Смерть делает человека уязвимым. Этот урок Уля выучила три года назад и теперь, судорожно распихивая свой жалкий скарб по отделениям старой спортивной сумки, все пыталась и не могла успокоить бешено стучащее сердце.

Она спиной чувствовала, как за дверью медленно остывает тело. Где сейчас бродит Наталья? Когда Оксана наконец решится вызвать полицию и скорую? И решится ли? А может, с утра, как обычно, выйдет в коридор и, проклиная нерях-соседей, начнет прибираться? Схватит Николая за окоченевшие ноги и потащит к мусорным бачкам. Вытрет кровь с линолеума, сбрызнет лимонным освежителем воздух, ругнется и уйдет к себе скандалить с мужем и раздавать подзатыльники сыну.

Уля тяжело сглотнула. Плакать было нельзя. И вопить, и бежать куда глаза глядят, пока жалкие пожитки не сложены в сумку. Пока не найден хотя бы один приемлемый вариант временного убежища. Потому что на улице ночь и первые морозы, потому что оставаться здесь никак нельзя. Потому что крик уже щекочет горло, потому что месяц игры перевалил за половину, а в кармане куртки лежит заветная вещица. Второй подарочек. Рюмка, измазанная в крови, несущая печать смерти, выданной за обидные слова.

«Как такое могло случиться? — металось в Улиной голове. — Как? Как?»

Смерть, показанная полынью, была совсем иной. Это Наталья должна была зайтись рвотной пеной, отравленная коктейлем из коньяка и своих таблеточек. И смерть ее никак не вязалась с игрой Ули. Как же вышло спасти одну жизнь, подтолкнув к черте другую, если это и вовсе невозможно? Как сумела вдруг стать подарочком вещица, за которой Уля совсем не охотилась? Что это — немыслимая удача? Или еще одна ловушка Гуса, в которую она не раздумывая шагнула?

От страха стало трудно дышать. Уля попыталась сконцентрироваться на простых движениях рук. Вот четыре потертые футболки сгинули в жадной пасти сумки, вот оранжевый свитер, растянутый, но теплый, последовал за ними. Еще одни джинсы — порванная коленка, капли машинного масла — поскользнулась у дороги и рухнула прямо в лужу. Легкие кеды, три пары носков, пакет с застиранным бельем. Кто бы мог подумать, что у нее будет так мало одежды?

Уля покачала головой, прогоняя воспоминания. Они мешали. Они сбивали с толку. И продолжали метаться в голове, играя в чехарду. Когда в сумку была спрятана последняя скомканная майка, Уля почувствовала себя окончательно разбитой и обессиленной.

Оставалось еще одно, возможно, самое важное. Записки Артема лежали на спинке дивана. Ульяна пыталась расправить их, собрать аккуратной стопочкой, но руки слишком дрожали и листочки постоянно падали, разлетаясь по полу.

Уля наклонилась, подхватила стопку, пригладила ее рукой и бережно положила поверх одежды. Прикрыла все это полосатым шарфом, осторожно застегнула молнию и наконец выдохнула. Сборы закончились. Но мыслей, куда податься, так и не появилось.

За окном медленно начинало светать. Еще час, ну два, и сыну Оксаны пора будет собираться в школу. Переступит ли он через мертвого дяденьку по пути в туалет? Или полиция все-таки приедет?

Не хватало только потратить уйму времени в участке. Показания, свидетельства, разборки. Как объяснить, почему ее следы остались рядом с трупом? А если она видела расправу, то почему сразу не позвонила куда следует? Уля потянулась к пакету, привезенному из квартиры отца, выудила хрустящее печенье и принялась грызть его, чтобы хоть чем-то заняться. Выход оставался всего один — нужно возвращаться к Артему и прятаться там, в том числе и от матери, которая, конечно, станет поджидать ее у подъезда с самого утра.

Первая электричка отходила от станции через полчаса. Уля подхватила сумку, выбралась в коридорчик и потянула на себя дверь. Плотный запах смерти мощной волной ударил в нос. В нем не было ни капли полынной горечи, одна лишь правда жизни. Человек, умерший в луже собственной крови, воняет отвратительно. И выглядит не лучше.

Стараясь не смотреть по сторонам, Уля проскользнула к выходу. Соседская дверь скрипнула.

— Эй! — Хриплый голос Оксаны заставил ее остановиться. — Что делать-то будем?

— Я уезжаю, — не оборачиваясь, ответила Уля. — Вызывайте полицию…

— Это же она его, да?

Ульяна не ответила и принялась возиться с замком.

— Всегда знала, что она того… Но мужик мерзкий был, да. Может… — Оксана запнулась, но продолжила: — Стащим его в коридор? Он бомжеватый, никто разбираться не будет. Решат, что в подъезде кто-то пырнул. А я тут как следует пол-то помою… И не было ничего, а?

Она говорила просящим голосом, сама стесняясь своего предложения, будто речь шла о чем-то интимном, но приемлемом. А Уля и правда могла на такое согласиться.

Не произнеся ни слова, Уля распахнула дверь и выбежала на площадку. Первый раз запах сырости и застарелой мочи на лестничной клетке показался ей таким желанным. Она пронеслась по ступеням вниз и выскочила наружу. Холодный рассветный воздух мигом освежил голову. Уле показалось, что она наконец вынырнула из болота, где через нос в легкие заливается грязь, а ребра ломаются в объятиях топи.

Она так и простояла бы до утра, задрав голову к морозному небу, если бы не услышала шаги. Со стороны соседнего подъезда приближалась девушка — черная шапка и торчащие из-под нее короткие волосы, темное пальто с кожаными рукавами. Ульяна подавила в себе желание припустить вдоль по улице и осталась на месте. Только сжала в кулаке увесистую связку ключей.

— Ты Ульяна, да? — спросила девушка, останавливаясь в паре шагов.

Уля кивнула.

— Отлично. Пойдем.

— Куда? — От незнакомки пахло полынной горечью — прямо как от Рэма, прямо как от самой Ульяны, и это лишало вопрос всякого смысла.

— Вещицу отдавать. — Девушка кашлянула, вытерла нос рукавом. — Она у тебя?

Еще один кивок. Только пар от дыхания всколыхнулся в такт.

Девушка пожала плечами, развернулась и пошла по тротуару. До электрички оставалось двадцать минут. Но, кажется, на нее Уля уже не попадала.

* * *

Спящие дома изредка вспыхивали первыми пробудившимися окошками. Казалось, что многоглазые чудища, все состоящие из сонного камня и темноты, приоткрывали то один, то другой глаз.

Больше девушка не произнесла ни слова. Так и шла, поскальзываясь на обледеневших лужах и не оборачиваясь на Улю, а та следовала за ней, чувствуя себя беспомощно и глупо. Тайное знание правил игры наделяло любого встречного особой властью, правом поманить рукой, уверенностью, что Уля послушается и пойдет.

Они немного поплутали, выбираясь в центральную часть города. Здесь Уля бывала нечасто. Да и что делать ей, затворнице без денег, в районе магазинов и кафешек? Над ними высились новые многоэтажки, разительно отличавшиеся от приземистых коммуналок. Когда Уля искала комнаты, то жилье в подобных домах даже не рассматривалось как вариант.

В рассветной мгле темнело большое офисное здание. Полукруглое, состоящее из одних окон, оно примостилось напротив двухэтажного продуктового магазина. Именно туда и привела Ульяну молчаливая незнакомка.

Они поднялись по широкой лестнице и остановились перед стеклянными дверями. Офисы продолжали дремать, настороженно поглядывая на посетителей из-под опущенных век жалюзи. Девушка потянулась к домофону, нажала пару клавиш, дождалась, пока треск сменится писком, и толкнула дверь. Та нехотя ушла в сторону.

Коридор тонул во мраке. Уле совершенно не хотелось туда идти. В голову лезли полузабытые сюжеты дурацких ужастиков и тот бесконечный темный коридор, что завершился ослепительной белизной тату-салона. Рука сама потянулась к внутреннему карману куртки, где ждали своего часа полынные таблеточки, дарующие бесстрашное безразличие ко всему на свете.

Когда пальцы сжали крошащийся кругляшок, Уле показалось, что где-то рядом чуть слышно вздохнул Рэм. Сразу вспомнились его равнодушно-пластмассовый вид, одурманенный блеск в глазах, расцветавшие на сломанных ребрах синяки, вернувшиеся в тот же миг, как полыни в крови стало меньше, чем нужно. Сразу вспомнился свихнувшийся на собственной упоительной силе отец, горстями засыпающий в рот таблетки. И стена, почти стертая из памяти, тоже вспоминалась.

Уля мучительно вздрогнула всем телом, но сумела разжать пальцы, отвести в сторону тяжелую руку. И та безвольно повисла, словно лишившись костей.

— Ты чего там топчешься? — Недовольный окрик заставил Улю поторопиться.

Звук шагов гулко разносился по коридорам. Единственным источником света оказалась тоненькая полоска, которая выбивалась из-под двери охранника. Сам он навстречу не вышел, только сделал погромче бубнящий телевизор.

Девушка уверенно привела Улю к лестнице, они поднялись на три пролета, прошлись мимо череды запертых кабинетов и наконец оказались перед нужным. Замок звонко щелкнул, дверь открылась.

Маленькая комнатка с двумя компьютерными столами, плафон лампочки дневного света у потолка, пыльные мониторы и чахлый фикус на подоконнике — Уле показалось, что она вернулась в свое прошлое. Сколько дней подряд было проведено в таких кабинетах? Бездумное копошение в однотипных бумажках. Печати, таблицы, сводки. Ничего толкового. Письма, обращения, жалобы. Листочки, файлы, папки. Деревья, погибшие ради этого, должны встречать людей в аду с распростертыми объятиями веток.

Девушка тем временем щелкнула выключателем. Лампочка зашумела, нагреваясь. Холодный мертвый свет разлился по кабинету, делая его еще более унылым и неживым. Уля осталась стоять в дверях, наблюдая, как девушка достает второй ключ, подходит к сейфу у стены и открывает его.

— Ну, можешь отдать, — сказала она, протягивая руку.

— Что отдать?

— Вещь, — через силу проговорила девушка, продолжая тянуться к Уле ладонью. — Подарок. Предмет. Давай сюда, мы оставим его в сейфе и уйдем.

— Прошлый я отдавала лично Гусу.

От прозвучавшего имени протянутая рука дрогнула и опустилась. Теперь девушка смотрела на Улю: чуть раскосые злые глаза блестели в свете лампы, как два пластмассовых шарика с ресницами на личике старой куклы. Девушке определенно нужна была доза полыни. Уж не потому ли она так спешит выполнить указание?

«Служка», — презрительно промелькнуло в Улиной голове, но она тут же одернула себя.

Никто, вступающий в игру с полынью, не застрахован от этого. Ни один не лучше другого. Все они уже проиграли. Так скрипучим голосом манекена сказала Ульяне тетка в пивной.

— Радуйся, что не пришлось с ним встречаться, — прошипела девушка, приходя в себя. — Давай свою вещицу и вали отсюда. Поняла?

Она раздраженно тряхнула кистью, рукав пальто сбился, обнажая полынную метку. Татуировка была с трудом различима. Она выцвела, потеряла объем и расплылась контуром как еще один признак томительной нужды своей хозяйки.

Не желая больше мучить приговоренную пусть к отсроченной, но неизбежной встрече с полынным туманом, Уля нащупала в кармане рюмку и осторожно вложила ее в раскрытую ладонь. Девушка медленно перевела взгляд на вещицу, потом вскинула глаза на Улю.

Будто в замедленной съемке Ульяна увидела, как округляется рот незнакомки, — пересохшие тонкие губы, чешуйки простуды в уголках. Во взгляде мешались удивление, страх и злорадство, и они медленно пробивались через отупение полынной ломки.

— Это что? — наконец выдавила из себя девушка.

— Подарок Гусу. Ты же сама сказала…

— Что, совсем спятила? Ты что наделала? — Она вдруг коротко хохотнула и одним движением сбросила рюмку с ладони.

Та звякнула, но не разбилась.

— Я нашла вещицу. Тебе поручили ее забрать? Ну так бери! — Понимание, что все пошло совсем не так, как планировалось, пробежало по Уле волной липкого страха.

— Нашла, говоришь? — Девушка презрительно скривилась. — Ты что, думаешь, самая умная? Даже я вижу, что никакой это не подарочек… Решила Гуса обмануть? Идиотка. — И направилась к выходу. — В чехарду с полынью поиграть захотела, совсем тронулась…

Замершую у стола Улю она замечать перестала.

— Эй, ты куда?

Уля бросилась к ней, но девушка оказалась быстрее — выскочила в коридор и мигом захлопнула дверь. Раздался щелчок замка.

— Сиди теперь, — сказала она в тонкую щелочку. — Я за Гусом, он разберется…

Уля забарабанила по двери кулаками, навалилась на нее всем телом, подергала за ручку, но замок не поддавался.

— Постой! Выпусти меня! Выпусти!

— Не ори! — прикрикнула на нее служка. — Гус меня похвалит. Я же почувствовала! Я лучше этих безмозглых… Этих тупых… Чехарду разглядела… — горячо шептала она и скребла по двери ногтями. — Он даст мне еще один шанс! Я снова сыграю! Я смогу… Он возьмет меня к себе… — Голос стал ломким, неразборчивым и совсем стих.

Пока еще были слышны шаги, Уля все кричала им вслед:

— Постой! Постой! Отпусти меня! У меня есть таблетки, я поделюсь! Эй!

Воцарившаяся тишина ударила по ушам сильнее любого звука.

— Черт! — ругнулась она, возвращаясь к столу.

Попросить ее не разбрасываться проклятиями было некому. Только слепой глаз монитора равнодушно смотрел прямо перед собой. Уля потянулась к нему рукой и пальцем вывела на пыльной глади коронное рэмовское «Не черти!». Стало немного легче.

Лампа надсадно жужжала под потолком, у окна чах фикус; стол, заваленный входящей корреспонденцией, скрипел от каждого прикосновения. Уля села в массивное кресло, расшнуровала ботинки, стянула куртку и устроилась поудобнее. Ей оставалось только ждать. В том, что Гус не погладит ее по голове, Уля даже не сомневалась. Но и причинить ей вред, настоящий, такой, как Рэму, он еще не мог. Она ведь пока не стала служкой. Не проиграла полыни. Не исчерпала свой месяц. Напротив, принесла в подарок вторую вещицу, какой бы странной та ни была.

Успокаивая себя, Уля потянулась к сумке, приоткрыла молнию, заглянула внутрь и вытащила два листочка. Летопись полынника почти завершилась. Непрочитанными оставались с десяток записок да парочка совсем уж смятых клочков бумаги.

Ульяна глубоко вздохнула и принялась разбирать сбивчивые строки, которыми отец испещрил оборотную сторону рекламной листовки.

«Вернулся домой. Голова свежая, мысли четкие. Я уже не помню, когда был таким чистым. Никакой полыни, никаких таблеток. Ничего такого. Я должен владеть своим телом и разумом. Гус уже заметил мое отсутствие. Я чую это. Пока шел от остановки до дома, ловил на себе взгляды служек. Мужчина старше пятидесяти за рулем бежевой иномарки. Очень худая, изможденная женщина с тонконогой собакой на поводке. Три подростка в темных куртках — они стояли в подворотне, один крикнул что-то мне вслед, остальные его удержали. Значит, им приказано наблюдать, но не вмешиваться. Возможно, уже сегодня за мной придут. И я сделаю, что им нужно.

Я выйду на охоту, я принесу еще одну вещицу, но больше никаких таблеток. Я знаю, откуда они берутся. Я видел, где растет трава. Я видел туман, забирающий таких как я. Круг, который замыкается. Пищевая цепочка.

Нужно узнать, кто он. Узнать, кто такой Гус. И тогда… Что будет тогда? Я разорву порочный круг смерти? Глупости! Я вырвусь? У меня нет шанса. Я кого-то спасу? Мне не позволят.

Но понять я обязан. Когда наступит моя очередь, когда туман заберет меня, я буду знать, почему это случилось со мной. И это уже немало. Обратного пути все равно нет. Глупо успокаивать себя, надеяться, что впереди обязательно найдется съезд. Я решил попрощаться. Отыскал номер тещи. Там-то Светлану и нашел. Она удивилась, когда меня услышала. Думала, что я умер давно. Долго не соглашалась увидеться. Но я настаивал. Сказал, что уеду скоро и не вернусь. Мало ли как ее жизнь сложится. Надо бы развестись по-человечески. Чтобы я ее назад не тянул.

Она подумала и согласилась. Только в людном месте. Прямо на вокзале. Я приехал раньше, встал в сторонке. Светлана вышла из автобуса. Я сначала не понял, кто это с ней. Маленькая, кругленькая, ножками топает как медвежонок. И два хвостика на затылке. Дочка моя. Курточка на ней тесная, видно, что выросла из нее. И Светлана сама какая-то серая, блеклая. Безденежье быстро меняет человека. Быстрее — только смерть.

Я в карманах порылся, а там две пачки, Гус мне их совал не считая, а я не считая брал. Мне-то деньги зачем? А ей пригодятся. Вот. Держи. Вам нужно. Она глазами хлопает. Картонная, как и была. Ничего не изменилось. А вот девочка… Не знаю, не смог сразу понять, что в ней другое. Но она не такая, как мать. Нет в ней плоскости. Посмотрела на меня. А глазки полынные. Меня всего передернуло. Рванул к ней обнять, прижать, защитить. Только рукой дотронулся, а Светлана уже в крик. Я руку отдернул. Глаза поднимаю, а она на меня смотрит, как раньше смотрела, со страхом и презрением. И метку мою разглядывает.

— Что? Уже отсидеть успел? Или это секта какая?

Не стал объяснять. И она больше спрашивать не стала. Вынула из сумки бумажки — распишись тут, я сама с разводом все устрою. Я чиркнул, а сам глаз от девочки отвести не могу. Она ботиночком ямку расковыряла, на меня поглядывает. Так и стояли: мне Светлана про бумаги что-то талдычит, а я на девочку смотрю. На дочку свою. Наконец Светлана сжалилась, девочку по плечу погладила, мол, поздоровайся с дядей. Ульяна на меня посмотрела и говорит: здравствуйте, дядя!

Никаких больше сомнений не осталось. Полынь. Милая моя, доченька моя. Пишу сейчас, а слова застревают, царапаются. Так и распрощались — девочка все ко мне тянулась, Светлана ее руку из своей не выпускала. А когда их автобус пришел, то я наклонился и поцеловал дочку в лоб. Родная моя, меченая. Она не отшатнулась. Посмотрела только очень грустно. Света ее к автобусам, а она стоит, упирается. Дяде тоже пора идти. Мы к нему, может быть, еще когда-нибудь приедем. Ульяна покачала маленькой своей головой. Не приедем. Дядя скоро уйдет. Навсегда.

Тут у меня сердце и остановилось. Воздух в горле застрял. А Светлана девочку на руки подхватила и как понеслась к автобусу. Испугалась. Словно знала, чего бояться…»

Только сейчас Уля почувствовала, как кружится голова. Горло пересохло, казалось, что у нее сильный жар, граничащий со смертельным. Может быть, так оно и было.

Может, она уже умерла? Может, никогда и не жила? Может, все это — ее жизнь, полынь, нескончаемые ужасы и мытарства — лишь плод воображения? Может, ее придумал чей-то сумасшедший разум? И если так, то горел бы он сам в этом вечном пламени, в которое поверг и Улю, и ее отца.

Ульяна сжала листок в ладони, будто это могло хоть что-то изменить. Но когда-то написанное было прочитано именно сейчас. И от знаний этих некуда было бежать. Маленькая кругленькая девчушка с двумя хвостиками увидела в незнакомом дяде смерть. И не испугалась. Чуть расстроилась только — видимо, дядя ей понравился. Конечно, мать припустила к автобусу! Конечно, она испугалась! Когда растишь ребенка от буйного психа, волей-неволей начинаешь искать в подрастающем отпрыске черты родительского сумасшествия. Искать. И находить.

Сколько лет было Уле во время этой встречи? Как долго Артем жил на полынном поводке Гуса? Когда мать поняла, что она, ее Ульяночка, точь-в-точь такая же, что и маньяк-папаша? Что вообще происходило в ее странной жизни?

Вопросы метались в голове, как дети, играющие в чехарду. И как дети рассыпаются по сторонам, услышав звонок, испарились и ее мысли, стоило только дверному замку щелкнуть, открываясь.