Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

Прикрыв веки, подставляю лицо лучам августовского солнца. Кожа нагревается, плавится под жарким потоком энергии. По губам проскальзывают короткие порывы ветра. Холодят, как и взгляд ублюдка, который непрерывно отслеживает каждое мое движение, считывает каждый вдох.

Лаи стоит в десятках футов от меня, а по ощущениям – словно в дюйме. Не сводит с меня своих темных, внимательных глаз, в которых нет ни капли раскаяния. Но есть скрытая настороженность. Вероятно, опасается, что я прямо сейчас скинусь с шестьдесят пятого этажа Rockefeller Plaza и расстрою его хозяина.

Щеки вспыхивают, во рту скапливается горькая слюна от воспоминаний, непрошено атакующих мой мозг. Не шлепки или удары. Вместо них – тяжесть, которая вдавливала меня в стол, и резкий запах пота чужого тела. Ощущение не боли в первую очередь, а леденящего ужаса от полного исчезновения границ. Собственный крик, застрявший внутри, и взгляд, прикованный к маленькой трещине в дереве.

Стискиваю пальцами металлический поручень. Обладай я сверхсилой, я бы выдернула его с корнем и раскроила Мансури череп. За осквернение моего тела, моей сути. Картинка, где его мозги любовно разбросаны по граниту террасы, вызывает скоротечную эйфорию. Жаль, это желание нельзя воплотить в реальность магией мысли.

Морщусь, укладывая руку на низ живота. Со дня неудачного побега прошло уже три недели. И все три недели Зен не оставляет меня в покое. Приходит каждую ночь. Садистски мстит, не реагируя на мои жалобы о тянущих болях. Я уже и не понимаю, что это: последствия грубой силы или сбой в организме из-за новых противозачаточных?

Двадцать один день я чувствую себя мертвой. Мертвой – с бессмертной душой, которую вновь и вновь бросают в костёр, а она отказывается умирать. Пылает, но не сгорает. Крутится на пике боли и не понимает, как всё ещё дышит, видит и даже может закричать. Но не кричит. Потому что её никто не услышит.

Но вдруг услышит Эван. И именно на него я делаю свою последнюю ставку.

– Надеюсь, ты не собираешься сброситься вниз? – ненавистный голос врезается в затылок.

Распахиваю глаза и, за несколько секунд переварив услышанное, неторопливо поворачиваюсь к мужу.

– Я не могу себе позволить умереть раньше тебя, – в тон Зену парирую я и машинально бросаю взгляд ему за спину, на открытые двери The Rainbow Room, за которыми через полчаса пройдет пресс-конференция по случаю слияния двух компаний.

Мы прибыли к назначенному времени. И пока муж решал свои деловые вопросы, я, не пожелав оставаться с ним в душном кабинете, вышла на террасу. Конечно же, в сопровождении неизменного надзирателя, к которому только что добавилось еще трое громилоподобных коллег.

– Ты слишком очевидна, Ариэль, – Зенон встает вплотную, кладет руку мне на талию и сдавливает стальным кольцом. – Прекрати искать глазами своего любовника.

– Или что? Придумаешь новый фетиш? – пренебрежительно веду плечом, мысленно отбиваясь от картинок, в которых Лай имел меня на его глазах как последнюю блядь. – Ты меня уже ничем не удивишь.

– А если повешу его голову у нас в спальне? – зловеще вбрасывает муж.

Судорожно сжимаю пальцами клатч.

– Тогда твою я повешу рядом.

Зен расплывается в жуткой улыбке, без слов демонстрируя очевидное: его угроза – подлинна, моя – бесцветная пыль.

– Не сомневаюсь в твоей смелости, дорогая.

– И правильно делаешь.

“Мне хватит смелости даже расчленить тебя живьем, ущербный кусок дерьма”.

Улыбка на лице мужа мутирует в оскал.

– Хочешь сделать мне больно, Ари?

– Больше всего на свете я мечтаю никогда тебя не видеть.

Губы Зенона касаются моего уха, низкий шепот прожигает мочку.

– Я могу это устроить. Глаза – не самая моя любимая часть в тебе, – и, увидев шок на моем лице, недобро усмехается. – Но если не терпится, можешь их просто закрыть. Пока.

Веду головой влево, давлюсь терпким парфюмом мужа и, вглядываясь в самую глубь его черных зрачков, сжавшихся в маленькие пульсирующие точки, холодно выдергиваю из себя каждое слово:

– Они останутся открытыми. Чтобы не пропустить момент твоего краха.

Зенон отстраняется, засовывает руки в карманы брюк.

– Ждать придется долго, Ари.

– Я терпеливая.

– Вчера, насаживаясь на мой член, ты была крайне нетерпелива.

“Потому что боялась, что облююсь раньше, чем ты кончишь, мразь…”

– Добрый вечер.

Чуть рассудок не теряю, услышав родной голос, и невольно отступаю, увеличивая дистанцию с мужем. Это незначительное действие вызывает мгновенную реакцию. Глаза Зена наливаются цементом, негласно пророча скорейшую расправу. Он выдерживает паузу, смакуя мой испуг, и только затем медленно, почти лениво, переводит взгляд на Эвана.

Лейквуд выглядит великолепно. В костюме глубокого синего оттенка, с идеально уложенными волосами и легкой плавающей улыбкой. Светской и спокойной. Адресованной совсем не мне.

– Начинаем через двадцать минут, – официально уведомляет он. – Мероприятие открою я. Далее выступит мистер Миллер, следом – вы. После каждого спича будет поток вопросов. Примерный список вы видели. На всякий случай я подготовил дубликат, – Эван протягивает Зенону папку. – Но будьте уверены, журналисты выйдут за его рамки. Они начнут вытягивать из вас информацию, провоцировать и, возможно, конфликтовать. Если формат общения примет агрессивный характер, я вмешаюсь. Советую не идти на поводу у репортеров. Одного, максимум двух ответов на подстрекающие вопросы более чем достаточно. В противном случае они с вас не слезут.

Я впадаю в странное состояние. Пограничное и диссонансное. Не понимаю, почему, пока я теряю себя, варясь в котле чужих желаний, насилующих мою гордость, Лейквуд ведет безупречно вежливый диалог с моим мучителем. Выглядит до жути участливым, противно угодливым.

– Согласен с тобой, Эван. Нужно расставлять границы, иначе тебя поимеют, – и обманчиво бархатно дополняет: – И не только тебя.

Напрягаюсь. Лейквуд – тоже.

– Мистер Фелдман…

– Ты хорошо поработал, парень. К сожалению, не только мозгами. А нужно было только ими.

– Зен…

– Закрой рот, – грубо осекает меня.

Затыкаюсь, сжимаю сумочку до ноющего онемения в пальцах и, как послушная кукла, молчу. Молчит и Эван. Наступает напряженная тишина, в которой единолично царствует мой муж. Он пристально рассматривает оппонента, умышленно давит взглядом и авторитетом, уплотняя даже воздух. И вдруг – резкое, почти грубое движение. Зенон разжимает пальцы. Папка с листами раскрывается в полете, белые прямоугольники разлетаются по сторонам и плавно опускаются к нашим ногам.

– Ариэль, собери.

Пульс взрывается. Меня адреналиново разматывает – не плавно, а с рывком, будто срывает с места все внутренности, до хруста натягивая каждую жилу. Ладони мигом потеют, покрываются липкой влагой. И этот острый и нестерпимый зуд противно бежит по коже, будто под ней шевелятся сотни червей.

Отказываюсь верить, что это происходит на самом деле. Надеюсь на искажение слуха и любую другую уловку разума, где предстоит ползать не только перед мужем, но и перед человеком, который… который остался моей единственной надеждой на спасение. Одно дело – унижение за закрытыми дверьми спальни, и совсем другое – здесь, при зрителях.

Кидаю беглый взгляд на непроницаемые лица телохранителей и с трудом, почти с физическим усилием, перевожу его на Эвана, в карих глазах которого нет ничего, кроме сухого недоумения. А жилка, бьющаяся на его правом виске, – лишь искажение моего взвинченного до предела восприятия.

– Ты плохо расслышала приказ, Ариэль?

Муж не шутит. Это видно по его нетерпеливой позе, острым нотам в размеренном голосе. Он пришёл наказывать и не остановится, пока не получит своё.

Не сделаю. Не подчинюсь. Не перед Лейквудом. Я скорее отрежу себе руки, чем допущу подобное. Я окончательно перестану себя уважать. Я умру и не смогу вернуться. Потому что с того света не возвращаются.

Глупо? Чрезмерно. И где-то на задворках орёт совесть. Где-то на задворках витает страх за жизнь сестры. Она отчаянно пытается договориться с гневом, усмирить, предотвратить обещанные последствия. Зенон никогда не кидает слов на ветер. Мозг рисует обещанный бордель, толпы извращенцев. Запах спермы, крови и слёз. Невыносимо. Но именно этого сверх меры достаточно, чтобы снова уступить.

Медленно оседаю между двумя парами дорогих туфель, начищенных до зеркального блеска. Собираю бумаги, а кажется – крошки своей гордости. Тороплюсь, потому что над головой висит не просто тишина, а густая, давящая пауза. Не смотрю по сторонам, но чувствую, как все мои движения отслеживают пять пар мужских глаз. Ликуют ли они? Не знаю. У меня нет времени осмысливать, я страшусь разрыдаться.

Вдох. Выдох. Ни одной слезинки. Только полная отстраненность и пальцы, хватающие скользкие листы. Ещё секунда…

Поднявшись, протягиваю папку ублюдку.

– А если я прикажу ей вылизать мои ботинки, тоже будешь стоять и смотреть?

Меня словно в чан с кипятком окунают – с бешено бурлящими, выкипающими эмоциями. Мне стыдно, больно и горько, что Эван видит меня такой – униженной, бесхребетной и слабой. Внутри мечется нечто инородное, скулит, молит о помощи. Но Лейквуд не слышит. Он в вежливом замешательстве приподнимает бровь, оставаясь абсолютно безучастным к моим внутренним стенаниям.

– Мистер Фелдман, попрошу вас придерживаться делового тона, – монотонно произносит он. – Ваши личные игры с супругой меня не интересуют. Все, что меня волнует, – это пресс-конференция, на которой я бы очень хотел видеть вас в приятном расположении духа. Любая негативная эмоция может сыграть против вас. Если у вас есть ко мне претензии, я выслушаю их со всем вниманием, но только после мероприятия. Сейчас мне нужно отойти, чтобы уладить пару последних нюансов. Вы не против?

Зенон некоторое время сканирует его цепким взглядом, после чего снисходит до одобрительного взмаха рукой.

– Иди.

Тошнит. Меня ужасно тошнит, потому что Эван покидает террасу, добровольно оставляя меня на растерзание извергу. Он вообще не среагировал на издевательство. Будто это нормально. Будто… я заслужила. Может, он мстит мне? Эта мысль ледяной змеей скручивается в желудке, добавляя к привычной боли цепочку аритмичных спазмов.

Я уверена, поведению Лейквуда существует оправдание. И я найду его сегодня любыми путями.

– Жаль, что придется потерять такого ценного сотрудника, он мне нравился. Недолго, – вздыхает Зен и, заметив мою тревогу, поясняет: – Ты же не думаешь, что я разрешу ему управлять репутацией моей компании? Имидж – это необходимый фундамент для достижения успеха, и допускать туда человека, позволившего себе трахнуть мою жену, весьма неумно.

– Миллер его слишком ценит, – выдавливаю я, осознавая, что своими поступками разрушила сразу несколько жизней: свою, Ливи и Эвана.

– Миллера волнует только бизнес, а в нём я надежен, чего не скажешь о Муре. Завтра состоится передача устройства, после чего наша деловая связь с Алексом станет ещё крепче. Мальчишка не представляет угрозы. Я сделаю всё, чтобы он вылетел из Miller Health Corp. Видишь, как дорого может обойтись неспособность держать свой член в штанах.

– Он меня любит, – слова бесконтрольно вылетают изо рта. И я даже не знаю, кого хочу в этом убедить больше: себя или мужа?

Зенон аж застывает. Взгляд становится ледяным, промораживающим до позвонков. Нечеловеческим. Кажется, даже зрачки вытягиваются, принимая сверхъестественную форму.

– Любит? – тихо переспрашивает он. – Разве настоящий мужчина будет стоять и спокойно наблюдать, как любимая женщина унижается, ползает в ногах другого? Будет, я спрашиваю?! – резко хватает меня за руку.

Дергаюсь. Шиплю от боли в отметинах, умело скрытых длинными рукавами пиджака, снова белоснежного, словно этот цвет способен вылечить синяки, въевшиеся в кожу.

– Мур струсил. Испугался за свое положение. Впрочем, как и много лет назад, когда скрыл от тебя убийство твоего брата. Неужели ты думаешь, что ради тебя он готов всё просрать? Ты дура, Ариэль? У тебя между ног – типичная дырка, а не шкатулка с алмазами.

Глядя во взбешённые глаза мужа, я только сейчас догоняю абсурдную мысль: моя измена задела его больше, чем он хочет показать. В эту самую секунду я впервые за столько лет нашего брака думаю, что Зенон действительно ко мне что-то чувствует. Не любовь, нет, тут он не солгал. Что-то другое. Искажённое, извращённое, придуманное его потрёпанной психикой. Не то, что позволяет отпустить и понять, а то, что заставляет держать при себе, ревниво дрессировать и безразмерно властвовать.

Пальцы мужа впиваются в мою шею, тянут к себе. Дёргано, зло.

– Поимев тебя, Мур поимел меня. Теперь моя очередь. И пока я только гандон натянул. Сегодня его последний спокойный день. Любуйся, сука, разрешаю. Дальше я начну разрушать его жизнь.

Паника плещется бесперебойно.

– Зен, – кладу трясущуюся ладонь ему на щеку в попытке успокоить, – прекрати, пожалуйста.

– Когда я прекращу, он не то что тебя – он имени своего не вспомнит! А будет брыкаться – я доберусь до всей его семьи. Сначала уничтожу отца и его психованного братца, а после переключусь на самого мелкого отпрыска. Кажется, ему девять?

– Ты готов навредить ребёнку?! – от волнения вдохнуть не могу.

– Я готов замучить детский дом вместе с хосписом онкобольных, если это приблизит меня к цели. А моя цель – его падение. Долгое и мучительное. Нам пора. И сотри с лица траур, не хочу, чтобы от тебя воняло скорбью.

Зенон выходит – и Лаи мгновенно материализуется рядом. Впившись пальцами в мой локоть, он властно ведёт меня в конференц-зал и, не церемонясь, усаживает на свободный стул в дальнем боковом ряду.

На фоне огромных окон, выходящих на Empire State Building, установлена трибуна и киностена с логотипом будущей компании – стилизованный щит в сине-стальных оттенках, собранный из элементов, напоминающих печатную плату. Рядом с трибуной стоит длинный стол для спикеров, накрытый строгой тёмно-синей скатертью. На нём – микрофоны, блокноты, три бутылки с водой и одна – с любимым холодным чаем мужа, выделяющаяся яркой этикеткой. Напротив стола ровными шеренгами выстроены стулья для прессы.

Наблюдаю, как Зен приветствует двух финансистов, тоже участвующих в конференции, и, пожав Алексу руку, занимает кресло рядом с ним. Тем временем на сцене закончены последние приготовления. Эван щелкает по микрофону и, получив в ответ сухой стук, выходит вперед, окидывая аудиторию широкой, располагающей улыбкой.

– Доброе утро, дамы и господа, коллеги, представители прессы! Мы собрались сегодня, чтобы отметить не просто слияние двух компаний, а создание принципиально новой рыночной реальности. Объединив технологический драйв TrustWave Зенона Фелдмана и исследовательские мощности TechNest Александра Миллера, мы создали альянс, способный переопределить будущее превентивной медицины – TrustHaven. Нашим первым совместным продуктом станет платформа Genesis – система диагностики на основе искусственного интеллекта. Если говорить без прикрас, она учится находить паттерны заболеваний на годы раньше, чем это способна сделать традиционная медицина. Корпорация Miller Health Corp. десятилетиями инвестировала в увеличение продолжительности жизни. Теперь же она фокусируется на качестве этих дополнительных лет, что, согласитесь, является не менее, если не более, амбициозной задачей. В течение следующего часа наши спикеры детально разберут, как именно этот альянс ускорит внедрение прорывных технологий в клиническую практику. И, конечно, мы с большим интересом выслушаем ваши вопросы. Прошу вас, не стесняйтесь. Хотя стеснение – это не про вас, верно?

В зале раздаются смешки, но они быстро стихают, когда слово берет Миллер. Его речь короткая, строго по существу и с минимальным набором мимики. Вопросы, направленные ему, уместные и далеко не агитационные. Возможно, потому что выражение лица Алекса вообще не располагает к провокациям, а возможно, потому что публике больше интересен новый гость в лице моего мужа, после речи которого журналистов словно из загона выпускают. Вопросы сыплются один за другим. Зенон спокойно отвечает на каждый и даже не думает увиливать. К дискуссии то и дело подключаются то Миллер, то Лейквуд. Их усилия слажены: Алекс подхватывает мысль, а Эван ловко парирует острые вопросы.

В каждом движении Лейквуда – присущая ему расслабленность. Будто… ничего не было, будто все наши встречи – мой больной сон. Будто ему глубоко наплевать на грязное событие, произошедшее на террасе. Он тотально сдержан и смирен. И как бы я ни старалась абстрагироваться от слов Зена о его трусости, с каждой секундой они все больше обретают смысл.

Возможно, я просто боюсь спросить саму себя: кто я для Эвана?

Откровения, долгие разговоры и секс – все это могло быть моментом, подпитанным навязанными эмоциями. Я ранила его самолюбие. Подвергла психологической атаке. Зачем ему ради меня рисковать своей жизнью и карьерой? Муж сейчас в ярости, но если Лейквуд выберет правильный путь, будет стелиться и лишний раз не отсвечивать, то у него есть шанс задержаться в социальной прослойке больших денег. По крайней мере, в Miller Health Corp. точно.

– Мистер Фелдман, не думаете ли вы, что могут возникнуть этические противоречия? Ваш партнер, мистер Миллер, женат на собственной сводной сестре. И при этом вы, являясь публичной фигурой, состоите в браке с женщиной, которая младше вас более чем на двадцать лет? – с места поднимается молодой рыжеволосый парень, сплошь усыпанный веснушками.

– Не думаю, – коротко комментирует Зен.

– Кевин, к чему возрастные предрассудки? Мы производим нанотехнологии, а не кубики Рубика для детей, – ухмыляется Эван.

Упомянутый Кевин морщится.

– Дело в том, Эван, что технология охватывает и детей в том числе. Не хотелось бы, чтобы у них зародились нетрадиционные взгляды на жизнь.

– Решение о применении технологии к несовершеннолетним – зона ответственности родителей, – холодно заявляет Миллер, а у журналиста краснеет лицо. Хотя, скорее, оранжевеет.

– А тем, кому не терпится обсудить «нетрадиционные» взгляды, – с воодушевленной насмешкой подхватывает Лейквуд, – я могу посоветовать прогуляться три квартала на юг. Там, в клубе Eccentrica, они смогут оценить всю их… скажем так, специфическую эстетику вживую.

В зале раздается негромкий смех.

– Дипломатичность – твое второе имя, Эван, – кисло улыбается Кевин.

– Как и всегда, – невинно пожимает плечами тот и, подавшись вперед, меняет тон. – Мы не собираем центы на паперти, мы строим долгосрочную репутацию бренда как силы, и наш профессиональный стандарт – это инклюзивность13[1]. Думаю, мы дали ответ на твой вопрос, Кевин. А теперь давайте перенесем фокус с личных предпочтений на стратегические цели TrustHaven.

Журналист с недовольным лицом садится обратно, пока другие репортеры с энтузиазмом перехватывают инициативу. Вся эта вопросная вакханалия длится непозволительно долго: у меня раскалывается голова, ноет низ живота и трясутся руки. Лай то и дело бросает на меня неодобрительные взгляды, что лишь разжигает мое желание сбежать. Но я не могу. Мне нужно переговорить с Лейквудом. Во что бы то ни стало.

– Miller Health Corp. – это бесспорно успешная и самодостаточная компания, где собраны лучшие умы индустрии, – в сознание врывается бойкий голос Эвана. – Ей не требуются инвестиции в привычном понимании. Однако для поддержания лидерства необходим внешний источник интеллектуального капитала и вдохновения. TrustWave Зенона Фелдмана стал для Miller Health Corp. именно таким партнером – «бизнес-ангелом» идей, чье видение помогает корпорации оставаться на острие инноваций.

Я не слышала начала обсуждения, но то, что я слышу сейчас, можно описать всего одним словом. И это не какое-то литературное прилагательное, это простое, известное абсолютно каждому с момента рождения. Холод. Пространно опустошающий. От него мерзнут руки, щиплет в носу и слезятся глаза.

И если я замерзаю, то Зен словно купил путевку в рай. Ему доставляет особое наслаждение смотреть, как Лейквуд, которого он час назад, как щенка, ткнул носом в дерьмо, энергично слагает о нем легенды.

Остаток пресс-конференции проходит в агрессивно-пассивной форме. Любая попытка журналистов перегнуть палку встречает мгновенную, отточенную реакцию Эвана. Он парирует то шуткой, которая вызывает нервный смешок в зале, то – резким замечанием, разбивающим неудачный вопрос в пух и прах.

А еще у него совершенно точно есть свои люди в прессе. После некоторых его реплик, сопровождаемых почти незаметным жестом – поправлением манжеты или касанием запонки, – в дебаты словно по сигналу вступают двое: короткостриженая брюнетка со второго ряда, либо высокий мужчина с седыми висками – с первого. Причем каждое их вмешательство обязательно сопровождается оппозицией.

За всеми этими размышлениями я не сразу замечаю, как заканчивается пресс-конференция. Большая часть журналистов покидает помещение. Остаются только два репортера из The New York Times, которым разрешено осветить часть банкета, запланированного в смежном зале, размах которого поражает меня с первой же секунды.

Я наивно полагала, что мероприятие будет носить формальный характер, но стоит мне переступить порог, как становится ясно – это тщательно продуманная постановка.

Огромный зал оформлен в фирменной цветовой стилистике компании. Круглые столы накрыты сапфировыми шелковыми скатертями с растянутыми поверх бегунками стального оттенка; белоснежный фарфор и строгие серебряные приборы мерцают в отблесках изысканной подвесной люстры. Фоном ненавязчиво звучит джаз-бэнд.

На торжественную часть постепенно стягивается тот самый бомонд, о котором говорил Эван: круги элиты, включающие старые деньги, новую аристократию из мира бизнеса, звезд культуры и моды. Публика дорогая и вкусная, созванная для привлечения внимания.

Из десяти человек за нашим столом я знаю от силы половину. Поддерживать светскую беседу нет ни желания, ни сил – я лишь автоматически улыбаюсь и киваю в такт чужим репликам. Но фраза Алекса о том, что Сиена заболела и Вивиан осталась с ней, бьет точно в солнечное сплетение. Внутри всё обрывается, потому что именно через нее было безопаснее всего добраться до Лейквуда.

Помимо отсутствия жены Миллера, задача усложняется еще и присутствием Лаи, застывшим в дальнем углу зала и не сводящего с меня своих мерзких глаз. Он явно поставил себе цель взрастить во мне манию преследования, и любое малейшее взаимодействие с Эваном стопроцентно приведет к беде. Остается единственный вариант – отлучиться в уборную и попросить кого-нибудь из девушек передать Лейквуду записку. Ненадежно, даже отчаянно, но других идей нет. Завтра, сразу после сделки, Зенон отсылает меня в Абу-Даби. И тогда – всё. Клетка захлопнется окончательно.

Нервно мусолю под столом салфетку и неотрывно слежу за дверной аркой, в которой через пятнадцать минут моих страданий наконец-то появляется Эван.

Мне словно молотком по лицу заряжают, а затем поочередно, с тонкой изощренностью палача, ломают каждую кость. Потому что боль именно такая. Неумная, нестерпимая, сокрушительная. До потери сознания и судорог в мышцах.

Рядом с Лейквудом, держа его под руку, плывет Кайли Моррис. Супермодель, один из «ангелов» Victoria's Secret. Эффектная, блядски красивая, с длинными светлыми волосами и в обтягивающем ультрамариновом платье. Она настолько безупречна, что даже Кристофер Харрисон, идущий с другой стороны от Эвана, то и дело позволяет себе сожрать ее взглядом.

– Может, мне стоит повременить с твоим отъездом? – с иронией подмечает муж.

Стойко проигнорировав его издевку, мазохистски наблюдаю, как Лейквуд галантно отодвигает для Моррис стул. В шуточной манере исполняет этот же трюк перед Крисом и садится между ними, прямо напротив нас. Кладет одну руку на спинку стула Кайли и что-то шепчет ей в ухо. Та не хихикает, как мухи с яхты, – она мило улыбается и оставляет теплый поцелуй на его щеке. Эван позволяет. Обрывает последнюю связь между нами, разрывая ее голыми руками, насильно, демонстративно.

Раздираемая жуткими противоречиями, я не могу понять, какого черта он притащил ее сюда. Но этот вопрос растворяется сразу же, стоит только Миллеру обменяться с Кайли парочкой фраз об их общих знакомых. Не поверю, что Алекс удостоит шлюху вниманием, а значит, Моррис – далеко не однодневка.

Атмосфера пыточная. Кажется, я сижу не в роскошном банкетном зале, а в подвале, в вонючей камере, в которой все – против меня. Даже воздух. Стук в висках. Смех Кайли. Обаятельная улыбка Эвана. И его взгляд, который направлен куда угодно, только не на меня.

Фразы Зена не просто обретают оболочку – они обрастают железной броней, в которой красным неоном мигает: «Лейквуд не будет кидаться на амбразуру ради меня». И это заслуженно. Только больно не меньше.

– Позвольте представить, – произносит Эван. – Кайли Моррис и мой друг Кристофер Хариссон. Зенон Фелдман и его жена Ариэль.

Крис делает вид, что видит меня впервые, а блондинка вежливо кивает.

– Рада знакомству. У вас очень красивое ожерелье, – делает мне комплимент Кайли.

Благодарю, а сама не помню, что на мне надето. Кажется, тончайшая цепочка из платины.

– Я обожаю украшения, – щебечет Моррис. – Всегда грезила о рубинах Cartier из Могока. Но они, к сожалению, стали почти исторической реликвией. Другие дома пытались повторить огранку, цвет… Безуспешно, конечно. – Она любовно поглаживает подушечкой пальца огромный, играющий всеми оттенками красного камень у себя на груди. – Это мое любимое. Эван подарил на Сейшелах. Помнишь, милый?

Лейквуд застывает со стаканом у губ, а уже через секунду кивает и улыбается.

Помнит. Он помнит.

А свой съедобный член на Рождество он тоже помнит? Злость поднимается волной густой черной нефти.

– Почему же исторической реликвией? – мой голос звучит удивительно ровно, стеклянно. – Вполне доступны. Мне муж преподнес такой на шестую годовщину, – делаю короткую паузу, чтобы дать новости осесть в белокурой голове. – Говорят, камень проклят. Вот Зен и приобрел, решив, что такой ведьме, как я, – в самый раз.

Несколько человек за столом усмехаются, муж в том числе. Я же скрыто наслаждаюсь ошарашенно-жадным взглядом Кайли.

– Боже мой! – Она со стуком опускает бокал с шампанским на стол. – Почему же вы не в нем? Вам бы все обзавидовались!

Господи, какая чушь. Уж без потребности в общественном одобрении я точно смогу существовать – а вот как долго, вопрос к монстру справа от меня.

– Мне достаточно знать, что он у меня есть. К слову, энергетика у него и впрямь тяжелая.

– Я бы его не снимала, – восторженно выдыхает Моррис.

– Моей жене сложно угодить, – Зенон назло мне любезничает в ответ.

А у меня голос отняло, как у чертовой русалки. За любовь к гребаному принцу, который впервые за вечер соблаговоляет посмотреть мне прямо в глаза.

В карамельной, родной радужке, выученной до микрочастиц, я пытаюсь найти спрятанное чувство, любую эмоцию, которая скажет мне: «Да, Рио, я все еще здесь, все еще готов бороться». Но я не вижу ничего, кроме тактичного, будто вынужденного интереса, который быстро обрывается, стоит только его пассии попросить шампанского.

Агония. Она начинается откуда-то снизу, лижет ступни, словно пробует, а затем впивается острыми клыками. Прокусывает кожу, попадает в кровь и несется по венам. Ласкает плечи и, взлетев по горлу, застывает в измученной мыслями голове. Мутирует в свою самую уродливую форму. Отчаяние.

Если бы мое сердце умело плакать, оно захлебнулось бы кровью.

– Кристофер, что за история произошла с твоим фондом? – интересуется кто-то из мужчин, сидящих в дальнем конце стола.

– Я открыл хедж-фонд, ориентированный на криптовалюты. Планировал использовать уникальный алгоритм для получения прибыли. Нашел инвесторов. Все шло прекрасно, а потом… – удрученно вздыхает Хариссон. – Непредвиденная волатильность14[1] рынка. Фонд обанкротился, инвесторы потеряли все.

– Много потеряли? – интересуется Энтони Фелдман, протягивая руку к бокалу с красным вином.

– Много, – вздыхает Крис и косится на друга. – Эван больше всех.

Алекс внезапно обрывает разговор с мужчиной, сидящим рядом, и поворачивается к Лейквуду.

– Ты вложился?

– Отец отдал мне поместье, которое еще много лет назад завещал мне дед, – не реагируя на резкий тон Миллера, спокойно отвечает Эван. – Я решил инвестировать. Потенциал масштаба был колоссальный. Но увы.

– Прости, друг, бизнес – это всегда риск, – сокрушается Крис.

Алекс чуть прищуривается, по какой-то причине выглядит недовольным, но развивать тему не спешит.

– Знаешь, Эван, ты превосходно разбираешься в чужом пиаре. Но гнаться за своей собственной славой – все равно что лучшему тренеру мира захотеть стать чемпионом, – философски изрекает муж. – Это не рост, а лишь смена ролей. Не всегда обдуманно и имеет смысл. Зачастую успех строится на четком осознании, где твое место в этой жизни.

«Твоё место – в служении нам, великим королям», – так и слышится подтекстом в этой полуофициальной речи. Все еще не успокоился, все еще хочет задеть. Хотя о чем я… Зенон не скоро успокоится.

– Я тоже думал об этом, мистер Фелдман, – Лейквуд вежливо улыбается, будто и вовсе не чувствует второго дна. – Стоило инвестировать в более надежные активы, например, в искусство.

– Ты хотел что-то приобрести? – снисходительно любопытствует муж.

– Картину «Битва при Ватерлоо».

– Наполеон? Почему её?

– В нашей прослойке общества одна из главных отрав – честолюбие. Я им тоже грешу. Хочу повесить на стену и помнить, к чему оно приводит, – на губах Эвана – светская улыбка, не затрагивающая глаз. Тон деликатный, но фонящий чем-то специфичным. – Наполеон был великим человеком, но свою главную битву при Ватерлоо он проиграл, потому что недооценил противника. Его погубила не слабая военная стратегия, а тщеславие.

Потягивая вино, муж разглядывает Лейквуда через прищур – с холодным, безжалостным интересом, с каким коллекционер взирает на вещь, не дотянувшую до идеала.

– Ты это из какого паблика украл? – разбавляет обстановку Харрисон.

– «Хозяин тапочек и Вселенной».

Крис коротко хохочет.

– Я так и знал.

– Если бы Наполеон не тупил и сделал бы… – начинает один из представителей Feldman Group, и другие мужчины с энтузиазмом подхватывают тему великих полководцев, которые, конечно же, были не столь высоко осведомлены в военной стратегии, как знатоки, присутствующие за столом.

Не вникая в суть, обхватываю пальцами ножку бокала. Прижимаю к губам стекло, охлаждённое конденсатом. Пью. Пью и смотрю, как Кайли прижимается к Эвану, как касается его плеча, как кончики её волос сеткой ложатся на ткань его пиджака. Как она открыто вторгается в его пространство, портя его потрясающий природный запах своим парфюмом. И самое поганое – в их действиях нет чего-то развратного. В них – заботливая нежность, которая во мне откликается больным безумием. Хочется по-детски залезть под стол и в тайне ото всех разрыдаться. Душа отказывается принимать очевидное, а разум уже всё понял, просто тормозит процесс, замедляя восприимчивость реальности, в которой больше не будет Эвана Лейквуда.

Сейчас я слабая, высушенная и безропотная. Но я соберусь. Я обязательно соберусь и тогда…

В мою кисть больно вонзаются ногти мужа. Я дёргаюсь, инстинктивно пытаясь вырваться, но в следующее мгновение замираю. Что-то не так. Совсем не так.

Зенон… Его лицо землисто-бледное, а на шее, из-под воротника, проступают светло-розовые пятна. Он отпускает мою руку и хватается за голову.

– Зен… – осторожно зову я. – Что случилось?

– Болит…

– Брат, в чём дело? – Энтони хмурится. Разговоры стихают. Все взгляды устремляются на нас.

Муж начинает тянуть галстук и хрипеть.

– Дайте воды! – обеспокоенно просит кто-то, и через несколько секунд к столу подлетает официант со стаканом.

Зенон делает пару глотков и обмякает на спинке стула. Двигается странно. Словно замедленно.

– Зен, скажи, что болит? Давление? – Энтони встаёт за его спиной, кладёт руки ему на плечи. – Поперхнулся?

– Мн… хор… то… но…

– Что? Я не понимаю.

– Вызывайте скорую! – Миллер молниеносно оказывается на ногах. – Сейчас же!

Лейквуд тут же достает сотовый и, набрав 911, четко и по делу описывает ситуацию.

Подбегает Лаи и подхватывает Зенона, который начинает валиться набок, бессвязно бормоча. По его подбородку стекает слюна, а в его глазах – застывший ужас.

Мне не страшно, мне злорадно. Мелькает мысль: «Пусть сдохнет». А следом – осознание: я в окружении кучи людей и должна быть беспокойной женой. Рывком встаю и начинаю разыгрывать лихорадочную суету. Картинно всхлипывая, кружу вокруг мужа, которому Мансури проверяет зрачки. А, проверив, вскидывает голову и грубо командует:

– К столу никому не подходить! – И уже в наушник: – Перекрыть выходы!

Через десять минут появляется бригада врачей. Зенона водружают на носилки и выносят из зала. Энтони уезжает вместе с ними, остальных не выпускает охрана мужа.

Начинается досмотр. К слову, незаконный, но никто не возражает. Первым оказывается Эван. Мансури проверяет его лично, с особенной дерзостью и дотошностью. Тот не противится, спокойно выносит очевидное превышение полномочий и даже снимает туфли, чтобы демонстративно потрясти ими перед носом Лаи.

Наступает черед Миллера. Его люди категорически против, но Алекс жестом пресекает их протесты и сам подходит к Мансури, всем своим видом показывая, что он последний человек, кому было бы выгодно причинить вред его боссу.

Когда дело доходит до меня, Лаи меняется в лице.

– Если это сделала ты… – шипит мне в ухо, грубо возя своими руками по моему телу. – Ты умрешь самой страшной смертью.

Сохраняя на лице маску глубокой тревоги, я в легком недоумении приподнимаю бровь, выражая этим все, что я думаю о его невысоком интеллектуальном развитии.

– И как, по-твоему, я могла бы это организовать, сидя взаперти без средств связи? Польщена, что ты считаешь меня столь гениальной.

Мансури сверлит меня глазами – так пристально, будто в его зрачках встроена функция рентгена, направленная на выявление фальши. Но искать нечего: я действительно не причастна к этому фееричному событию. Видимо, те же мысли посещают и Лаи. Он тут же прекращает досмотр и наказывает мне ждать его в кресле у окна.

Помещение заполоняют копы. Берут показания – долго и нудно. Мрачный Миллер о чём-то напряжённо переговаривается с Эваном, после чего тот направляется к журналистам и, судя по мимике и отрывочным движениям рук, доносит им нечто важное. Лаи в это время проводит дополнительный опрос среди гостей и персонала, контролирует сбор и упаковку еды и напитков и раскидывается распоряжениями касательно их дальнейшей отправки на экспертизу.

Всё это нервирует и утомляет. А Лейквуд, обнимающий взволнованную Кайли, иссушает последнюю каплю моего терпения. Перехватываю Мансури, вновь спешащего на кухню, и уверенно требую:

– Дай мне ключи от машины. Я поеду в больницу.

В идеале я поехала бы в морг, но, увы, не все наши мечты сбываются по щелчку пальцев. По крайней мере, рядом с кроватью мужа мне будет гораздо легче молиться, чтобы прерывистая линия как можно скорее превратилась в сплошную.

– Ты останешься рядом со мной, – отрезает он. – Я не могу выделить людей для твоего сопровождения, а искать тебя по Нью-Йорку желания нет.

– Я не убегу. У меня сестра есть, забыл? Я поеду к Энтони в больницу. Встретимся там.

Аргумент в виде Лив действует безошибочно. Лаи, как никто, знает, на что я готова пойти ради сестры, а потому, немного поразмыслив, вкладывает в мою ладонь брелок и назидательно велит отзвониться по приезде.

В машине стоит густой запах сигарет и кофе. Открываю окно и, заведя двигатель, строю в навигаторе маршрут. Выжимаю педаль тормоза и замираю, пялясь через лобовое стекло на Эвана, спускающегося по ступеням. Он сажает Кайли в подъехавший белый седан и, обогнув полицейские машины, забирается в чёрный внедорожник, припаркованный на другой стороне улицы.

На принятие решения – секунда. Спонтанно и необдуманно я начинаю преследование незнакомой машины, благоразумно выдерживая приличную дистанцию. Навигатор орёт: «Развернитесь!». Я не слушаю его, но и не выключаю, готовясь в случае моего обнаружения быстро сориентироваться на дороге.

Через двадцать минут слежки внедорожник резко сворачивает в переулок и останавливается. Паркуюсь поодаль и через стекло пытаюсь рассмотреть происходящее.

Лейквуд буквально выпрыгивает из тачки и, со всей дури хлопнув дверью, налетает на кирпичную стену. Бьет по ней. Удар за ударом разбивает о кирпич кулаки. От этой картины у меня экстренно взлетает пульс и сжимается горло.

Секундой спустя из машины выбирается водитель в черных джинсах и толстовке с капюшоном. Сначала он просто стоит за спиной Эвана, безучастно наблюдая за вспышкой его ярости, а затем резко разворачивает его к себе и встряхивает. Жестко устраняет все попытки сопротивления Лейквуда и грубо сводит с ним лбы. Целых две минуты мужчина что-то бурно доказывает Эвану, после чего дважды хлопает его по спине и, подкурив сигарету, сует ему в руку. Лейквуд нервно закуривает, и в этот момент порыв ветра срывает капюшон с головы незнакомца. От неожиданности у меня перехватывает дыхание.

Я давно не видела его лично. Но видела десятки раз в Хартфорде. Тогда еще молодым, вечно конфликтующим и до жути упрямым парнем. Парнем, столкнувшим с крыши моего брата. Парня по имени Реймонд Лейквуд.

И пока я, опешив, размышляю над увиденным, пытаясь понять, какого черта здесь происходит, телефон издает истеричную вибрацию.

– Инсульт, – устало сообщает Энтони. – Устранение тромба невозможно. Зенон парализован. Полностью.