Пять месяцев спустя. Нью-Йорк

Ариэль

Снежинки кружат в свете витрин, путаются в волосах и тают на ресницах. Воздух хрустальный, острый. Он чуть режет легкие и щиплет нос, вызывая в глазах влагу. Солнце, поднимающееся с востока, заливает город золотыми лучами. Их отблески мерцают в стеклах небоскребов и гранитных фасадах зданий. Лужи покрыты тонким ажурным льдом, хрустящим под тысячами ботинок спешащих на работу людей.

Неторопливо иду по Пятой Авеню, выглядящей как рождественская история: анимированные куклы в нарядах позапрошлого столетия в Bergdorf Goodman, огромные деревянные солдатики у FAO Schwarz, изящные ангелы и летающие олени в Saks Fifth Avenue.

Ноздри забивает дым от каштанов с уличных жаровен. Он смешивается с пряным ароматом глинтвейна, ванильной сладостью пончиков и свежестью елей.

Пахнет чудом. В которое я больше не верю. Не верю, несмотря на то, что жизнь великодушно преподнесла мне второй шанс.

В крови Зенона так ничего и не обнаружили, хотя, если верить Энтони, долго и упорно искали. Я не доверяла его словам на все сто – слишком уж поспешно он принял решение сплавить брата в немецкую клинику, занявшись срочным принятием на себя всех его полномочий.

Свои догадки я благоразумно оставила при себе, потому что именно к Энтони, как опекуну Зена, я пришла с просьбой о разводе. Без своего мужа я не представляла для него никакой ценности. Я не владела акциями, долями тайных компаний или роскошной недвижимостью. У меня не было несметных богатств или права голоса в совете корпорации Feldman Group. К тому же Энтони знал о нездоровых наклонностях своего брата, и потому мое желание свалить не только из их семьи, но и из страны воспринял спокойно: уточнил сумму отступных и попросил первое время не светиться.

Я не взяла ни одного лишнего цента, забрав только честно заработанные мной деньги. Меня больше ничего не связывало с фамилией Фелдман, кроме документов о неразглашении конфиденциальной информации, которые я подписала в свой последний день в Абу-Даби.

Тогда я видела Зенона в последний раз. Он неподвижно сидел в инвалидном кресле и глядел прямо перед собой. Мне пришлось опуститься на корточки, чтобы поймать его взгляд. Вопреки убожеству внешней оболочки, глаза мужа сверлили насквозь. Казалось, он не смотрит, а физически цепляется за мой зрительный нерв и дёргает его, вызывая почти осязаемую боль. Зен не мог пошевелить даже пальцем, а у меня перехватывало дыхание, будто его рука сжимала мне горло.

В тот момент я не чувствовала торжества – лишь горькое сожаление, опустошение и непомерную усталость. И все злорадные фразы, давно заготовленные для столь эпичного момента, выветрились из головы, когда я склонилась над мужем и коснулась губами его холодного лба.

«Прощай, Зен».

Короткая фраза заглушилась порывом ветра. Я не двигалась с места, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры. Муж был немощен, но именно Лаи, кативший его кресло, выглядел по-настоящему сломленным. Медаль нашла своего героя — Мансури до конца жизни будет сидеть верным псом у ног теперь уже немого хозяина.

Трап, люк, разбег, взлет. Белый лайнер растворился в небе, оставив после себя лишь размытый белый след и нерациональную тяжесть в груди.

Привычно замедляю шаг перед рекламным щитом, на котором изображен харизматичный кудрявый мальчик с невероятными ярко-голубыми глазами, и тяжесть в груди увеличивается втрое. Тянет к земле.

На том чертовом аэродроме я еще не знала, что муж оставил мне подарок. Последний. Самый жестокий.

Приближаюсь к невысокому бизнес-центру на пересечении Пятой авеню и 42-й улицы. Преодолеваю массивные распашные двери и, миновав роскошный мраморный вестибюль, поднимаюсь на лифте на пятый этаж.

За стойкой из полированного дуба Шерон с усердием натирает рамку для электронной подписи.

– Доброе утро, мисс Бейкер! – На звук моих шагов она поднимает голову и широко улыбается. – Сегодня непривычно снежно. Вы уже поставили ель?

Стряхиваю с шарфа налипшие снежинки.

– Нет еще. Сестра хочет огромное дерево с тонной игрушек в оттенке шартрез и горький шоколад.

– Без понятия, что такое шартрез, но уже вам сочувствую.

– Кажется, это что-то зеленое, – поясняю я и киваю на стену, в которую интегрирована латунная доска со строго выгравированным классическим шрифтом: «Rotkis Associates, P.C.»

– Новая табличка?

Шерон картинно закатывает глаза.

– Мистер Роткис распорядился. Клиенты должны с первого взгляда ощущать статус.

– То есть изящных фарфоровых чашек с золотым напылением, серебряных ложек и плотных салфеток из дорогого льна ему недостаточно?

– “Демонстрация к деталям – основа безупречного сервиса!” – секретарь увлеченно цитирует босса.

– С ним опасно спорить. Что у нас по плану?

– Две консультации и обед с мистером Роткисом. Он пожелал обсудить с вами бракоразводный процесс Хилтонов.

– Речь идет о парочке, для которой раздел трех миллионов важнее, чем судьба годовалого ребенка?

– Именно!

– Прекрасно, – удовлетворённо хмыкаю я и, пожелав Шерон хорошего дня, направляюсь в свой кабинет.

Убираю верхнюю одежду в шкаф, опускаюсь в кресло и включаю ноутбук. За последние месяцы просмотр новостей превратился в обязательный утренний ритуал. На экране мелькают заголовки: очередной виток торговых войн с Китаем, утверждение нового городского бюджета, закрытие на ремонт центральной станции метро… Но всё это блекнет на фоне главной темы дня.

«Не успела страна отойти от грандиозной новости о слиянии, как Александр Миллер сбросил новую бомбу. С его слов сказано, что в ближайшие месяцы Америку ждёт линейка усовершенствованных протезов, способных к регенерации. Очередной прорыв Миллера не может не восхищать…»

Свершилось. Слияние произошло, устройство передано. Что ж, мои аплодисменты. Наверное, Эван пирует. Чем он занят сейчас? Сидит в своём небоскрёбе, распивая шампанское в честь удачной сделки, или уже готовится к Рождеству, выбирая подарки? Интересно, с кем он будет отмечать праздник… С Кайли?

От предположения вскипает кровь. Резко встаю, несколько размашистых шагов – и я уже у окна. Швыряю створку нараспашку. Глоток ледяного воздуха обжигает горло, а мороз, ворвавшийся в кабинет, рвёт кожу иглами.

Перед отлётом в Абу-Даби Ливи успела написать письмо для Лейквуда и в туалете аэропорта заплатила девушке, чтобы та отправила его курьером в Miller Health Corp. С учётом странного поведения Эвана на пресс-конференции, эта информация дала мне повод думать, что он как-то причастен к инсульту Зенона. Но с каждым днём эта мысль становилась всё призрачнее и в итоге исчезла вовсе.

Первую неделю я нестерпимо ждала звонка от Лейквуда, на второй – набрала сама. Он не ответил. Выдержав две неудачи, я попыталась добраться до него через офис.

– Мистер Мур сейчас занят. Он свяжется с вами, как только освободится.

Никто не связался. Более того, никто и не планировал этого делать. Я очень четко это поняла, рассматривая снимки с кино-премии «Грэмми», на которую Эван явился в компании Кайли Моррисон. Надо отдать должное – они шикарно смотрелись вместе.

После этого события меня одолела апатия. Мне было ни хорошо, ни плохо, просто – никак. Даже переезд в Нью-Йорк не смог эмоционально раскачать меня. Мы с Лив сняли уютную квартиру в спальном районе, а спустя неделю я устроилась в небольшую юридическую компанию, принадлежащую семье Роткис. Отцу и сыну. Оба мужчины были сдержанными, профессиональными и семейными. Первые два пункта позволяли расслабляться мне как специалисту, третий – как женщине.

– Замерзнешь.

Вздрогнув, резко оборачиваюсь. Вперяю взгляд в Лейквуда, списывая все происходящее на побочный эффект антидепрессантов. Но ситуация более чем реалистична. Эван действительно находится в моем кабинете. В расстегнутом кремовом пальто, с влажными от снега волосами, спадающими небрежными прядями ему на лоб.

– Могу войти?

Замешательство – острейшее. Не могу выдавить ни слова, не понимая, какого черта он тут забыл.

Лейквуд не дожидается моего согласия. Проходит, бросает на столик кожаные перчатки и по-хозяйски располагается в кресле.

– Закрой окно, пожалуйста.

Секунду помедлив, выполняю просьбу. Несу свое тело к столу и застываю в прямой, наигранно незаинтересованной и отчасти воинственной позе.

Обида. Да, я чувствую именно ее. Она необоснованная, неправильная, эгоистичная. Но я ничего не могу с собой поделать. Это ощущение брошенности очень и очень дерьмовое. Его испытал Эван, когда я отдала его на растерзание Саймону много лет назад? Если да, то неудивительно, почему он предпочел мне другую. Хотя какой дурак откажется от связи с мировой моделью.

– У меня клиент через пять минут, – ровно информирую я.

– Я и есть твой клиент.

Удивленно приподнимаю бровь. Неожиданно.

– На какую тему тебе нужна консультация? Брачный контракт? – ехидничаю, не могу сдержаться. Если он решил жениться на Кайли, я разобью ему что-нибудь о голову. Например, вон ту чертову вазу, привезённую мистером Роткисом из Индии и теперь украшающую невысокий изящный комод.

– Покушение на убийство, понёсшее тяжёлые последствия для жизни.

Меня мгновенно швыряет в дикий микс чувств. Все мои прошлые подозрения мутируют в страшную, липкую реальность.

– Я не по части уголовного права, – мой голос уже не фонит прежней уверенностью, а от увесистого и выцветшего взгляда Лейквуда по коже врассыпную бегут мурашки.

– Это неважно. У меня есть друг, назовем его Ретт, – странно начинает Эван. – Клишированный персонаж: привлекательный, богатый, не обделённый женским вниманием. Однако, следуя клише до конца, он годами хранил чувства лишь к одной – девушке из прошлого. Эта девушка, а теперь роскошная женщина по имени Скарлетт, вновь появляется в его жизни. Сводит с ума. В прямом и переносном смысле. Ретт сажает её на трон в своей голове, раскрывает ей все свои тайны. Он хочет её. Всегда. Везде. Он хочет Скарлетт себе. Не давит, ждёт. Он не одержим, но одержимо готов отдать всё ради её счастья. Скарлетт даже не представляет, насколько сильны его чувства к ней.

Сердце свихнулось. Надрывно орет в груди, просится к Лейквуду в руки. Ненормальное. И эти имена из “Унесенные ветром”… Почему именно они? Потому что без счастливого финала?

– Ретт чуть не сдох, когда увидел видео.

Непонимающе смотрю в ответ.

– Я не смогу в полной мере описать то, что он испытал, – задушено делится Эван. – Таких эпитетов не существует в природе. Но главное из них – бессилие. Ретт смотрел, как его любимую женщину насилуют, и ничего не мог сделать.

От внезапной догадки темнеет перед глазами. Под ногами расходится пол – рушится. С головой накрывает чистым, животным отвращением к самой себе. И этот стыд… Если это то, что я думаю… А думать больше и нечего. Значит, Эван видел то, что я никогда не смогу похоронить даже в собственной памяти.

А еще он сказал “насилуют”… он все понял… А спустя несколько секунд подключается логика, понятная только мне, прожившей много лет рядом с психованным ублюдком. Зенон никогда не действовал так масштабно. А в тот день сорвался. Потому что наказывал не меня… а Эвана.

– Ты говорила, что самая изощренная пытка – мысль. Ты была права. Мысль, что ты не можешь пойти и застрелить мразь к чертовой матери, – убивала. – Лейквуд яростно стискивает подлокотник кресла, судорожно выдыхает. – Что делать, когда ты слабее своего врага по всем показателям? – задаёт риторический вопрос и сам же отвечает: – Думать. Ты можешь думать. Ретт перебрал много альтернатив. Шантаж – но империя ублюдка настолько могущественна, что он сможет пережить любой скандал, замять его и уничтожить тех, кто его начнёт. А ещё это разозлит его, и он отыграется на Скарлетт. Сделка – предложить что-то взамен, например, ценную информацию о конкурентах. Но, во-первых, на это потребовалось бы время, которого у Ретта не было, а во-вторых, отдать “своё” – это проявление слабости, на которое его горделивый враг ни за что не согласился бы. Создать новые личности и уехать, скрыться – не вариант. У врага неограниченные финансы и связи, рано или поздно он нашёл бы их. Дискредитация15[1]. Ретт мог бы устроить её в Америке, но это не основная территория противника, а значит, серьёзного урона она ему не нанесла бы. Он вернулся бы на родные земли и мстил бы ещё сильнее. Казалось бы, слабого места нет. Но это не так. Оно есть у всех. И у старого ублюдка оно оказалось довольно банальным… – Эван усмехается. И этот короткий звук острый, похожий на треск ломающегося стекла. – Тщеславие. Враг не видел в Ретте угрозу, но и не планировал прощать. Такие экземпляры любят играть, давить медленно, как таракана подошвой туфель. Мой друг был уверен: стоит сделке состояться – он потеряет последний клочок власти, а вместе с ним и преимущество. Ретт пришёл к выводу, что с его врагом невозможно вести переговоры. С ним можно только воевать. Но в открытой войне он проиграет, потому что у его врага одна уязвимость – он сам, а у Ретта – как минимум две. Единственный способ выиграть такое сражение – это нанести первый и последний удар, который на сто процентов лишит его возможности когда-либо нанести ответный.

В голове складывается кристально ясная, ужасная картинка, от проработанности которой леденеют ладони.

– Врага отравили? – шепчу я так тихо, словно в кабинете может быть прослушка.

– Да.

– Как? В крови ничего не нашли.

У Эвана глаза как два горящих озера – отрешенно стеклянные, будто под гипнозом.

– InsoT-88. Синтетическое пролекарство, разработанное для исследований тромбообразования, но обладающее свойствами идеального «невидимого» яда. Оно химически «замаскировано» под безвредную органическую молекулу. Попав в сосудистое русло мозга, InsoT-88 подвергается действию специфического фермента, который в высокой концентрации присутствует в клетках мозга и тромбоцитах. Этот фермент отщепляет «маскировочную» часть молекулы, превращая пролекарство в мощный агонист P2Y1216[1]. Он вызывает склеивание тромбоцитов. Запускается каскад свертывания крови непосредственно в базилярной артерии17[2] мозга, что приводит к ее закупорке и развитию инсульта.

Возможности препарата поражают, но больше поражает Лейквуд, ведущий жестокий монолог безучастным голосом.

– Удар происходит приблизительно через три часа после попадания яда в организм. К этому моменту основная масса вещества уже целенаправленно переместилась через ГЭБ18[1] в мозг, а к моменту забора образцов для экспертизы его концентрация в общей крови стала ниже любого порога современных аналитических методов. Чтобы его идентифицировать, нужно целенаправленно искать “фрагмент” этой молекулы внутри тромба, что не входит в стандартный протокол судебно-медицинской экспертизы. Эксперты ищут известные яды, а не распавшиеся частицы неизвестного препарата.

Прячу трясущиеся руки под стол, чтобы Эван не подумал, что я боюсь. А я боюсь. Но не его. А за него. Он положил на алтарь свои принципы, задавил свои моральные ценности и раскроил душу ради… ради моей безопасности. Это не романтический жест. Это чудовищная жертва, от которой невозможно отмахнуться. Я хочу знать каждую подробность, хочу знать, кто именно сделал последний шаг. Но этот прямой вопрос застревает в глотке.

– Ретт… он придумал это сам?

– Ему помог брат. У того есть опыт в подобных специфических вопросах и круг «полезных» знакомств.

Так вот что там делал Реймонд… Значит, он тоже причастен… От этого становится вдвойне не по себе. А его «полезные» знакомства вызывают лишь одну ассоциацию – наёмники.

– Я никогда не слышала о таком веществе…

– Засекреченный проект. Научная разработка ближайшего будущего. Чтобы о нём услышать, нужно заплатить.

Глухо сглатываю, представляя число со множеством нулей. Откуда у Лейквуда столько денег?

– Сколько?

Эван подаётся вперёд, упирается локтями в колени и ожесточённо впивается глазами в моё лицо.

– Я тоже хочу знать “сколько”, Ариэль. Сколько раз он делал с тобой такое?

Из-за резкой смены темы нервно сжимаю полы пиджака.

– Один.

Лейквуд разочарованно качает головой.

– Зачем ты обманываешь меня, Рио?

Рио. Мне так не хватало этого ласкового обращения.

– Я все эти месяцы места себе не находил. Я спать нормально не мог. Не мог отвертеться от мысли, что этот ублюдок столько лет издевался над тобой, а я…

– То, что ты увидел, было лишь раз, – перерываю, пытаясь успокоить, но выходит криво. Это “криво” очень видно по болезненно взбешенным глазам Эвана. – Зенон… любил унижать. Как на конференции, – привожу очевидный пример. Не хочу вдаваться в подробности, и не знаю из-за чего больше: из-за ассорти чувств, рассыпанных по лицу Лейквуда, или из-за своей истасканной психики.

– Почему ты не сказала мне? В пентхаусе, на гребаной ярмарке! Я бы помог!

– Потому что боялась за твою жизнь! – выходит резко, чересчур громко.

– Боялась за мою жизнь? – неверяще переспрашивает он. – Рио, я сдохнуть хочу, когда думаю о том, как ты мучилась, пока я… жил. Просто, блядь, жил! Я должен был остаться рядом с тобой! Даже если не простишь, даже если отвергаешь. Я не должен был строить из себя ущербного, я должен был стать тебе защитой. Твоей опорой! Я же, блядь… – Он сжимает кулак на груди, впиваясь ногтями в ткань свитера, будто может выскрести эту боль из-под ребер.

– Ты ничего не знал, Эван, – тихо говорю я.

– На пустыре я чувствовал, что что-то не так, но решил уехать из города. Если бы я остался и поговорил с тобой, всё могло сложиться иначе: ты не попала бы к этому ублюдку! – запальчиво возражает он. – Я еле выдержал на пресс-конференции. Знал, что Фелдман будет меня провоцировать. Готовился. И всё равно… эти гребаные бумаги… Я чуть не сорвал весь план! – Лейквуд резко замирает, взгляд надрывный. – Он должен был расслабиться и ощутить триумф, поверить, что мне плевать на тебя. Что я струсил. Нас с тобой никто не должен был видеть вместе – ни тогда, ни потом! Все эти месяцы арабы были неспокойны. Мне нужно было сохранить свой привычный образ, а Кайли… она была ширмой. Дочь одного члена совета корпорации Миллера и давно уже просто друг. Я видел, как тебе хреново, – делает паузу, сжимая губы в тугую нить. – Я всё видел, Рио. Но был обязан играть свою роль, обязан был оградить тебя до момента сделки. Я хочу оградить тебя и сейчас. Забрать твою боль.

– И включить погасшее солнце? – пытаюсь вымученно улыбнуться, почему-то вспомнив о своих суперспособностях, озвученных Эваном на ярмарке.

– Ради тебя я бы и небо разорил.

Романтическая шутка Лейквуда сбрасывает на меня целую вселенную нежности. Инстинкт велит спрятаться – уткнуться в узоры на дурацкой индийской вазе или в трещинку на стене, из-за которой мистер Роткис был готов оперативно вызвать целую строительную бригаду. Но я заставляю себя смотреть ему в глаза. И буду это делать до последней буквы сокровенного признания, которое я не смогла сказать на ярмарке, но которое сейчас мне ничто не мешает произнести. Я больше не хочу разговаривать жестами – я буду говорить вслух. Словами через рот.

– Первое время после расставания с Реттом десять лет назад Скарлетт сходила с ума. Все ассоциировалось с ним: небо, земля, вода, воздух. Даже глядя на простой миндаль, она думала о цвете его глаз. Мозг так устроен – он ищет сходства, скучает по недостающему. Я скучала, – выдыхаю и вытаскиваю наружу всю свою боль. – Я безумно скучала, Эван. Игра в любовь-ненависть изматывает. Ведь я не разлюбила тебя, когда узнала о Нике. Я разочаровалась. И каждый день ощущала себя так, словно держу в руке упаковку самого вкусного в мире шоколада, на который у меня аллергия. Говорят, что рано или поздно все заканчивается. И хорошее, и плохое. Но мысли о тебе заканчиваться не хотели. Вся эта месть… Я просто не смогла пережить, что ты счастлив без меня. Счастлив, пока я все еще люблю тебя, – на последнем слове голос срывается.

Прижимаю палец к пульсирующему виску и обреченно смотрю на Лейквуда, чувствую, как по щеке скатывается предательская слеза. Вытираю ее тыльной стороной ладони и делаю глоток воздуха, горький, как полынь.

– Может, если бы Зенон оказался достойным человеком, если бы мы построили семью, возможно, со временем я смогла бы тебя отпустить. Подстроиться под обстоятельства. Но так не произошло, Эван. С каждым годом я становилась все несчастнее, все злее. И эта комбинация чувств вылилась в разрушительный коктейль, когда спустя шесть лет я случайно увидела твою фотографию в журнале, привезенном Лив. В номере писали о твоей расцветающей карьере и сногсшибательной внешности, пророчили безупречное будущее. Я не устояла, нашла тебя в соцсетях и начала следить. Меня распирало от несправедливости. Каждая новая девушка рядом с тобой, каждая твоя улыбка подогревала мои обиды, растило чувство ненависти. Ублюдок Зенон, ты и твоя семья – вы все остались безнаказанными. Я не могла уйти, не попрощавшись. Я задыхалась, понимаешь? Разум отказывался тебя делить и в то же время жаждал уничтожить. Я облизывала тебя глазами и сжигала на костре одновременно. Это чертовски утомительно. Я хотела сама быть на той богической вечеринке, но я не могла. Зен узнал бы, Лаи не позволил. Этот этап стал самым тяжелым. Я рыдала из-за своей безжалостности. Я не знаю… Я неправильно собрана генетически. Я не могу забыть тебя, не могу отпустить и боюсь остаться рядом, – плачу. Горько и отчаянно. Я устала. От себя.

– Иди ко мне, – негромко просит Лейквуд.

Суетливо тру щеки и, поднявшись с кресла, оказываюсь рядом с ним. Опускаюсь на колени между его разведенных ног. Жадно приникаю к его ладони, незамедлительно накрывшей мою щеку.

– Чего именно ты боишься, Рио?

– А ты не понимаешь? – горько усмехаюсь я и, отстранившись, машу рукой, обводя пространство. – Я всё разрушаю. Я попросила избить тебя…

– Я начал ухаживать за тобой из-за ОКР, – глаза в глаза отбивает он.

– Я подстроила твой диагноз.

– Я скрыл правду о смерти твоего брата.

– Я навредила твоей семье.

– Я позволил ему унизить тебя.

– Я сделала тебя преступником.

– Я стал им по собственной воле.

С обессиленной злостью смахиваю новую слезу.

– Это не соревнование, Эван!

– Мы не соревнуемся. Мы делимся… – замолкает и находит слово, простое, будто из детства, – секретами. Перестань выносить себе приговоры, Ариэль! Я ни в чём тебя не виню. Виноват здесь только я, – твердо произносит Лейквуд, и по его лицу пробегает странная мимическая волна. – Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне. Я очень сильно этого хочу.

Он даже не представляет, насколько сильно этого желаю я.

– Не могу вынести, что сделала тебя жестоким…

Не дав договорить, он прикладывает палец к моим губам.

– «Когда иссякают слова, на сцену выходит жестокость». Твои слова, Рио. Я с ними не соглашался. Потому что не был в ситуации, когда и сказать не дадут. Сразу рот зашьют. Фелдман – мразь, и в голове я калечил его десятками способов. Но когда это случилось по-настоящему… Победы нет. Никакого вкуса, ничего. – Эван замолкает, и его взгляд становится твёрдым, как сталь. – Я не жалею. Потому что когда стоит выбор между тобой и кем бы то ни было, выбора нет. Ты – та черта, за которой заканчивается моя жалость, – его голос падает до шепота, пальцы сцепляются в белый костяной замок. – Тебе больше не нужно никому ничего доказывать. Я и так всегда знал, насколько ты смелая и невероятно сильная, Рио. Побудь со мной слабой. Я выслушаю. Приму. Разделю. Сделаю, что угодно. Я помогу! Только не молчи.

И его голос… его слова… Они безжалостно распарывают все мои внутренние баррикады: «я справлюсь сама», «нельзя показывать слабину», «надо быть сильной». И я так устала. Боже, я так смертельно устала держать эту стену. Что, если просто позволить ей рухнуть?

Капитулирую.

Рассказываю всё. Каждую грязную деталь, каждый унизительный штрих. Про сломанную руку Ливи и холод пола под коленями. Про секс с Лаи и те «особые» способы, которыми Зенон ломал не тело, а волю. Про минуты, часы, дни отчаяния, когда я по-настоящему хотела сдаться. Признаюсь: бесчисленное множество рассветов не имело смысла. Признаюсь, что допускала мысль бросить сестру. Просто исчезнуть. А после – готова была придушить себя лишь за то, что эта мысль посмела возникнуть. Про часы в сундуке и позы, в которых стиралось понятие достоинства. Всё. Я рассказываю все, выворачиваясь наизнанку.

Лейквуд будто не дышит, внимая каждому моему слову. Его эмоции меняются со скоростью света: от короткого облегчения, что история, снятая на видео, действительно была единожды, – до отчаяния и еле контролируемой ярости, услышав, что были другие случаи изощрения.

– Рио, я не смогу стереть твои воспоминания. Но я заменю их новыми. Лучшими, – с непреклонной мягкостью обещает Эван.

– Одно заменить ты не сможешь, – качаю головой и, прогнав ком, вставший в горле, наконец решаюсь: – Скорее всего, я не смогу иметь детей.

Лейквуд застывает. Его рука непроизвольно отрывается от подлокотника, сжимается в воздухе и тут же впивается пальцами в ткань кресла. Его взгляд резко теряет фокус. Съезжает, смотрит сквозь меня, в какую-то ужасную пустоту. Мышцы челюсти напрягаются так сильно, что на скулах появляются графичные тени.

– Ты спрашивал про семью Фелдмана. Их убили ливанские террористы. У Зенона травма. Он маниакально боялся иметь детей и дотошно следил за моей контрацепцией. Нанятый им врач давал мне таблетки, часто меняя рецепт. От последнего у меня начались боли. Когда Зена парализовало, я сразу бросила их пить и обратилась в другую клинику.

Делаю паузу, которая ощущается как прыжок в неизвестность. У меня внутри все вибрирует от страха и собственной неполноценности. Ублюдок не хотел детей, но вместо разумной вазэктомии бесчеловечно отобрал часть меня. Искалечил мою женскую суть. Потому что никогда не планировал меня отпускать.

– У меня преждевременная недостаточность яичников. Она началась из-за генетической предрасположенности и усугубилась стрессом и сильным противозачаточным препаратом. Видишь, даже после всего Фелдман продолжает отравлять мою жизнь. Мне всего тридцать, а я биологически пуста. У меня снижено либидо, и я буду сидеть на гормонах до конца своих дней.

Лицо Лейквуда словно мелкими трещинками расчерчивает запутанная паутина чувств: шок, отрицание, осознание, боль, справедливый гнев и вновь эта неправильная вина. Я не хочу, чтобы он ее испытывал.

– Я прохожу лечение, но врач честно сказал, что беременность в моем случае – технологичное чудо. – Дарю Эвану надежду. Она крохотная, незначительная, но она есть, и он должен о ней знать.

Лейквуд с прерывистым шипением выдыхает, снимает с себя пальто и накидывает его мне на плечи. Только тогда я замечаю, что дрожу. Дрожат и руки Эвана, которыми он порывисто притягивает меня к себе за кашемировый воротник. Обнимает, очень крепко, а затем отпускает, чтобы пристально взглянуть в мои глаза.

– Значит, мы добьемся этого чуда. Вместе, – его голос тихий, но каждый звук отчеканен, будто вырезан из льда.

Чертовы слезы не прекращаются. Льются и льются на дурацкий ковер, привезенный мистером Роткисом из Италии.

– Мне нужна ты, Рио. Ты, которая здесь, сейчас. Со всеми своими шрамами и воспоминаниями. Дети… – Лейквуд на секунду прикрывает веки, словно обдумывает мысль. – Дети – это не условие. Это не пункт в контракте на счастливую жизнь. Это возможность. Всего лишь одна из возможностей. Если она есть – мы ее рассмотрим. Я найду лучшие репродуктивные центры, я поеду с тобой и буду держать тебя за руку в каждом гребаном кабинете. Я сделаю все от меня зависящее! – с жаром убеждает он. – Но если ее нет… – Эван качает головой, и в его взгляде появляется что-то неуязвимое, железное. – Если ее нет, это ничего не изменит ни в нас, ни между нами. Абсолютно ничего. Мы не станем неполноценными. Мы будем просто… другими. А я все так же буду сходить по тебе с ума. Каждую чертову секунду. До конца своих дней.

Его слова обрушиваются на меня невероятной, почти пугающей свободой. Они смывают огромный пласт страха, который я носила в себе целых пять месяцев, как грязную одежду.

– Я… ощущаю себя сломанной. Которых не чинят, которых забрасывают под кровать и забывают.

– Я починю.

– Как?

– Любовью.

Внутри – пожар. Бешено пылающий. Но не такой убийственный, как был с мужем, а какой-то исцеляющий, заживляющий. Лейквуд все еще здесь, он все еще хочет, он все еще готов бороться за нас. Его присутствие ощущается массивным, доминирующим, как скала, о которую разобьется любая моя беда.

– Ты ведь не просто так назвал меня Скарлетт. Она ведь тоже долгие годы бегала за миражом, не видя правды. Я больше не хочу бегать, я хочу остановиться, – прижимаюсь губами к его щеке, холодной и влажной после снежинок. Запускаю пальцы ему в волосы. Трусь кончиком носа об его. – Я выбираю твою крышу, Эван. Я всегда ее выбирала. Прости меня. Прости за все, что я сделала. Пожалуйста.

– Давно простил.

Его простой и безоговорочный ответ на секунду сбивает меня с толку.

– Так просто? Подозрительно. Старый Лейквуд не упустил бы шанса и вырвал себе как минимум одно желание, – цокаю я, включая легкую игривость. Пора вылезать из этой бездонной драматичной ямы.

– Хочешь исполнить желание? Заманчиво.

– Хочу, чтобы мы исполняли желания друг друга. Поцелуй меня, – требую я.

Ладонь Эвана незамедлительно ложится на мой затылок – не грубым захватом, а едва ощутимым движением. Но в этой почтительной нежности горит такой жар, что от его пальцев по коже разлетаются искры. Наше дыхание смешивается – глубокое и выверенное. Языки сплетаются яростно, а через секунду – щемяще хрупко. Я всем нутром ощущаю свой голод, который утоляется не спеша, смакуя каждый миг.

Мои руки скатываются с его плеч, залезают ему под свитер, гладят живот и поднимаются выше, по ребрам. Губами, языком, руками, каждым микро-действием я хочу показать, что мне всегда будет мало его. Его поцелуев и крохотных вдохов… Каждое прикосновение такое острое, будто посыпанное красным перцем. Хочется содрать с Эвана одежду, извиваться под его телом… хочется…

Не сразу понимаю, как всё прекращается. Сижу и, учащенно дыша, хлопаю глазами, глядя, как Лейквуд облизывается и растягивает губы в понимающей улыбке.

– Хм… – выпав из строя, с трудом возвращаюсь в реальность, в которой мы вроде как исполняем желания. – Твоя очередь.

Улыбка Эвана медленно гаснет, сменяясь выражением глубокой, почти физической усталости, а взгляд становится непроницаемо-задумчивым, будто он смотрит куда-то внутрь себя. Прислушивается.

– Мне хочется повернуть какой-нибудь тумблер, чтобы весь мир замолчал. Чтобы я посидел в тишине хотя бы минуту. Без единой мысли.

От его неожиданной просьбы у меня внутри все переворачивается вверх дном. Я знаю, какая это мука – пытаться заглушить собственную голову, не думать, не винить себя.

– Хочешь, я поверну его для тебя? – невесомо провожу кончиками пальцев по его гладко выбритой щеке.

– Очень.

С трудом отрываюсь от Лейквуда и подхожу к окну. Задергиваю шторы и выключаю свет. Резкие тени исчезают. Их заменяют мягкие, расплывчатые очертания. Я не вижу деталей на книжных корешках или текстуру дерева на столе. Но я вижу его – силуэт Эвана: линию плеча, изгиб шеи, овал лица. Блеск его глаз в полумраке.

Встаю ему за спину и ласково вплетаю пальцы в его пряди, массирую кожу. Лейквуд прикрывает глаза, расслабляется, полностью отдаваясь ощущениям. Его дыхание выравнивается, становится бесшумным. Мне страшно нарушить этот хрупкий покой. Но романтичная шутка, добравшись до сердца, совершенствуется и теперь изо всех сил рвется обратно. Наклоняюсь и нежно касаюсь губами местечка чуть ниже мочки его левого уха. С любимой звездочкой, идентичной моей.

– Я не разорю ради тебя небо, Эван. Я пойду дальше. Ради тебя я обворую галактику.