Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

Щелчок замка за спиной звучит преувеличенно громко. Оцениваю обстановку и впадаю в легкий ступор.

Комната, в которой я нахожусь, – не просто комната. Это единая, идеально гладкая оболочка из черного полированного камня с едва уловимыми прожилками серебра. Стыков и углов не видно – все поверхности плавно перетекают друг в друга, создавая ощущение, что я внутри саркофага. Кладу руку на стену, где еще секунду назад была дверь, и не нахожу ни единого шва.

– Присаживайся, Эван. – Алекс сидит за овальным столом из цельного черного дерева. Не считая двух тяжелых кресел, в помещении больше ничего нет.

Количество странных условностей растет с каждым моим шагом, отдающим в тишине глухим стуком. Источников света не видно, теней – тоже, что создает эффект некой «бестелесности» и лишает пространство привычных ориентиров. Слегка знобит, будто температура в помещении едва достигает восемнадцати градусов.

Нахожусь в некой растерянности, потому что ресторан Axiom я посещаю довольно часто, но никогда не слышал, что на его минусовых этажах предлагают столь неоднозначные комнаты для встреч.

– Миленько, – заняв кресло, отмечаю непривычное поведение Миллера. Обычно тот занимается бумагами или печатает в ноутбуке, уделяя мне сотую долю своего внимания. Но сегодня все иначе. С самого начала его взгляд полностью сосредоточен на мне. – Поздравляю со сделкой.

У меня еще не было возможности поздравить его лично, потому что встреча по передаче устройства проходила за закрытыми дверями в присутствии ограниченного круга лиц, в который я не входил.

Алекс двигает ко мне папку с документами.

– Как договаривались.

Раскрываю ее и пробегаю взглядом по приказу о моём назначении на должность первого заместителя генерального директора Edelman. Новость феерическая, а вот радости почему-то нет. Переворачиваю страницу. Просматриваю юридические аспекты, обязанности, систему штрафов и поощрений и список подчинённых. Останавливаюсь на знакомом имени – Рич Мертон. У нас взаимная антипатия друг к другу еще со студенческих лет.

– С Мертоном я не сработаюсь. Могу его убрать?

– Можешь, – подтверждает босс. – Только не так, как Фелдмана.

Мгновение – и пульс взлетает. Воздух резко становится густым и липким, а в ушах нарастает предательский звон. Шока нет. Есть удивление, волнение и даже необъяснимое облегчение оттого, что мое ожидание закончилось. Миллер не был бы Миллером, если бы не вмешался, позволив ситуации плыть по течению.

Поднимаю голову с видом полного недоумения и наконец понимаю, что именно вызвало у меня подозрение в первую же секунду. Алекс зол.

– Что ты имеешь в виду?

– Я никогда не сомневался в твоем интеллекте, Эван. Почему ты сомневаешься в моём?

В голове переполох. Мозг чуть ли не искрится, проигрывая возможные сценарии, один хуже другого.

– Ты говоришь загадками, очень на тебя не похоже.

– Отравление моего партнёра тоже неожиданный маневр.

Алекс догадался. Но поздно. Иначе ни за что не позволил бы мне осуществить задуманное. А спросить напрямую – равносильно чистосердечному.

– Ты меня переоцениваешь.

Миллер усмехается.

– Переоцениваю? Я тебя недооценил, Эван. Поделишься нюансами?

“Я похож на идиота?”

– Мне нечего сказать, кроме того, что я не имею к этому никакого отношения.

– Устранение такой фигуры, как Зенон, стоит около 50-60 миллионов долларов, – отчетливо произносит босс. – У тебя нет и никогда не было таких денег. Половину суммы составило унаследованное от деда поместье. Это не вызвало вопросов, он действительно завещал его тебе много лет назад. Ты не мог быстро его продать, поэтому заложил особняк вместе со всем своим имуществом банку. Ты знал, что будешь первым подозреваемым, а следовательно, крупные переводы наемникам, с которыми тебя свел твой находчивый брат, нужно было легально обосновать. Ты задействовал Харрисона. Не знаю, почему он согласился…

“Он мой друг. И однажды я спас его жизнь. Крис умеет быть благодарным. В отличие от тебя”.

– Кристофер неравнодушен к крипте, а также часто инвестирует, не обдумав. Это известно всем. Но не всем известно, что в Harrison Zarek Capital, которую он создал ради тебя, был лишь один инвестор. Ты, Эван, – вкрадчиво стелит Миллер. – Предполагаю, что деньги из офшора перевели на счета нескольких подконтрольных компаний-«прокладок» в другие страны, далее конвертировали в криптовалюту и, раздробив на множество мелких транзакций, отправили на конечные кошельки наемников. Кристофер публично объявил о банкротстве, выразил сожаление несуществующим инвесторам, что делает историю убедительной и даже несколько трагичной. А главное – объясняет твои затраты, что равносильно алиби.

Алекс улыбается, а у меня – мороз по коже.

– И вся эта суета – только ради препарата, который, я уверен, достался тебе весьма нелегким способом.

И Миллер даже не представляет, насколько он прав. Таким, как я, в темном мире не доверяют. Там у меня нет имени, а потому каждый мой шаг – как дыхание смерти в затылок. Если бы не связи Реми, со мной бы никто даже разговаривать не стал. А так меня швыряли от брокера к брокеру, наращивали цену и проверяли исполнительность незаконными мелкими делишками, по типу передать конверт, за который я мог сесть лет так на десять.

– И, как я уже сказал, поместье «Гранд-Вью» – это, по предварительной оценке, всего лишь половина суммы. Второй части у тебя не было, как и не было времени ее найти. А значит… – Алекс делает выразительную паузу, продавливая взглядом, – ты отравил Фелдмана сам.

Мир сужается до оглушительного биения в сонной артерии. Кончики пальцев немеют – то ли от холода, то ли от фразы. Ясной и чудовищной.

– Ты знаком с нашей системой защиты до мелочей, – безапелляционно продолжает он. – Тебя знает каждый мой телохранитель, а потому должного наблюдения конкретно за тобой организовано не было. Люди Зенона были сконцентрированы в большей степени на том, что попадает к нему в рот. Ты не мог подмешать препарат ни в еду – она проходит обязательную проверку, ни в воду – её приносят в опечатанных бутылках под личную ответственность охраны. Как ты это сделал? Утоли моё любопытство.

Микрофон. Это был микрофон. Я распылил яд по его металлической сетке. От тепла дыхания и влаги частицы поднимались и попадали прямо в дыхательные пути ублюдка на протяжении всего его выступления. Я уничтожил все улики сразу же после пресс-конференции, когда ходил встречать Кайли с Крисом.

– Интересная сказка, Алекс, – сдержанно отвечаю я, игнорируя разогнавшееся в груди сердце.

– Финал этой сказки может быть весьма неприятным для тебя, Мур. Арабы дергались сами и дергали нас. ФБР сильно не нравится, когда кто-то начинает лезть в дела Америки. А мне не нравится, когда меня вызывают на допрос. Ты работаешь на меня, Эван, и не просто работаешь – ты находишься на расстоянии вытянутой руки, это очень и очень близко. Ты, как никто, знаешь, что в преддверии сделки у меня не смыкал глаз целый аналитический отдел. И твой поступок я расцениваю не иначе как предательство. Ты поставил личные интересы выше интересов корпорации, а такой привилегии нет даже у меня.

– К черту корпорацию! – рывком захлопнув папку, оказываюсь на ногах. – Ясно?! – взвинчено выплевываю, взбешенный его словами. – Мне по хер на устройство, на гребаное слияние и блядские протезы! Мне насрать, Алекс! Ты просто… – затыкаюсь.

Заталкиваю себе в глотку “ты – бессердечный мудак” и впиваюсь пальцами в край стола.

– Я расставил для себя приоритеты, и как бы я ни ценил свою работу, есть вещи важнее твоих нескончаемых амбиций!

Субординация нарушена. Крайне. Не знаю, какого хрена я так разорался. Вероятно, всё дело в эмоциональной нестабильности из-за стресса, в котором я живу уже много дней. Я отвратительно сплю. Мне снятся лаборатории с мигающими лампами, люди в медицинских масках и человек в темной мантии с серыми глазами. Мне снится Зенон, замученная до смерти Ариэль и собственные руки, измазанные кровью.

Этим не поделишься с психологом, этим я не могу поделиться ни с кем, кроме брата. Только Рем способен понять, что я чувствую, потому что сам испытывал подобное. Это не боль. Это гражданская война внутри, где ненависть воюет с отвращением, месть – с жалостью, а холодный расчет – с огненным стыдом. Всё сплетено в один тугой, колючий клубок. Запутанно. И бесконечно сложно.

– Именно потому, что я понял причину твоего поступка, ты сейчас находишься здесь, а не делишь камеру со своим дружком Уайтом. Сядь, – холодно высекает Миллер.

Какое-то время молча пытаюсь осмыслить услышанное. Наконец, медленно оседаю в кресло. Тянусь за бутылкой, стоящей в центре стола, откручиваю крышку и наливаю воду в пустой стакан.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы взломали твою почту. Отыскали каждый удаленный файл.

Стекло, не успев достигнуть рта, разлетается на куски. Сознание запинается, улавливая лишь хруст осколков. Опускаю взгляд и смотрю на кровь, стекающую по ладони тонкой струйкой. Мне кажется – взорвался не стакан, а целый мир.

– Ты видел? – голос сиплый, неверящий.

– Видел.

Верчу узел галстука, а через секунду срываю его ко всем чертям. Алексу ничего не стоило достать из сейфа мое досье и освежить память. Увидеть имя Ариэль и сложить два плюс два.

– Ты бесчувственный ублюдок, Миллер.

Мне уже плевать на последствия. У меня перед глазами – видео. Мне его, как чип, вживили в голову. И даже если мне вскроют череп, оно навсегда останется в памяти как единственный фрагмент, неуязвимый к лоботомии.

– Выключи истерику. Ты доставил неудобства огромному количеству людей. Тут не благотворительная организация, Мур. Всем глубоко наплевать на твои любовные дилеммы, и еще больше наплевать на то, как Зенон обращается со своей женой. Тебе просто повезло, что Энтони Фелдман оказался жадной до власти тварью и не стал рыть дальше. Брата не вылечить. Ему нецелесообразно портить отношения со мной, особенно с учетом отсутствия улик. Но они могут появиться в любой момент. Цепочку в даркнете отследить сложно, но возможно. Я примерно догадываюсь, что это было за вещество. А значит, смогу узнать формулу, взять кровь у Зенона и найти похожее. Главное – знать, что искать.

– А если бы это была Вив? Если бы ее мучали, ее бы насиловали, ее бы унижали у тебя на глазах? Ты сказал бы тоже самое?!

Мои слова дают мощный спецэффект. Сначала – мгновенная, животная ярость. Глаза Алекса сужаются до щелочек, зрачки становятся точками. Скулы резко выступают, а челюсть сжимается так сильно, что напрягаются мышцы на шее. Это голая инстинктивная угроза, как у зверя, чью самку тронули. И долгое, тягостное молчание ощущается как высшая форма гнева, от которого мне впервые становится настолько неуютно.

– Я предпочитаю не строить догадок и не примерять на себя чужие проблемы.

Другого ответа от него я и не ждал.

– Я тебя услышал, Алекс. К чему тогда это? – киваю на папку с моим повышением. – Только не говори, что проявил милость. Не поверю.

– Мне нужно, чтобы ты занял место в Edelman, а в дальнейшем возглавил его. Агентство войдет в состав Miller Health Corp., но никто не будет об этом знать, кроме тебя и пары доверенных лиц.

В Edelman обращаются самые известные личности: политики, бизнесмены мирового уровня. Миллеру нужны их болевые точки. Его не заботит тот факт, что мне придётся крутиться ужом, чтобы выполнять его поручения, сумев сохранить при этом видимую конфиденциальность клиента.

Всё становится максимально прозрачно. Это своего рода шантаж. Посадить меня на привязь и отдавать команды. А в случае неисполнения – угрожать раскрытием моей тайны. Это действенно. Я сам прибегал к таким ухищрениям. Но я знаю, что стоит только поддаться на провокацию, и слезть с этой иглы будет невозможно.

Не хочу.

Я больше не хочу на него работать.

Это озарение настигает меня так неожиданно и так ясно, что мне даже страшно. Перспектива, которую я раньше толком и не рассматривал, теперь видится абсолютно чётко. Я больше не хочу быть тем, кто находит слабости, чтобы другие могли их использовать.

Фелдман никогда не рискнул бы неуважительно вести себя с Миллером. Потому что Миллер – это прямая, грубая сила. Угроза, которую видят и понимают. Но есть сила иного порядка – информационная. И займи я более устойчивую позицию, не под колпаком Алекса, я бы мог решить всё намного гуманнее.

– Нет.

Миллер слегка приподнимает бровь, словно ослышался.

– Нет, – увереннее повторяю я, понимая, что всё. С меня хватит. – Я устал быть пешкой в твоей партии, которую ты называешь «большой политикой» или «высшими интересами». В этой игре нет высших интересов. Есть только твой непомерный аппетит к контролю.

– Как интересно. И какой план? – снисходительно интересуется Алекс, будто разрешает ребенку попробовать лимон. – У тебя нет ничего, кроме огромных долгов.

– У меня есть имя.

– Которое я в любую секунду могу очернить.

– Ты так не поступишь.

Миллер не отвечает. Смотрит мне прямо в глаза, словно азартно ждет, посмею ли я закончить мысль.

– Я считывал личности не только тех, на кого ты указывал. Я считывал и тебя, Алекс. Целых шесть лет. Ты не любишь проигрывать и никогда не признаешь публично, что допустил ошибку. А заклеймить мое имя в Америке – равносильно именно этому. Я же один из твоих самых преданных людей. Можешь мне не верить, но это действительно так. Я не желал срывать сделку и никогда не посмел бы даже подумать об этом, если бы не обстоятельства. Я прошу у тебя прощения, но о своем поступке я не жалею, потому что в итоге ты получил все, что хотел. Пусть и с задержкой.

Миллер внимательно рассматривает меня. Взгляд будто отстраненный и больше не злой.

– Не думал, что ты способен на столь хладнокровный поступок.

Я тоже.

После видео мой мозг был шокирован, а затем включил защиту, выключив эмоции. Это позволило найти решение. В момент отравления я был максимально собран. Но после… меня не отпускало ощущение чужеродности, будто это не мои руки, а чужие. Разум исправно задавался вопросом: «А что, если были другие варианты?» – и успокаивался, когда не находил их. Искалечить человека… даже такого… – это как оторвать часть души. И теперь эта душа ноет от незаживающей ампутации. А следом накатывает волна ярости: «Какого хрена я скулю из-за ублюдка, сломавшего жизнь моей любимой женщине?!»

Женщине, которая, узнав, что именно я был тем, кто занес руку, крепко обняла меня и сказала «спасибо».

– У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда.

Есть. Но во всех других вариантах неизменно страдала Ариэль. Я ни за что не допустил бы этого.

– Я могу идти? – К компромиссу мы не придем, а сотрясать впустую воздух не вижу смысла.

– Можешь.

– Мне ждать проблем?

– Я еще не решил.

Пугающая неизвестность и томительное ожидание – очередное наказание в духе Миллера. И оно почти не чувствуется в ворохе эмоциональной свалки. Перематываю кровоточащую руку галстуком и направляюсь к выходу, по крайней мере, в его сторону, потому что дверей всё так же не видно.

– Я тоже неплохо разбираюсь в людях, Эван.

Замираю у стены. Оборачиваюсь. Смотрю в непроницаемое лицо Алекса. Уже спокойное, без лишней мимики.

– И свои ошибки признавать я умею. Как и проигрывать. Потому что воспринимаю проигрыш как опыт, ступень к дальнейшему выигрышу.

– Ты кому-то проигрывал? – спрашиваю я. Верится с трудом, но узнать хочется.

– Да.

– И где он?

– Он уже мертв.

Сглатываю, ощущая себя героем мафиозно-гангстерской комедии.

– У тебя специфические поражения, Алекс, – не удерживаюсь от безобидной колкости и, не желая больше провоцировать, склоняю голову в знак искреннего уважения. – Всего доброго, мистер Миллер.