Три недели назад. Нью-Йорк

Эван

Скинув на пол спортивную сумку, прохожу в гостиную, на ходу растирая ноющие мышцы рук. Я возобновил тренировки по теннису. И бросил пить. Взялся за ум – и вообще молодец. Серьезно. С меня хватило недели самоанализа и падения в алкогольную пропасть. Теперь я бодрый, свежий и, главное, венерически здоровый человек, готовый по-новой начать курс психотерапии, с чем меня не без сарказма успела поздравить Вив.

За её прощение пришлось попотеть. Целых пятнадцать минут я рассказывал о том, какая она замечательная, неповторимая и незаменимая подруга. Распалялся о судьбоносности нашей встречи и слезах, которые не прекращают течь с тех пор, как она отвергнула меня и выбрала Миллера.

Если быть честным, ничего такого не было. Один раз, накурившись травки, я с чего-то решил, что Вивиан похожа на Ариэль, и слегка разошелся в своих шалостях. Слава богу, до секса дело не дошло, иначе сохранить нашу дружбу не получилось бы. Как и мой член, который Алекс с огромной вероятностью отделил бы от моего тела как неисправную запчасть.

Вивиан долго строила из себя неприступную деву, но в итоге сдалась и сообщила, что простит меня, если я расскажу ей правду о моих отношениях с миссис Фелдман. Я аж слюной подавился. Пронырливая маленькая стерва. Конечно, я отшутился, заявив, что паранойя ее мужа заразна. Подруга не поверила, но доказать не могла и в качестве моральной компенсации затребовала устроить ей фотосессию у одного высокомерного козла. Этого козла я знал, как и то, что у него график забит на год вперед. К тому же этот принц обнаженки работает в стиле будуар. И мне даже страшно представить, что подумает Миллер, ради которого, собственно, и затевается весь этот опасный трюк, когда узнает, что его благоверная позировала перед другим мужиком в чулках и корсете. Выяснив у Вив, какие цветы она хотела бы видеть на своих похоронах, я выполнил обещание, придя к соглашению с пафосным придурком, которого за десять минут разговора мне трижды хотелось послать на хер.

Развалившись на диване, включаю ноутбук и жду загрузки. Первой появляется дата – двадцать пятое июля. Вчера был день рождения Ливи, на который меня бессовестно и вполне ожидаемо не пригласили. Что ж, я в норме и совсем не в обиде. Более того, я щедро готов выделить Ариэль время для размышлений. Пусть все обдумает, взвесит и примет верное решение.

В их отношениях с Зеноном совершенно точно что-то не так. Рио напрягалась, нервно бегала глазами и явно хотела казаться сильной и неуязвимой. Ей удалось это лишь наполовину. Она недоговаривала. Я это видел, чувствовал интуитивно.

Я допускаю, что Фелдман не отпустит Бейкер добровольно. Для такой самовлюбленной скотины, как он, подобное великодушие – мощный удар по гордости. Он может лишить Рио работы, оставить без денег и давить опекой над Ливи. Первые два пункта легко решаемы. Последний – потерял свою актуальность вчера. По сути, если все именно так, как говорит Рио, у нее больше нет причин оставаться с Зеноном. Она может развестись. Переехать в Нью-Йорк, устроиться в юридическую компанию или сразу окунуться в адвокатуру. Я помогу, как и обещал. А после…

Я пока не готов думать о том, что будет после. Между нами все слишком зыбко, нестабильно. Прежде чем замахиваться на серьезное будущее, нужно полностью синхронизироваться в настоящем. С Ариэль всегда было непросто, а сейчас стало в разы сложнее. Я могу вести себя как кретин. Но кретин я внимательный. И, раскрыв ей свои самые сокровенные тайны, я не остался равнодушным к тому, что в ответ она не раскрыла свои.

Дважды кликаю на ярлык почтового ящика и поочерёдно открываю макеты баннеров для приюта, присланные моим помощником Натаном. Листаю. Первый – нет. Второй – тоже. Третий и четвертый просматриваю вскользь. Не цепляет. Совсем. Дети милые, но у них не взгляды, а сигналы бедствия. Придите, помогите, пожалейте.

Постоянная демонстрация ребенка как несчастного сироты со временем приедается и вызывает отторжение. Искренние порывы – это прекрасно, но помимо заботы и поддержки мои цели несут в себе еще и бизнес-расчет.

Скрытая философия корпорации Миллера – это сила, прорыв, совершенствование. И потому мне необходим огонь в глазах, стремление и потенциал. Я не собираюсь использовать ребенка как реквизит жертвы. Я хочу показать: смотрите, какой он крутой! У него есть таланты и мечты. При такой подаче зритель задерживает взгляд, восхищается, верит в лучшее и жаждет быть причастным к детскому успеху.

И этот огонь я видел в кудряшке. Именно в нем. Мне нужен он!

С этим железным убеждением набираю номер старухи и требую Эштона к телефону. В прошлый раз я был не в себе, и карге удалось отстоять свою точку зрения. Сегодня же все ее жалкие возражения я пресекаю на корню.

Спустя целых пятнадцать минут в трубке звучит тихое «Алло». Да так неуверенно, что вся моя идея с огнем мгновенно попадает под сомнение.

– Привет, кудряшка.

Мальчишка учащенно дышит, со свистом. Словно забит нос. Простыл?

– Эван?

– Эван, – подтверждаю я, довольный тем, что меня признали. – Окажешь мне услугу?

– Какую?

– На неделе приедет отличный парень и сделает пару твоих фотографий.

– Я не хочу!

А вот и характер. Больше никаких жалостливых нот, уверенное отрицание. Идеально.

– Почему не хочешь? – Знаю, что дело в недавнем инциденте, связанным с кудрями, но хочу, чтобы сказал сам.

– Я некрасивый!

– Ты самый красивый ребенок, которого я когда-либо видел, и это не изменится, даже если тебя побреют налысо.

Мальчишка молчит, видимо, ошарашенный моим откровением.

– Ты врешь!

– И зачем мне это надо? Видел, сколько вокруг тебя детей, а я прошу именно тебя.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему ты просишь именно меня?

И это охренеть какой сложный вопрос. Моя циничная половина орет, что это будет гениальный рекламный трюк, другая противится, видит в этом нечто более ценное. А следом подключается третья, самая изворотливая.

– Мы же уже выяснили, что ты особенный.

– Я обычный, – несогласно бубнит в ответ.

– Обычные не осмелятся налепить мне жвачку на пиджак, – усмехаюсь я.

– Она сама вылетела! – с опаской восклицает Эш. Смешной такой.

– Я прощу тебе эту вопиющую случайность, если ты пару раз улыбнешься фотографу. Считаю это справедливым. Что скажешь?

Безобидный шантаж – не грех. Но мальчишка так не считает: он раздражённо пыхтит, и будто скребёт ногтями по динамику, вгоняя этот скрежет мне в ухо.

– Ладно.

Это «ладно» звучит примерно так: «В следующий раз я запульну жвачку в твои волосы».

– Спасибо, кудряшка.

– Ты приедешь?

Весьма неожиданно.

– Если ты хочешь, я приеду.

В долгом молчании я кожей ощущаю, как Эштону тяжело выразить своё желание словами.

– Хочу.

– Значит, приеду, – ободряюще обещаю я и удивлённо пялюсь в сторону холла, из которого неожиданно доносится звонок. – На следующей неделе, договорились? – Встав с дивана, направляюсь к двери.

Мальчишка бурчит “пока” и сбрасывает вызов. Не успеваю понять, прозвучала ли в его голосе обида, потому что гость, которого я вижу через глазок, вызывает огромное удивление, застилающее все остальные мысли.

Распахнув дверь, упираюсь взглядом в Реймонда.

– Могу войти? – Его голос, поза и застывшие черты лица выдают неестественное, почти натянутое спокойствие.

Сторонюсь, пропуская брата внутрь, и весь путь до гостиной не слышу за спиной его шагов. Реми поразительно бесшумен. Это не волнует, лишь наводит на определённые суждения об уровне его профессиональной подготовки.

Сажусь на диван и машу брату рукой, предлагая занять любое комфортное для него место. Комфортным оказывается стул за барной стойкой – дистанция, которую он устанавливает лично. Реймонд продолжительно разглядывает свои сцепленные в замок пальцы, после чего набирает в грудь побольше воздуха и поднимает взгляд на меня.

– Я хочу поговорить.

– Я догадался.

Мнётся. И это непривычно. Рем всегда был более закрытым, чем я, но стеснительным – никогда. Спорить до кровавой пены у рта – его кредо.

– Почему ты ушёл, Эван?

По правде сказать, я ждал обвинений, а не простого прямого вопроса.

– Потому что я презирал отца, не мог простить его предательство. Потому что мне было стыдно за секс с Розали.

Непонятно, почему Реймонд напрягается, его глаза пытливо впиваются в мои.

– То есть ты ушел не потому, что ненавидел меня за Ника?

Что?!

– Конечно, нет. Это был несчастный случай!

У Реми такое сложное лицо, словно весь мир перевернулся. Он что, всерьёз столько лет был такого убогого мнения обо мне? Это даже обидно.

– Десять лет, Эван, – сконфуженно укоряет брат. – Десять лет прошло, а ты даже не попробовал встретиться, объясниться, помириться.

– Ты тоже.

Недовольно поджимает губы, хмурится.

– Я устал, Рем. Устал делать первые шаги, устал тебя спасать, устал, блядь, понимаешь? У нас разница всего два года. Два! Я тоже был подростком. У меня тоже была куча проблем, но я всегда приходил к тебе. Ты – никогда. А сейчас ты упрекаешь меня, что я не пришел в какой по счету раз? Десятый? Двадцатый? В ту ночь ты сказал, что тебе на меня даже смотреть тошно. Что тебя блевать тянет. И ты рассчитывал, что после этих слов я прибегу к тебе мириться?

– Я просто охренел, когда вас увидел, на эмоциях вырвалось! – с жаром оправдывается брат. – Пожалел на следующий же день, а ты свалил.

– Теперь я должен извиниться за то, что не дождался, пока ваше высочество соизволит заговорить со мной?

Реймонд дергает головой. Нервничает. Ему не нравится, когда загоняют в тупик.

– Я пришел сейчас.

Выдыхаю, беспокойно ерошу волосы.

– Я был не прав, Реми. Не потому, что прикрыл тебя после падения Ника, а потому что прикрывал всегда до этого. Ты расслабился, так и не познакомился с понятием «ответственность». Проведи ты пару недель в изоляторе, в твоей башке прибавилось бы мозгов и поубавилась агрессия. И, как я вижу, интернат не стал худшим вариантом. Ты – герой страны.

– Трахающий свою мачеху, – в отвращении кривится брат, на удивление не споря со мной ни по одному оглашенному пункту.

– Зачем ты это делал?

Реми сжимает кулак, изгибает губы в вымученной, почти болезненной усмешке.

– Знаешь, когда ты исчез, мне было плохо. Меня разрывало от гнева, я чувствовал себя преданным. Без боя поехал в военный интернат, надеясь, что отец изменит свое отношение ко мне. Ага, размечтался. За два года он позвонил мне всего раз с целью сообщить, чтобы я не смел приезжать на каникулы. А после моего возвращения у нас с ним снова началась война. Я ненавидел его и эту суку. А она лезла сама, клянусь! В один момент я просто не сдержался. Секс с ней стал неким актом возмездия. Сделаю – и так тихо внутри.

Теперь тихо и в квартире, а слова брата скоблят по зажившим шрамам, сдирают корку. Мы совершенно точно имеем с ним общие гены, и никто в этом огромном мире не способен понять и принять его омерзительную правду лучше, чем я.

– Я знаком с этим ощущением, Рем. Это как наркотик. Он не дарит эйфорию, он… будто одалживает ее тебе из будущего. И потом за этот взлет ты расплачиваешься долгими падениями в виде депрессии. Завязывай, брат. Это не поможет.

– Я уже завязал.

Меня затапливает облегчением. Аж не верится, что мы как цивилизованные люди ведем спокойный диалог и приходим к соглашению.

– Тебя выперли из «Дельты»? – осторожно интересуюсь я.

Реймонд нагло ухмыляется.

– Официально – да, неофициально – нет. Как я и говорил, ничего не поменялось, кроме того, что президент больше не пожмет мне руки.

– Как отец?

– Зализывает раны. Пост потерян, политическая карьера окончена, некоторые старые друзья отвернулись от него. Ушел в отставку, планирует выращивать розы. Выгнал суку из дома, подал на развод, Томми отобрал. Пацан, кстати, похож на тебя. Не внешне! – торопится успокоить брат, видя мое выражение лица. – Характером. Весь из себя пронырливая чистюля, умник на максималках и брюки со стрелками. Выторговал у меня десять долларов, а потом заливал, что купил котятам молока у супермаркета. Ага, попросил старших запихать купюру в игровой автомат и срубил сотку. Прошаренный пизденыш.

Томас Лейквуд однозначно вызывает симпатию.

– Он знает про меня?

– Знает. Я рассказывал. Залипает перед телевизором, когда тебя показывают, и хранит вырезку из журнала у себя в ящике стола. Лично видел.

Мне становится некомфортно от того, что в глазах Томми я – огромный кусок дерьма. Раньше я думал, что отдал всю братскую любовь Реми, и у меня больше ничего не осталось. Но сейчас мне кажется, что я ошибся. Я вообще во многом ошибся.

– У него вроде день рождения скоро. Я приду? – с долей неловкости уточняю я.

– Конечно, – радостно ободряет меня Реймонд. – Томми обоссытся от счастья, но, скорее всего, не покажет. Будет в образе. Он в курсе, что у вас с отцом контры.

Не уверен, что девятилетний мальчик понимает всю глубину семейной драматургии, но это все равно мало-мальски да обнадеживает.

– А как у вас с отцом? Вы общаетесь?

– Все шикарно! – озаряется брат. – Раз в неделю я приезжаю к нему в особняк и зачитываю фразы из статей, где он – извращенец и ублюдок, неправильно воспитавший своих детей. Ему это не нравится.

Усмехаюсь. Удивительно, что при всей любви отца ко мне, рядом с ним все эти годы был именно Реймонд.

– Ты неисправим. Нашли того, кто это сделал?

Брат легкомысленно пожимает плечами.

– Отец нанял хакеров. Сайты зачистили, но вот с первоисточником, разумеется, проблема. Сам понимаешь, какой идиот добровольно оставит зацепку. Мне, если честно, плевать на виновных. Папочка получил по заслугам. Он при каждой нашей встрече расстраивается, что меня не замочили в Сомали.

– Ты был в плену?

Реймонд мгновенно принимает отрешенный вид.

– Был.

– Расскажешь?

Брат расцепляет руки и, прикрыв глаза, с нажимом трёт лоб. Вместе с этим у него начинает подрагивать правая нога, заставляя весь стул мелко вибрировать.

– В плену всего одна цель – полное уничтожение личности, – Реми резко распахивает веки и врезается стеклянным взглядом в стену за моей спиной. – Отсутствие солнечного света, звуков и общения. Вонь собственных испражнений и физические пытки. Но самое страшное – это моральное насилие. Один охранник избивал, а другой – давал воду и еду. Это создавало контраст, заставляло меня цепляться за «хорошего» парня и надеяться, что он сжалится и отпустит меня. Причём я знал, что это не произойдёт, но психика твердила: «Всё может быть». Я неосознанно ждал его. А потом они менялись ролями, и все надежды рассыпались. Они говорили, что завтра меня освободят, а через сутки объявляли, что переговоры сорвались. Они смеялись.

Брат тянется к спине, тут же одергивает руку и морщится. А затем широко улыбается.

Мне физически больно смотреть на него и слушать. Очевидно, что быстрая смена эмоций на его лице – лишь верхушка последствий пыток. Мне страшно копнуть глубже. Узнать масштаб травмы. Что эти твари сотворили с ним? И самое главное: можно ли это исправить?

– Меня готовили к этому, – учащённо кивает Реми. – Я знал, что будет тяжело. Особенно первые сорок восемь часов. Но легче не стало даже через девяносто дней. Мой командир совершил обмен на их человека, хотя мог оставить меня гнить. Мне повезло.

Я отказываюсь представлять, как моего младшего брата мучили, каким унижениям подвергали. Но мозг сам рисует. И эти кадры… один чудовищнее другого…

– Мне очень жаль, Реми, – виновато выдыхаю я. – Я не должен был оставлять тебя. Я должен был забрать тебя с собой в Нью-Йорк. Прости меня.

– Ты все сделал правильно, Эван, – с жаром заявляет Рем. – Я не учился толком, никого не слушал. Неважно, остался бы я в Хартфорде или уехал с тобой, – результат был бы один: я закончил бы так же, как Ник, или еще хуже. В “Северном форте” некогда предаваться жалости к себе. Там некогда думать. Там либо ты, либо тебя, – у брата глаза загораются диким блеском, а через секунду гаснут, принимая нормальный цвет. – Я никогда тебе не говорил. А сейчас хочу сказать: спасибо, Эван. Спасибо за то, что никогда не обвинял, никогда не предавал и всегда был на моей стороне, несмотря ни на что. Несмотря на то, что своим дерьмовым характером я отнял у тебя дорогих людей. Я просто… – выдыхает, нервно дергает головой. – Я не предлагаю все вернуть, там и возвращать нечего. Но… может, мы попробуем наладить наше общение? Мне все равно, чем ты болен. То есть, мне не все равно, конечно! – поспешно исправляется он. – Я буду поддерживать тебя и помогать!

Если пущу слезу, то Рем точно решит, что я подыхаю. Со всеми этими поцелуями в парке я уже и забыл про мстительный план Бейкер, достойный голливудских кинолент.

– Я не болен.

– Что значит «не болен»? – удивление Реймонда до смешного комично.

– Диагноз оказался ошибочным.

Про Ариэль говорить не буду. Я все еще помню, что брат может завалить человека одиннадцатью способами.

– Они ахуели?! – мгновенно звереет он.

Нужно как-то привыкнуть к этим жутким эмоциональным переодеваниям. Придется искать эксперта и очень долго уговаривать Реми к нему сходить. Мы – два психически нездоровых человека. Господи, может, хоть Томми будет нормальным?

– Ошибка, бывает.

– Эван, блядь, ни хрена не бывает. Это непростительно! – возмущенно бьет кулаком по столу. – Я чуть не поседел, твою мать! Боюсь представить, что испытывал ты! Надеюсь, ты их засудишь? Отымеешь во все щели?!

– Я еще не думал об этом.

Растерянность Реймонда такая забавная. Может, не будь в моей жизни более насущных проблем в виде одной зеленоглазой женщины, я бы всерьез задумался накатать на них жалобу.

– Ты подумай, окей? Ты у нас тут бог прессы.

– Вау, так меня еще не называли.

– Прочитал в какой-то газетенке.

– Следишь за мной?

– Иногда.

Трогает ли? Очень.

– Я скучал, братишка, – искренне признаюсь я и, поднявшись, примирительно раскидываю руки.

Реймонд никогда не любил прикосновения. Избегал всех, кроме моих, и то морщился. Но сейчас идет на контакт. Обнимает. Будто ему тоже необходим этот заключительный церемониальный акт.

– Есть че пожрать? – быстро отходит от меня и нагло лезет в холодильник, рассматривает пустые полки и недовольно фыркает. – Я в шоке, ты воздухом что ли питаешься?

– Доставкой.

– Тогда закажи мне пиццу. И пиво, – окончательно расслабившись, командует он. – С пепперони и никаких гадких ананасов.

– Как скажете, ваше сиятельство, – исполняю шутливый поклон и иду за телефоном, чтобы набрать номер ближайшей пиццерии.

Следующие четыре часа – как глава из фэнтези. Если бы мне ещё вчера кто-нибудь нагадал, что сегодня вечером я буду есть пиццу, пить пиво (кстати, безалкогольное, потому что я всё ещё дохрена осознанный) и играть в приставку с Реймондом, я бы покрутил пальцем у виска и предложил градусник.

Мы рубимся в «Андерграунд» до ночи, спорим и громко ржём. Вспоминаем прошлое и даже ведём недолгий разговор по душам, в процессе которого Реми расщедривается на одну скупую слезу.

Исчерпав всю энергию, брат, пошатываясь, уползает в спальню, а я сажусь за ноут, чтобы закрыть некоторые рабочие нюансы. Отправляю нелестные комментарии по рекламным баннерам, договариваюсь о новой съёмке и берусь за небольшую стопку почты, отданной мне утром Сюзи. Первые пару конвертов – офисная ерунда, не стоящая внимания, а вот третий выглядит загадочно – без обратного адреса, с единственной припиской в правом верхнем углу: “Эвану Муру”. Вскрываю.

«З. издевается над Р., шантажируя мной. Мы хотели сбежать после дня рождения, но он поймал нас. Меня выслали из страны, а с ней делали страшные вещи. Она так кричала… Умоляю, помоги ей! Л.Б.»

У меня кровь стынет в жилах. Шумно сглатываю и ещё раз перечитываю текст, написанный явно второпях. Строчки неровные, буквы размазанные, словно слезами.

«Издевается… шантажирует…»

На меня со скоростью и мощью цунами обрушивается весь ужас происходящего.

Ариэль боялась. Моя смелая девочка боялась морщинистого выблядка, потому юлила, сглаживала, долго думала и тщательно подбирала слова. А я, мудак, даже и подумать не мог, насколько всё плохо.

Раздаётся короткий писк почтового ящика. В графе «Входящие» появляется файл. Без названия. От неизвестного отправителя. Интуиция орёт не открывать, но я игнорирую её вопли и разворачиваю изображение на весь экран.

Сначала не осознаю то, что вижу. Какой-то ковбой грубо имеет сзади распластанную на столе девушку. Но проходит секунда-другая… и я хочу ослепнуть. Выскрести собственные глаза и проткнуть барабанные перепонки, потому что от смачных шлепков, чередой наполняющих пространство, хочется сбежать, перестать существовать.

Мансури трахает ее грубо, быстро, жестко. Вбивается бедрами, срывая с губ, которые я целовал тысячи раз, натужные хрипы. Стегает ладонью по алым ягодицам и в садистском экстазе запрокидывает голову на особо глубоких толчках.

В ушах шум, к вискам приливает кровь. Перед глазами скачут стробоскопные пятна. Не могу вдохнуть, не могу сказать. В глотке – будто насыпали битого стекла. Сердце снова и снова набрасывается на осколки ребер.

Тварь собирает в кулак черные волосы Рио и, поставив ее на колени, пихает свой член ей в рот. Заставляет давиться.

У меня инфаркт. Обширный.

А глаза не смеют оторваться от слюней, капающих со вздернутого подбородка, от слез, текущих по щекам, которые никогда не умели краснеть, а теперь пылают, словно по ним хлестали раскаленной ладонью. Не хлестали – хлещут. И пощечины звонкие, как свист розог.

Мразь плюет на мое любимое лицо, хлещет и снова трахает. Гримаса на лице Рио искажена, как и тело. Оно словно изломано. Не сопротивляется. Ариэль не сопротивляется. Потому что не может.

Этот факт срабатывает как включатель. Запускает мозговой механизм. Расширяет картинку, наконец заставляя видеть не только грязное сношение. На видео присутствует третий – безмолвный наблюдатель, сидящий в кресле. Его лица не видно, но видны скрещенные в лодыжках ноги в дорогих туфлях. Мне даже не нужно гадать, кто он. Я узнаю его по мельчайшему фрагменту. Зенон Фелдман.

“Она кричала…”

Пиво лезет наружу, внутри каменеет, будто заливает жидким металлом. Мотает знатно, спазмы стискивают глотку, которую дерет изнутри, словно проедает токсичной кислотой. Я такого дерьма в своей жизни ни разу не ощущал. Это похоже на смертельную пытку – сдирание скальпа наживую. Боль такая, что хочется, чтобы она прекратилась любыми путями.

Кажется, я на пределе. Но нет… Пробиваю следующий уровень, когда вижу… его. Знак. Наш знак, который Рио то ли осознанно, то ли нет показывает рукой, тесно прижав кулачок к своему бедру. Кричащий призыв о помощи.

Шарахнув крышкой ноутбука, срываюсь с места. Мечусь из угла в угол, как загнанное в капкан животное. Видео прервано, а в черепе продолжают раздаваться звуки. Они вонзаются в мозг, вытесняя все мысли. И я чувствую боль Ариэль так остро, будто терзают не её, а меня самого.

Я хочу убивать. Жажду. Жажду пробить грудину Зенона, вырвать его сердце и сжать так, чтобы взорвалось. Забрызгало кровью всё вокруг. Попало мне на лицо. Я будто наяву ощущаю солёно-сладкий вкус чужой смерти.

Хватаю телефон и набираю номер Рио – недоступен. Убеждаюсь в этом трижды, прежде чем перейти в телефонную книгу и выбрать контакт Миллера. Отправляю вызов и тут же скидываю.

«Тише, Эван, спокойно». – Закрываю глаза. Глубокий вдох–выдох. Вдох–выдох. Терапия ни хрена не успокаивает, но хотя бы помогает разуму пробраться сквозь эмоции.

Зачем звонить Алексу? Чтобы он дал адрес Зенона, а я поехал и пристрелил его? Чтобы сорвалась сделка, которой Миллер только и ждёт? Чтобы что? Что я хочу от него? Чтобы он проникся моей историей и сказал, что ему нахер не нужны миллиарды, а лишь моё личное счастье? Что из этого сделает Александр Миллер?

Ответ один – ничего.

“Думай, Эван. Мозг – самое действенное оружие! Не деньги, не власть – мозг!”

Бросаюсь к комоду, выкидываю из него всё ненужное и отыскиваю на самом дне толстый блокнот. Порывисто сажусь на диван, сношу со стола всё лишнее и начинаю строчить. Зачёркиваю, дополняю, составляю столбцы и обвожу самое логичное.

Меня колошматит. Всего. Даже внизу, где-то в ступне, колотится вена. Рука трясется. В ушах до сих пор стоят рваные хрипы. Перед глазами – раскачивающееся в такт чужой воле тело. Тело, которое нужно ласкать, гладить, целовать. А не иметь так… по-животному.

Не могу сдержать эту лавину мыслей. Вскрываю пачку сигарет. Курю. Беспрерывно. Одну за другой. Пот капает на бумагу, размазывает буквы. Первый лист разрываю, второй – сметаю. За окном светлеет, пепельница пополняется, а белки глаз высыхают до фактуры наждачки. Пол утопает в испещрённых клеткой листах – ворохе цифр и букв, что, словно муравьи, переползают с одной страницы на другую.

Решение кристаллизуется. Холодное, неумолимое, единственное.

Чёрт… Пальцы сжимают помятую пачку, губы сами выуживают сигарету. Последнюю. Сухой щелчок, и язычок пламени воспламеняет кончик. Глубоко затягиваюсь. Теплота фильтра, едкий треск табака. Запрокидываю голову на спинку дивана и выбиваю из легких плотную струю. Дым щиплет горло, в уголках глаз выступает зуд.

– Какого хрена, Эван? Тут дышать нечем!

Не сразу замечаю брата, вышедшего из спальни. Он размахивает руками, картинно кашляет и настороженно замирает посреди комнаты. Окидывает взглядом мой внешний вид, бардак и останавливается на пепельнице, заваленной окурками.

– Кто сдох? Если отец – я побегу заказывать торт.

Не отвечаю на шутку. Не могу. Делаю очередную затяжку, тошнотворную, но необходимую. Я бы выпил. Но в таком случае голова совсем омертвеет, а это последнее, что мне нужно.

– Ты меня пугаешь, – Реми подходит ближе, разглядывает кучу сваленной макулатуры и берет со стола лист. Финальный.

Читает. Я вижу, как с каждым пройденным словом его глаза становятся все шире, а затем и вовсе достигают непомерного масштаба. Вскидывается. Весь подбирается. Жду, когда заорет, что я спятивший, на всю голову шизанутый ублюдок.

– И как ты собрался это провернуть?

Что ж, Реймонд всегда был непредсказуем.

– Я не знаю, – обессилено зарываюсь руками в волосы и шиплю, забыв про зажатую между пальцами сигарету. Потираю обожжённую щеку и поднимаю взгляд на Реми. – Пока не знаю. Но я не вижу другой альтернативы. Совсем.

– Есть цель, нет плана. Такой расклад пахнет дерьмом, брат. И ты забыл об одной немаловажной детали, – он что-то дописывает на листе ручкой и кладёт передо мной.

Числа двоятся или троятся.

– Почему такой большой разбег?

– Потому что я не знаю, что подразумевает твое «устранить». Тут очень много факторов, Эван. Сама цель, его окружение, выбор метода: выстрел снайпера будет в разы дешевле, чем случайная смерть.

– Без смертей, – резко перебиваю я.

Брат недоверчиво приподнимает бровь, и я прямо жду его язвительного замечания о том, что остаться чистым не получится. Но он снова удивляет.

– Тогда тем более. Логистика, исполнители, ресурсы, последствия, а также политические факторы. Кто пойдет по следу и пойдет ли. В любом плане может возникнуть проблема: телохранитель окажется бдительнее, чем предполагалось, или у объекта банально прихватит живот, и он не окажется в нужном месте и в нужное время. Все эти нюансы нужно учесть.

Новая затяжка и ощущение полнейшего пиздеца. Он на полном ходу врезается в мой барьер из эмоционального штиля, которым я прикрывался все последние часы.

– Я помогу, – говорит Рем. – И, прежде чем ты скажешь что-то в стиле «я не буду тебя впутывать», я сразу спущу тебя с небес на землю: ты не справишься без меня. Не твоя сфера. Ты многого не знаешь, а я прилично задолжал тебе. И не только тебе, – тихо добавляет он. – Так что? Сделаем вид, что мы отыграли сентиментальный диалог и приступим к важному?

Неправильно. Сплошное неправильно. А внутри ворочается мерзкое облегчение. Потому что с поддержкой уже не так страшно.

– Хорошо, Рем. – Пепельница забита под завязку, и мне приходится вкручивать бычок в её бок, до основания потроша фильтр.

– Сперва нужно подумать об этом, – брат кивает на цифры, которые всё-таки не двоятся и не троятся, а просто складываются в гигантское число.

Я подумал.

– Отец хочет моего прощения. Он его получит. Если отдаст мне “Гранд-Вью”.