая у ее ног, была той самой, что валялась на полу в комнате Рэма.

— Мне больше незачем тут быть. Ты научилась… чему должна была научиться… — Он говорил все тише, все неразборчивее.

— Ой, да выпей ты уже эту чертову таблетку! — Уля наклонилась к переднему креслу, вытащила из внутреннего кармана его куртки сверток и достала грязно-белый кругляшок. — С тобой невозможно разговаривать, когда ты… такой.

Рэм послушно взял с ее руки таблетку, засунул в рот. Посидел немного, уткнувшись лбом в руль, и наконец расслабился. Уля поняла, что все это время его спина была безукоризненно прямой, сделанной не из человеческой плоти, а из чего-то твердого и гладкого.

— Ты как? — нерешительно спросила она.

— Лучше… — Рэм слабо пошевелил плечами. — Мне уже нельзя просто взять и… не пить их, понимаешь? Я перестаю быть… нормальным. — Он сбился и закашлялся, прочищая горло. — Все чувствую, все понимаю… но, черт. Не тело, а пластмасса какая-то.

— Пластмасса, — повторила за ним Уля, вспоминая кукольную челюсть врача из больницы и женщину у стойки в чебуречной. — Значит, без таблеток ты становишься… будто манекен? — спросила она, сама не веря в реальность произносимого.

— Что-то вроде того, избитый манекен… — Рэм шумно выдохнул и поднял голову от руля. — Но если я буду хорошим мальчиком, то таблеток мне хватит на долгие годы моей прекрасной жизни. — Он повернулся к Уле. — Вот тебе еще одна причина не просиживать время за отцовской писаниной, а искать подарочки. Как можно скорее.

— Ты поэтому со мной так разоткровенничался, да? — Юлить больше не было ни сил, ни времени, вопрос сорвался с Улиных губ, и она почти об этом не пожалела.

— В том числе. — Рэм растянул губы в улыбке. — А еще потому, что однажды ты помогла мне пережить очень херовую ночь. И теперь я хочу помочь тебе. Как могу. А могу только наглядным примером. Представь, что я — легкие курильщика. И не кури.

Он похлопал себя по карманам, достал сигарету и с удовольствием затянулся.

— Ну, чего сидишь? Иди спать, серьезно, постарайся отдохнуть. Завтра будет новый день. — Огонек сигареты дергался в такт его словам. — А мы с Ипкинсом поедем, да, парень? — Перехваченный ремнем безопасности террариум стоял на пассажирском кресле.

Ипкинс не ответил, только пошуршал камешками. Уля сжала зубы, чтобы не расплакаться, но всхлип все равно прозвучал, заставив Рэма потушить сигарету и наклониться к ней.

— Знаешь, что меня в тебе больше всего удивляет?

Уля закусила губу и покачала головой. Пришедшие на ум слова никак не хотели превращаться в речь, а слезы высыхать.

— После всего этого дерьма ты еще можешь плакать. С ума сойти, конечно. — Он помолчал, решаясь. — Дай-ка мне свой мобильник.

Уля безропотно сунула ему телефон. Рэм прошелся пальцами по кнопкам — его собственный телефон ответно завибрировал.

— Если что-то случится, то попробуй мне написать. А я попробую ответить. Никаких обещаний, сама понимаешь… Но это лучше, чем ничего. Да?

Еще один кивок, еще один проглоченный всхлип.

— Ну вот и хорошо. Все. Иди. — Он говорил отрывистыми, нарочито сухими фразами.

Уля забрала телефон, сунула его в карман, схватила пакет с листочками и распахнула дверцу. Холод встретил ее цепкими объятиями. Под ногами хрустнул тонкий лед. Уля натянула капюшон и сделала неуверенный шаг к подъезду. И еще один. И еще.

На четвертый она все-таки обернулась. Рэм смотрел на нее через опущенное стекло, комкая в пальцах незажженную сигарету. Два шага обратно, кажется, заняли целую вечность. Уля наклонилась к окошку, протянула руку и погладила Рэма по колючей щеке.

— Если отец нашел хоть что-нибудь, способное нам помочь… Если он хоть что-нибудь узнал… Я позвоню тебе, слышишь?

— Позвони, даже если там ничего нет. — Рэм криво ухмыльнулся. — И черт с ними…

— Не черти, — чуть слышно выдохнула Уля.

Рэм поймал ее холодные пальцы своей рукой, на секунду прижал к губам и тут же отпустил. Мотор заворчал, мигнули фары, и машина дернулась и покатилась вперед, заворачивая за угол дома. А Уля медленно пошла к подъезду, ломая тяжелыми подошвами промокших ботинок первый хрупкий лед.

Круг замкнулся.