Смятый листок, на котором заглавная буква в начале зловещего имени выделялась среди остальных особым нажимом, с чуть слышным шорохом упал на пол. Уля подошла к стене и опустилась перед Рэмом на колени. Тот и не заметил ее.

— Черт, черт, черт… — только и повторял он.

Когда Уля потянулась к нему то ли погладить по щеке, то ли встряхнуть как следует, Рэм вздрогнул, но пришел в себя. Ладонь остановилась на половине пути. Замерла. И опустилась на пол. Дотронуться до полынного служки оказалось сложнее, чем Уля думала.

— Это та самая Зинаида, которую я видела? — спросила она, чтобы сгладить неловкость.

Рэм тяжело сглотнул. Помолчал.

— А сама как думаешь? Совпадение, что ли?

— Нет, быть такого не может. — Уля нахмурилась, подсчитывая. — Ей сейчас должно быть лет пятьдесят. Даже больше. Но та, из больницы, совсем еще молодая. Максимум тридцать пять. Нет, совсем не сходится.

— Это единственное, что не укладывается в твою картину мира? — ядовито спросил Рэм, засовывая дрожащую руку во внутренний карман куртки.

— Все остальное просто непонятно. Люди какие-то плачущие. Визиты в ночи. Кормежка. — И содрогнулась от последнего слова.

Рэм криво усмехнулся в ответ, доставая знакомый Уле бумажный кулек, выудил две таблетки, встряхнул, на слух определяя, сколько полынной отравы осталось, и засунул кулек под куртку.

— И ты собираешься их пить? Даже не думай, слышишь? — Уля дернулась, чтобы отобрать заветные грязно-белые кругляшки, но Рэм проворно засунул таблетки в рот и тут же проглотил.

— Нет уж, на трезвую голову я в писанине твоего свернутого папаши копаться не собираюсь, — проговорил он, закрывая глаза.

Лохматый затылок уперся в голую стену. В расслабленных чертах его осунувшегося лица читалось нескрываемое облегчение. Все демоны, что с упоением рвали его на части, мигом успокоились, затихли, спрятались по углам, ожидая момент, когда действие Гусовых таблеток ослабнет.

— Вот, значит, как они делали раньше, — не открывая глаз, протянул Рэм.

— Кто «они»? — Уля продолжала сидеть напротив, не замечая, как покалывает онемевшие ноги.

— Зинаида и ее веселая команда. Стучали в дверь. Ну а что? Похоже… — Он говорил слабым, чуть слышным голосом, ведя беседу с самим собой.

— Похоже на что? — нетерпеливо переспросила Уля, когда пауза затянулась.

Рэм открыл глаза. Карие радужки подернула легкая, почти невидимая пелена. Белая паутинка тумана. След полыни во взгляде.

— На то, как это делается сегодня. — Он опустил тяжелые веки, снова погружаясь во тьму под ними. — Стоит только ослушаться. Не справиться. Или просто пришло твое время. Твоя очередь. Они звонят. Веселенький рингтон мобильника. Молчание на том конце трубки. — Рэм бросал слова, как камни. — Знаешь, что самое жуткое? Ждать. Скажут тебе в этот раз хоть слово или пронесет.

— Тогда… в коридоре, — выдохнула Уля раньше, чем поняла, что знает ответ сама. — Тебе позвонили… Ты поэтому сбежал?

Рэм кивнул, поднял руку и вытер ладонью лицо.

— Я должен был уйти еще утром. По-хорошему — вечером, утро было последним сроком. Но передумал… Решил, что один день моего отсутствия никто и не заметит. Заметили.

— Тебя наказали?

— Забей. — Рэм резко открыл глаза, пелены в них больше не было. — Нестрашно. И не впервой. К тому же… Зинаиде я не интересен… пока. — И вымученно улыбнулся — нижняя губа чуть отставала от верхней так привычно и по-родному, что в Улином горле предательски запершило.

— Выходит, провинившихся наказывает кто-то другой?

— Такие же служки, как и я, если ты об этом, — ответил Рэм и не отвел взгляда, даже когда Уля вскинула на него глаза. — И не делай вид, что считала меня полынником. Сидел бы я тут с тобой, конечно. Да, я служу Гусу. И если прикажут, я накажу ослушавшегося. Или понесу наказание. Очень простая схема, привыкай. — Он потянулся, с наслаждением разминая затекшие плечи. — Если ты продолжишь терять время здесь вместо того, чтобы искать вещицы, очень скоро окажешься со мной в одной лодке.

Рэм заметно повеселел. Он больше не хрипел, втягивая воздух, не утирал пот с бледного лба. И совсем не сочувствовал испуганной Уле. Словом, стал таким же, как на коммунальной кухне, — исполняющим поручение Гуса. Две грязно-белые полынные таблетки действовали быстро.

Он прошелся по комнате, не обращая внимания на замершую в углу Улю, ковырнул за край одну из оставшихся на стене бумажек, хмыкнул чему-то своему и направился к выходу.

«Думай, — приказала себя Уля. — Вспоминай, иначе он уйдет. И никогда больше не вернется».

Что привело его в чувство в прошлый раз? Что прорвалось через полынную блокаду? Рэм пришел к ней таким же, как стал сейчас, — равнодушным и чужим, но все-таки согласился приехать сюда… Как влияет на него сила полыни, заключенная в серых кругляшках? Что может вернуть его из горького плена равнодушия?

Ответ был простым и ясным. Если Рэм пил таблетки, чтобы спрятаться от переполнявших его чувств, то и вернуть его могли только чувства. Страх. Удивление. Непонимание. Боль. Что угодно. Лишь бы они были сильнее полыни.

— А что Зинаида делает с теми, кого выбирает? — спросила Уля, не отрывая напряженного взгляда от спины в зимней куртке.

Если бы Уля захотела, то смогла бы вспомнить, как пахнет эта тяжелая ткань под мелким осенним дождем: табак, мокрый мех, тепло тела. Это особая смесь, запоминающаяся так отчетливо, что не забыть ее, не выбить из памяти. Запах человека, которого ты обнимала, пытаясь замедлить время, неумолимо отдаляющее вас друг от друга.

Рэм замер, постоял немного не шевелясь и шумно закашлялся. Его движения потеряли напускную расслабленность и небрежность. Полынный дурман отпускал его. Страх оказался сильнее.

— Ты же сама прочитала, — ответил он, не оборачиваясь. — Эти люди нужны ей для… — Он сбился. — Для кормежки.

— Это же шутка. Даже звучит глупо… Ну кого она там кормит, правда ведь? — Улин голос оборвался, потонув в плотной тишине комнаты.

— Что еще она может с ними делать? — Рэм резко обернулся. — На чай их приглашает? Или в постель к себе? — Его передернуло. — Зачем ты вообще в этом копаешься?

— Я хочу понять, что с нами происходит…

— Ну так читай! Кто тебе мешает? Это твой месяц, проведи его как хочется… — И рывком перешагнул порог комнаты.

Уля осталась сидеть на полу, с ужасом ожидая, как скрипнет, а после захлопнется входная дверь. Шаги Рэма раздались в коридоре, но не в сторону выхода. На кухне зашумела вода и звякнул чайник. Только услышав эти знакомые звуки, Уля медленно выдохнула. Рэм решил не уходить. А значит, она не останется здесь одна. На этот раз. Она поднялась, болезненно охая — затекшие ноги казались чужими и тяжелыми, — и потянулась за следующей бумажкой.

«С Зинаидой вижусь все чаще. Интересная женщина. Жуткая. Вся — опасность и власть. Если уж рядом, то будешь подчиняться. Раньше я не знал таких женщин. Ничего я раньше не знал.

Днем выслеживаю будущих мертвецов. Приношу Гусу два-три подарочка в неделю. Старику хватает. Конечно, он знает, где я провожу ночи. Почти не сплю, пью таблетки горстями, их мне теперь выдает Зинаида. И улыбается.

Сегодня старик сказал мне, что я наконец стал полынью. Мол, далеко пойду. В первый раз с ним не согласен: зачем мне куда-то идти, если я уже на своем месте?»

И сразу вторая.

«Зинаида вызывает меня каждую ночь. Приезжает машина, мужик-служка поднимается и стучит. И мне кажется, что за мной пришли так же, как мы приходим за другими. Но нет. Просто Зинаиде нужна моя компания.

Зачем — я понять не могу. Она молчит, пока мы едем по адресам. Бывают ночи, когда никого не забираем с собой. И наша скорая без креста остается пустой. Все это без слов. Без лишних взглядов.

Была только одна ночь, когда Зинаида разыгралась вовсю. Мы неслись по темным улицам, а она сжимала в холодных пальцах мое запястье. Метка пылала болью. Я искусал губы до крови, но смолчал. Чуял: если она услышит хотя бы стон, то сам стану мертвецом.

Мы тогда забрали пятерых. Зинаида даже раскраснелась. И глаза — мертвые, полынные — заблестели. Смертельная красота.

Я загляделся, но страшно стало, начал уходить. Она остановила — я с тобой не закончила. Так и стояли. Холодина, изо рта пар. А она меня держит, не отпускает. Зинаида-Зинаида. Что за тварь скрывается под твоей белой кожей?»

— Не хочу тебя расстраивать. — Голос, раздавшийся над Улиным ухом, заставил ее подпрыгнуть от неожиданности. — Но кажется, твой папаша на нее запал. Вот же псих, а?

Рэм стоял совсем рядом, держа в одной руке чашку, а второй обмакивая в горячий чай кусок печенья.

— Я тебя не заметила, — смущенно пробормотала Уля, складывая бумажки в стопку. — Зачиталась…

— Могу понять, тот еще бестселлер, — хмыкнул Рэм и на лету поймал падающий кусок печенья. — И что там интересного? Ну, кроме грязных мыслишек.

— Не ерничай, пожалуйста. — Уля поморщилась: мысль, что отец и правда увлекся мерзкой теткой, больше похожей на гипсовый слепок, была тошнотворной. — Артем… отец в смысле… Он пишет, что днем продолжает охотиться, а ночью отправляется вместе с Зинаидой по адресам. Пока все.

Рэм дожевал печенье, облизнул пальцы и подошел к стене.

— Так… — протянул он, рассматривая оставшиеся листочки. — Бла-бла-бла, забрали этого, взяли того. Бла-бла… Она держит меня за руку все чаще… Кажется, у них странные понятия о совместном досуге, как думаешь?

— Ты чего так развеселился? — спросила Уля, неодобрительно наблюдая за тем, как слюнявый палец Рэма листает бумажки.

— А что нам остается? — Рэм пожал плечами. — Я тут с тобой торчу, читаю записки полынника, прости господи, которого нет… Вслушайся только! Записки полынника. Приближенного к Зинаиде… Слушай. — Он кашлянул и принялся читать: — «А Зинаида руку мою сжала и острым ногтем по линии веточки как проведет… Страшная боль, невыносимое удовольствие. Никогда такого не испытывал…» Что за порнуха вообще?

— Дай! — вскрикнула Уля, отталкивая его прочь.

На листочке, вырванном из разлинованного блокнота, были нацарапаны неровные строки.

«Вернулся домой. Не могу успокоиться. Нужно писать, иначе воспоминания сотрутся и завтра я уже не поверю, что это было.

Забрали двоих. Зинаида была в дурном настроении. Даже прикрикнула на служку за рулем. Тот чуть не врезался в столб. Первой была женщина. Невысокая, сухая, волосы седые, лицо не старое. Посмотрела на нас и по стенке сползла. А Зинаида кивнула нам: мол, пойдет, забирайте.

Мы ее под руки и вниз. Один тапочек свалился на лестнице. Так и шлепала голой пяткой по грязи, пока к уазику шли. Не остановилась, не попросила вернуться, подобрать.

Заметил, что полынью от выбранных Зинаидой почти уже и не пахнет. Может, так она и решает, подойдет ли именно этот служка? Тот, в ком нет ни чужой смерти, ни своей, а одно лишь тупое равнодушие, не может быть ни служкой, ни живым. Это как выбросить шелуху.

Думал так, пока ехали по второму адресу. Там и подниматься не пришлось — свой дом, одно крылечко низенькое. Два раза постучал. Шаги легкие, скрип, открыла. Фигуристая такая, волосы длинные в косе, красивая. Только испуганная. Смотрит, ресницами хлопает, рот приоткрыла, задышала тяжело.

“Хороша, — думаю. — Как Светлана моя, когда познакомились”. И как-то замешкался от этой мысли. Вот тогда-то я и ошибся. Посмотрел ей в глаза. Серо-зеленые, округлые, веки верхние тяжелые. А в них… Нет, не могу описать, что в них увидел. Помню только, оказался в поле. Большом-большом. И полынь цветет. Все кругом седое от нее. На небе дымка, только ни жары, ни солнца. А от горизонта ползет стена тумана. Плотного, ну молоко просто. Все ближе. Все страшнее.

И посреди поля стоит девушка. Больничный халатик до колен. Волосы в той же косе. Только больше не трясется. Равнодушно стоит. Как статуя… Или манекен. Руки по швам, спина прямая, а шея тряпичная — голова набок заваливается. Потом раздались шаги. Кто-то шел по полю — шумно, тяжело, загребая ногами траву. Но девушка даже не дернулась, не слышала, а может, и не могла она уже слышать. Я попробовал разглядеть идущего, но глаза зажгло полынной горечью. Не смог разглядеть. Только балахон черный запомнил.

Они с туманом приблизились одновременно. Идущий схватил девушку за плечи и толкнул прямо в него. Раз! И нет никого. Туман смел ее, стер, как ластик. А тот, в балахоне, дернулся назад и побежал.

Я остался один вместе с туманом. Сердце заколотилось. А Зинаида тут как тут — схватила за руку, потянула к себе. И не оказалось больше ни поля, ни травы.

Сказала мне: смотри, пока у тебя есть метка, можешь тумана не бояться. И я посмотрел. Метка как метка. А Зинаида руку мою сжала и острым ногтем по линии ветки как проведет! Страшная боль, невыносимое удовольствие. Никогда такого не испытывал…»

Уля оторвала взгляд от бумажки.

— Какая же гадость…

Рэм аккуратно поставил чашку и присел на краешек стола.

— Погоди, выходит, твой отец увидел смерть в глазах девушки-служки? Смерть в тумане? — Он точно раньше об этом не слышал — очень уж искренним выглядело его удивление.

Рассказывать о поле цветущей полыни, которое показалось в зеркале сквозь темноту, Ульяне не хотелось. Слишком многое пришлось бы вспомнить. И бескрайнюю серую стену из сна, и туман, выползающий из-за нее, и Никитку, заливающегося смехом среди высокой травы.

— Давай просто прочитаем до конца, хорошо? — попросила Уля, возвращаясь к записке.

«Страшная боль, невыносимое удовольствие. Никогда такого не испытывал… Как заталкивали девушку в уазик, я не помню. Боль накатывала волнами. А я все пытался запомнить и поле, и туман, и девушку эту в больничном халате. Но образы ускользали. Как только боль отступала, Зинаида снова брала мое запястье в свои ледяные пальцы, возвращая меня обратно в полынный омут. Наказание за мой проступок.

Мы ехали по городу. Машину заносило на поворотах. Я прислонился лбом к окну, а водитель-служка смотрел на меня через зеркало. Мол, вот и у полынников бывают дрянные ночи. И я отключился. Ни снов, ни мыслей, одна тьма. Выплыл из нее к утру. Открыл глаза, а кругом все белое. И стены, и потолок, и простыня с наволочкой. А я в одних трусах, лежу на кровати у окна, и на меня светит солнце — тусклое, раннее. Но солнце.

Пошевелил ногами — слушаются. Поднялся. В голове шумит, во рту пересохло, горло жжет. А хуже всего запястье. Кожа под меткой побелела. А чернила поблекли. Я встал, босиком прошелся по холодному полу к двери. Впереди коридор — белый-белый. И кто-то каблучками цокает. Зинаида. Улыбнулась хищно. Сама свежая, ни морщинки, ни пятнышка на коже. Как нарисованная. Что же это вы вчера натворили, Артем? А я молчу. Нечего ответить.

Пошли по коридору. Меня уже ломало. Хоть одну бы таблеточку дала, тварь бессердечная. Оглянулась, как услышала. Улыбка у нее не улыбка — оскал. Плохо, да? Ну ничего, для первого раза хватит, я думаю. И протянула мне ладонь, а в ней таблетка.

Я проглотил, от горечи скривился, зажмурился. Чувствую: отпускает. Постоял немного, выпрямился. Открыл глаза, а Зинаида на меня смотрит. Даже дышать стала тяжело. И по шее вниз к груди капелька пота течет. Поняла, что я очнулся, собралась сразу. Так-то лучше, но мою доброту вам придется еще заслужить. Пойдемте.

Мы прошли еще немного до большого зала. В таких раньше партийные заседания проходили. Стены в красном бархате, трибуна на возвышении, три ступеньки, задернутые кулисы, ряды кресел и столы у дальней стенки.

Она говорит: закрывайте глаза, Артем, вам нужно посмотреть во тьму, вы же понимаете, о чем я говорю?

Кивнул.

Продолжила: хорошо, и ничего не бойтесь, пока у вас есть метка, вам ничего не угрожает.

Я глаза закрыл, тьма на меня задышала. Сделал первый вдох, в лицо задул горький ветер, как будто впереди огромное поле. И я наконец все понял. Больше не было ни зала, ни сцены. Три ступеньки, а за ними — бескрайний седой цвет. Небо в дымке. И туман.

А на пути тумана стоит девушка. Халатик до колена, волосы в тяжелой косе. Все так, как видел, только фигуры в балахоне нет. Конечно, я же еще не подошел. Посмотрел на себя — вот и черная ткань. Все правильно.

То ли таблетка страх приглушила, то ли мне просто нечего было бояться. Я поднялся на три ступени. Подошел к девушке, дождался, пока туман подберется, и толкнул ее. Просто и легко. Ничего особенного.

Тело смело одним касанием полынного молока. Я еще постоял, подышал, сорвал одну травинку и пошел обратно, все быстрее, быстрее, потом побежал. Глаза открыл, когда спустился. Зинаида стояла, где я ее оставил. Я ни секунды в вас, Артем, не сомневалась. Гус обо всем узнает в лучшем виде, вы молодец. Только это вот отдайте мне.

Тряхнула ладонью. Что мне оставалось? Я разжал кулак, а вместо травинки там порошок. Грязно-белый. Знакомый. Высыпал все до последней крупинки.

— Значит, таблетки из этого?

— А сам как думаешь? Мы кормим туман, а он кормит нас.

Память все чаще меня подводит. Надо записывать. Все надо записывать. Ничего не забыть, все записать, пока еще помню. Пока еще понимаю. Круг замыкается, чтобы начался новый круг. Ты служишь полыни, несешь ей подарочки, а когда перестаешь быть ей полезен, сам становишься вещью. Осталось понять, какое звено в этой пищевой цепочке занимает Гус. И если он главный хищник, то кто тогда я?»

Вопрос остался звенеть в воздухе. Уля подошла к столу, методично собрала в стопку раскиданные Рэмом листочки, положила сверху самый последний из прочитанных. Потом взяла в руки чашку, одним глотком допила остывший чай и только после этого позволила себе взглянуть на Рэма.

Тот стянул с себя куртку, вытащил из нее бумажный кулек, покопался в карманах, нашел еще один и пару маленьких пакетиков с грязно-белыми таблетками. Теперь все его запасы оказались на полу, а сам Рэм высился над ними, не зная, что делать дальше. На его лице читалось отвращение.

Уля постояла еще немного, но так и не нашла слов. Обогнула замершего Рэма, чуть коснулась его плеча своим и пошла ставить чайник. В ней теплилась надежда, что хотя бы чайная труха из пакетика не росла на чьих-то костях.