Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

Опасность. Она витает в воздухе, заполняет каждый угол и забивается в щели. Кажется, ею веют даже шторы за плечами мужа. Его цепкий взгляд не отпускает, пробивает мою ауру, скользкими щупальцами опутывая тело. Это конец. Это точно конец. Мне не страшно. Я – в ужасе. Диком и необузданном. Это чувство не дает думать, анализировать. Оно господствует, контролируя все функции тела, кроме одной – позорной дрожи в коленях.

– Уведите младшую, – приказывает Зен.

Враждебно закрываю Лив спиной, когда двое мужчин из охраны мужа направляются к нам.

– Не смейте ее трогать!

Они не реагируют. Приближаются, обступая нас с флангов. Одновременно хватают сестру за руки и тащат к выходу. Первому телохранителю швыряю в голову рюкзак, второго – пинаю, рву на нем футболку, раздирая до крови кожу. Ору, что есть мочи. От бессилия и липкого страха. Лив брыкается, визжит и надрывно зовет меня. Рыдает, цепляясь пальцами за дверной косяк, срывает ногти, пока я, удерживая ее за щиколотку, изо всех сил пытаюсь задержать, остановить творящийся беспредел.

Мансури обхватывает меня поперек талии, отдирает от сестры и отталкивает в центр комнаты. Преграждает путь, вырастая непроходимой скалой, и давит предупреждающим взглядом.

Дверь трескуче хлопает, а вместе с ней что-то ломается в моей груди.

– Лай, пожалуйста, пусти! – отчаянно молю я, стискивая пальцами лацканы его пиджака.

С невозмутимым видом он сбрасывает мои руки.

– Успокойтесь, миссис Фелдман.

Всматриваюсь в черные глаза Мансури и не понимаю, на чьей он стороне. Только он знал о нашем плане, только он мог рассказать. А если нет? Если кто-то из охраны следил за нами? Тогда почему Зен не отдал приказ сделать что-нибудь с Лаи? Накатывает непонимание, а сверху – ярость. Она вытесняет панику, несет невидимой силой к единственному в комнате креслу и воодушевляет со сжатыми до оцепенения кулаками требовательно отчеканить:

– Куда увели Лив?!

– С ней все будет в порядке, – безмятежно отвечает муж. – Пока.

От этого «пока» леденеет в желудке. Срабатывает защитная реакция, которую я не могу контролировать.

– Только попробуй тронуть ее…

– Благополучие Ливи зависит напрямую от тебя, – размеренной интонацией он легко пресекает все мои угрозы.

По виску стекает предательская капля пота. Тело лихорадит, а разум помнит, что за чужим спокойствием часто скрывается самое большое зло.

– Что ты хочешь? – истерика подбирается, набирает обороты.

– Чтобы моя жена вспомнила свое место.

– Его сложно забыть, когда ты день за днем на него указываешь.

– И тем не менее, оно забыто, – подытоживает вкрадчиво, с оттенком обманчивой ласки.

Резко выдыхаю. Мой организм получил настолько мощную дозу адреналина, что у него иссякли все силы бороться.

– Отпусти нас.

Лицо мужа неуловимо меняется. Словно он не ожидал услышать от меня простую человеческую просьбу.

– Ты меня не любишь. Никогда не любил. Да, наш брак был договорным, но первый год я надеялась, что он станет настоящим. Я старалась тебя полюбить, – надсадно шепчу сухими губами. И это правда. Я очень старалась. Но… – Ты не позволил. Я несчастлива с тобой! У нас не получается. Мы не подходим друг другу! Во всем! Ты пьешь чай, а я – кофе. Ты наслаждаешься искусством, я – терпеть его не могу. Ты обожаешь приказывать, а я ненавижу подчиняться. Я хочу детей. Ты – нет! А еще… ты получаешь экстаз от моих унижений, Зен. Это самое неприемлемое. Я не хочу постоянно подстраиваться и бояться. Я хочу нормально жить!

Муж некоторое время молчит. По его непроницаемому выражению лица сложно понять, о чем конкретно он думает.

– Никогда не считал тебя глупой, Ариэль, – его тональность пронизана разочарованием. – Но ждать от меня любви – очевидное ее проявление.

– Любовь – не глупость, – упрямлюсь я.

– Самая что ни на есть.

– Хорошо, пусть так. Я глупая. Но это не меняет сути. Я тебе не подхожу. Что мне сделать, чтобы ты отпустил меня? Умолять? Хочешь, чтобы я умоляла?! Хорошо! – киваю сама себе и опускаюсь на колени. – Так нормально? Или мне склониться ниже? – срываюсь на злую насмешку. – Как ты хочешь, черт возьми?! Какую цену мне заплатить?!

Зенон пристально смотрит на меня сверху вниз. Этот прохладный интерес в его свинцовых глазах оскорбляет, проводит черту, оставляя меня на стороне несмышленых сук, всю жизнь играющих одну-единственную роль – бесхребетного приложения.

– Держать чужую волю в своих руках – эксклюзивное удовольствие. Концентрированное. Это высшая форма власти, доступная лишь избранным. Опытным кукловодам не нужны безликие марионетки. Им нужны уникальные. Те, которые не ломаются под натиском приказов. Те, которые подчиняются, но не покоряются. И ты именно такая, Ариэль, – прима моего кукольного шоу, – жестокая усмешка искажает бесстрастное лицо мужа. – Ты стоишь передо мной на коленях, но дай тебе волю, и ты без раздумий всадишь нож мне в сердце. В твоих глазах нет смирения. В них пылает бунтарский огонь, и у меня впереди еще много лет, чтобы его погасить.

Впиваюсь ногтями в колени. Не могу поверить, что ловушка захлопнулась. Окончательно. И выхода из нее нет. Меня до конца жизни будут хлестать словно вымоченной в соли плетью. Без пауз. С адским наслаждением.

Медленно поднимаюсь на ноги. Меня шатает, комната плывет. Внушительный, ненавистный силуэт, облаченный в черный костюм на фоне светлых штор, видится самим Сатаной.

– Твои жена и сын тоже играли в твоем шизоидном театре?

С лица Зена как по волшебству сходит высокомерие, обнажая истинную сущность, от которой хочется забиться в угол и скулить подобно побитой собаке. Жажда убийства. Я вижу ее в его расширенных зрачках, заволокших ртутную радужку. В тусклом свете гнев мужа принимает плотское обличье, а белки его глаз, раскрашенные словно из баллончика, сверкают чистейшим цветом безумства – кроваво-красным.

– Люди Миллера хороши. Но твоему любовничку стоило придержать язык.

Тихий, наждачный тон добавляет мрачной сатиры происходящему. А страшное «любовничек» доводит меня чуть ли не до обморока. Он знает про Эвана.

Зенон недобро усмехается, наслаждаясь моей растерянностью, и, закинув ногу на ногу, переплетает пальцы на животе в замок.

– Я упоминал, что в Эмираты я перебрался из Ливии. Так вот, больше двадцати лет назад там орудовала группировка «Сыны пустыни». Они считали себя защитниками угнетенных и стремились установить в стране теократическое государство, основанное на строгом соблюдении шариата. Но они были далеко не спасителями. Они были террористами. Грабили, убивали, разоряли племена. На тот момент я владел оружейным заводом. Они заявились ко мне с требованием поставлять им оружие. Я отказался. И очень быстро за это поплатился. Их тела выбросили у ворот моего дома. Изуродованные, замученные, – плоский голос мужа трескается, впервые оголяя незажившую рану. – Моему отважному мальчику было всего двенадцать. Его искромсали как свинью, жене вырезали глаза и подвергли насилию. Их крики снятся мне каждую ночь.

Теперь они будут сниться и мне. Закрываю уши, смыкаю веки и трясу головой – не хочу это слышать, видеть. Не хочу знать!

– Замолчи!

– Их главарь не собирался меня уговаривать или шантажировать. Он сразу на моем примере продемонстрировал, что ждет других за отказ. Показательная казнь, к слову, очень действенная, потому что больше никто не посмел сказать ему «нет». Завод взорвали, меня оставили в покое, надеясь, что я вздернусь на ближайшем дереве. Но я поступил по-другому. Связи, – вкрадчиво тянет Зен, – они играют большую роль в нашем мире. И я имел такие в Арабских Эмиратах. Коран учит прощению и милосердию, но даже моих религиозных друзей повергла в шок история убийства моей семьи. Пока я ждал их решения, я дал клятву себе и всем существующим богам, что если мне удастся отомстить, у меня никогда не будет детей, не будет ни одной точки давления, ни одного намека на уязвимость.

Жестокая история полосует грудину, раскрывает мотивы и еще раз доказывает, что моему мужу необходима помощь. Но невозможно помочь человеку, который этого не хочет.

– Зен, мне очень жаль, – искренне сочувствую я. – Мне жаль, что так поступили с твоей семьей. Но ты… ты ведешь себя так же, как тот ублюдок-главарь. Ты подавляешь меня, шантажируя близкими. Это ненормально. Я тебя прошу, дай мне развод! – пытаюсь договориться, воззвать к совести.

– От базы «Сынов пустыни» мы не оставили ничего. Почти ничего, – Зенон меня не слышит, начиная вторую часть исторического акта. – В те времена ходили легенды о древнем племени Аль-Хаджар. Непоколебимые. Согласно преданиям, они жили по строгому кодексу верности – «Слово единства». Этот кодекс гласит, что каждый член племени должен защищать и поддерживать тех, кто когда-либо проявил к ним доброту. Они верят, что верность – это священная обязанность, и предательство считается самым большим грехом. Племя действительно существовало, и «Сыны пустыни» безжалостно разграбили его, забрав в плен самых выносливых в качестве бесплатной рабочей силы. При зачистке погибли все. Кроме одного. Парню, сидящему в глубоком колодце, было не больше шестнадцати, он плохо видел, умирал от обезвоживания и истощения. Я спас ему жизнь, выходил и взамен получил безусловную верность. Догадываешься, о ком идет речь?

Несколько секунд туплю, а затем неспешно поворачиваюсь к Мансури. Этот мужчина всегда напоминал мне запрограммированного солдата. Несгибаемого, безукоризненно исполнительного и стойкого. А еще – преданного. Я добивалась его верности больше двух лет, и признать тот факт, что все мои старания оказались напрасны, – это как снять с руки гипс и осознать, что кость срослась неправильно и ее нужно ломать вновь. Это страшно, больно и чертовски несмешно.

Впервые вижу в непроницаемых глазах своего телохранителя благодарность, подаренную моему мужу. Он благодарен Зену, а значит… Открытие сшибает с ног.

– Ты разрешил Лаи спать со мной? – у меня язык не слушается, шершаво бороздит по щеке, искромсанной зубами.

– Мне пятьдесят четыре года, Ариэль. Меня сложно удивить плотскими желаниями молодой женщины. Признаюсь, когда Мансури рассказал мне о твоих попытках соблазнения, я слегка расстроился. Но, все обдумав, согласился. Я позволил бы тебе наслаждаться сексом. Но ты хотела не секса, Ари. Ты хотела от меня сбежать, а подобное я не прощаю.

В моей вселенной мужчина ни за что не разделит свою женщину с другим. Только если… Только если я – не его женщина. Его женщина осталась в Ливии, истерзанная сумасшедшими ублюдками во имя войны.

– Ты знал о побеге с самого начала? – треснуто выдавливаю я, страшась ожидающего меня наказания.

– Да.

– Почему не остановил?

В глазах мужа – бездонная тьма и пугающий холод. Мертвый.

– Терять в шаге от успеха в разы больнее. Я хотел, чтобы ты вдохнула запах свободы, прежде чем я отниму у тебя ее навсегда.

Инстинкты вскидывают головы, обнажая клыки.

– Ты психопат!

– Я разрешил тебе побаловаться с Лейквудами. Эти детские игры не принесли бы мне проблем, но я не разрешал тебе спать с мальчишкой.

Пренебрежительное «мальчишка» – отзывается миллионами вспышек протеста.

– Я не знаю, кто и что тебе доложил…

Зенон поднимает руку.

– Руби рассказала мне о твоих ночных ухищрениях.

Еще один нож входит меж позвонков как в масло. Но нет ни злости, ни удивления. Лишь фоном гулящее сожаление о том, что я так и не сломала Найт нос.

– Твоя возня с Лаи оставалась приватной. Возня с Муром вышла на другой уровень и бьет по моей репутации. Этого допустить я не могу.

Мужа трогает не сам факт моей измены, а то, что она свершилась без его одобрения. Больная мразь.

– Сегодня же Лив возвращается в Эмираты. Ты остаешься со мной в качестве послушной и верной жены. А теперь о приятном, – Зен растекается в многообещающей улыбке. – Ты помнишь, что я обещал тебе подарок по завершении вечера?

В мыслях полный хаос, но я тщательно выискиваю нужное, чтобы не доводить ситуацию до крайности. Я боюсь за Лив, боюсь за Эвана.

– Помню.

– Я говорил, что ничего нового для тебя не будет. Я был честен. Хочешь трахаться с Лаи? Хорошо, но при мне.

Тяжело сглатываю вязкую слюну. Он шутит. Издевается.

– Что ты несешь? Ты же знаешь, что я делала это не ради удовольствия.

– Хочу убедиться.

– Зен…

– Если мне не понравится или я решу, что ты недостаточно искренне отдаешься процессу, я отправлю твою сестру в самый грязный бордель. К ней каждый день будет стоять очередь из извращенцев. Я тебе обещаю.

– Зен… – У меня ноги немеют от ужаса. Я даже представить не могу, как выполню то, что он просит. – Давай поговорим, – прошу я и хрипло сдаюсь. – Я не смогу.

– Плохо, Ари. Потому что я могу все, что обещаю. Выбор за тобой.

В глазах скапливается влага. Ублюдок прижал меня со всех сторон. Выбрал идеальное наказание. Без лишней тонкости, но изощренно безжалостное.

“Выбор за тобой”.

Выбор, которого нет.

– Зенон, я…

– Ты зря тратишь мое время, Ариэль. Я не передумаю. Я слишком долго смотрел на твое блядство из тени. Наступил момент откровений. Все-таки залог любого брака – это честность. Свою я проявил. Твоя очередь, моя жена. Разденься. Медленно. Глядя мне в глаза.

В грудной клетке – спазм. Легкие пустеют, высыхают, превращаясь в прохудившиеся пакеты. Вдохнуть – значит совершить невозможное. Болит все. По прямой траектории от головы до пят, задевая сморщенное в комок сердце.

Нервно дергаю молнию. Платье падает на пыльный пол, на котором я в кровь сдеру свои колени. Расстегиваю бюстгальтер и бросаю его в сторону, ощущая, как сквозняк холодит соски.

Мансури подталкивает меня к столу и, надавив на затылок, унизительно вжимает щекой в деревянную поверхность. Шаткие ножки скрипят, а маленькие занозы противно вонзаются в кожу лица и груди. Лаи срывает с меня трусы и грубо пинает ботинком по моей туфле, заставляя шире расставить ноги.

Живот сводит болью, действие спазмолитика, принятого несколько часов назад, угасает. Мне чертовски нехорошо.

– Слезы? – притворно удивляется муж. – Ну-ну, дорогая, я жду совсем не этого. Лаи рассказывал, как ты стонала под ним. Постарайся повторить.

Мансури расстегивает ширинку. Небрежно шлепает членом по моей ягодице и подносит два сомкнутых пальца к моим губам.

– Оближи.

Закрываю глаза и стискиваю челюсти. Не подчинюсь. Это против моей природы, против принципов. Но у измученной опытами крысы не может быть принципов. Лишь два пути – выполнить или умереть.

А если есть третий? Перегрызть прутья клетки стальными зубами. С ними невозможно родиться, но их можно заточить. И первое, что необходимо сделать, – снять костюм жертвы.

Мне впервые хочется убить Зенона Фелдмана. Не в психованной истерике, а по-настоящему, хладнокровно. Увидеть, как стекленеют его бесцветные глаза. Как каменеет тело и сереет кожа. Как разглаживается ухмылка на тонких губах.

Подогреваю собственную отвагу, во всех красках представляя, как отрезаю мерзкий детородный орган Лаи и запихиваю его в глотку Фелдману. Заклеиваю ему рот скотчем, зажимаю нос и держу до последнего удара бездушной мышцы. Ухватившись разумом за эту мысль, распахиваю веки и встречаюсь с насмешливым взглядом мужа. Обливаю его презрением и вкладываю в обещание все скопившееся внутри отвращение.

– Твои жена и сын погибли из-за тебя. Они умирали в страшных муках. Ты будешь умирать также. А я буду смотреть и наслаждаться каждой секундой.

Улыбка с лица Зенона исчезает. Серые глаза загораются мстительным блеском и циничным расчетом. А голос, озвучивающий приказ, обращает несущуюся по сосудам кровь в колкий лед.

– Заставь ее кричать.