Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

«Ты совершаешь ошибку!» – пробегаю взглядом по пессимистичному сообщению от Руби и без угрызений совести выключаю телефон.

Я не получила от нее внятного пояснения касательно Кристофера Харрисона и поэтому не воспринимаю ее нотации всерьез. Подруге следует сперва навести порядок в своей жизни и только потом лезть в мою. Хотя и потом не стоит, даже несмотря на то, что ее опасения небеспочвенны.

Тайная встреча с Лейквудом – неразумная и весьма опрометчивая затея. Но я не смогла отказать себе в возможности увидеть его… в последний раз.

Мысль о том, что через три дня Ариэль Фелдман исчезнет навсегда, не дает расслабиться, подогревая самые сумасбродные желания, сеет панику и сдабривает сомнения, которые с каждым часом лишь прибавляют в весе.

Всю ночь после вчерашнего разговора с Лейквудом меня выкручивало наизнанку. Не спала – ворочалась в паутине мыслей. Они гудели, бились о череп и кружили голову, как вертолеты при сильном опьянении.

Обычная потасовка. Которых между Ником и Ремом было множество. Та, на которую давно махнули рукой. А финал – смерть. Просто смерть.

Ненависть к Реймонду так и не проснулась. Запала хватило на десять минут проклятий. Я проговаривала их особым тоном, а потом злилась на Эвана за то, что не остановил этих идиотов. Винила себя – за то, что не поехала с ними, а ведь меня звали. Вряд ли я смогла бы вписаться между двумя упрямыми ослами, но… попробовала бы.

А потом в голову заполз Чарльз Лейквуд. Всё внутри натянулось в струну и лопнуло, осыпаясь чёрной яростью. Хотелось взять этот мир и разломать пополам. Но даже на эту ненависть уже не было сил – только выжженная пустота.

Я уснула на рассвете измотанная, с солёными разводами на щеках и с ощущением, что кто-то выжег мне душу раскалённым железом. А проснулась будто другим человеком. Внутри щёлкнул какой-то тумблер, заглушивший боль и оставивший лишь холодную, ясную тишину.

Стоя на возвышенности недалеко от проезжей части, я подставляю лицо прохладному ветру и с восхищением разглядываю набережную Гудзона, украшенную сотнями огней. Зная вкусы Лейквуда, я ожидала спутанные простыни, горячие тела и сорванные стоны. А, попав на ночную ярмарку еды в Бруклине, непрерывно плаваю в ощущении собственной приземленности. После румбы и слепка члена я не думала, что Эван способен меня удивить. Ошиблась. Способен. Как и взбесить одним резким звуком автомобильного сигнала.

У обочины тормозит ожидаемо позерский белый McLaren. Лейквуд выбирается из машины и, включив сигнализацию, расслабленно движется в мою сторону, на ходу растягивая губы в ленивой ухмылке. Кружевное белье вмиг становится тесным, а бьющийся в груди кровавый маятник начинает взволнованно раскачиваться, словно на тросах.

– Слепнешь от тестостероновой феерии? – игриво цокает он и, вальяжно прокрутив на пальце ключи от тачки, убирает их в карман брюк.

– Ты опоздал, – дёргаю бровью, придирчиво разглядывая его образ. Бежевые брюки-чиносы и свободная футболка того же оттенка. Никакой прилизанности и галстуков. Просто. Стильно.

– Две минуты. – Эван стучит указательным пальцем по циферблату часов и многозначительно тянет: – Соскучилась?

– По пафосной персоне с холёной внешностью? Не выдумывай, Лейквуд.

– Тебе стоит привыкнуть к моей новой фамилии.

– Ты можешь хоть сто раз поменять её, для меня ты навсегда останешься Лейквудом.

– Навсегда? Многообещающе. – Эван подбирается ближе, наклоняется и касается своими губами моих. Так легко, будто делает это каждый день. Поцелуй короткий, без продолжения, мысли о котором электризуют кончики пальцев.

– Почему ярмарка? – шепчу я, облизывая уголки рта со вкусом ментолового леденца.

– Чтобы ты ничего не испортила, ела и молчала.

– Нравится, когда я молчу?

– Мне нравишься ты.

– А ты мне – нет.

– Звучит как начало любовного романа.

– Или бульварной статьи из желтой прессы.

– Брось, Рио, – глаза Лейквуда вспыхивают азартным огнём. – Враждебное влечение всегда вкуснее.

– Для обделённых интеллектом голодных молей, – ехидно парирую я.

– Оу, я бы предпочёл остаться павлином.

– Обведу твоё пожелание сердечком в своём розовом дневнике.

Эван коротко хохочет и воодушевленно тянет меня на набережную – в самый центр, где у фудтраков толпится народ и бегают дети, радостно размахивая пакетами с попкорном. Несколько поваров в белых банданах соревнуются в приготовлении гигантских бургеров, а парни, одетые в черные джинсы и футболки с незнакомыми мне логотипами, блестяще исполняют инди-рок. Атмосфера заразительная, энергичная и аппетитная.

От разнообразия блюд у меня разбегаются глаза, а от запаха свежего хлеба, жареного мяса и пряных специй во рту обильно скапливается слюна. Проходим мимо мексиканской и веганской кухни и останавливаемся возле вагончика, расписанного мультяшным граффити: сцена погони из знаменитого мультика – Том в колпаке шеф-повара пытается поймать убегающего с шаурмой в руках Джерри.

– Серьезно? Шаурма? – иронично рассматриваю динамичную картинку. – А как же секретный ингредиент?

– На то он и секретный. Мы узнаем о нем завтра или никогда, – ухмыляется Лейквуд и заказывает две штуки размером «макси». К шаурме просит картофель фри, посыпанный паприкой и морской солью, и нетерпеливо ждет, пока в его порцию добавят расплавленный чеддер.

– У меня гастрономический экстаз, – засунув в рот долгожданный ломтик, он блаженно закатывает глаза.

Берет еще дольку и, окунув ее в томатный соус, подносит к моим губам:

– Давай, детка, пооргазмируй вместе со мной!

Цепляю картофель зубами и, прежде чем съесть, намеренно касаюсь кончиком языка его пальца, ощущая легкий запах трав и кислинку помидоров.

Взгляд Лейквуда мгновенно густеет, становится тяжелым, полным неспокойного огня. Нарочито разжигаю костер вожделения, томно слизывая соленые остатки с нижней губы.

– Хочу еще.

На мой каприз Эван глубокомысленно толкается языком в щеку, скатывается взглядом к моим обнаженным ногам и, чересчур нервно мотнув головой, повторяет трюк, стараясь как можно сильнее испачкать в соусе свой палец, с которого я голодно собираю каждую томатную каплю.

– У меня встал, – без прикрас заявляет Лейквуд.

Женщина за его спиной смешно пучит глаза, зло ворчит о потерянных ценностях у распущенного поколения и, схватив свою дочь за руку, утаскивает ее в толпу с такой скоростью, будто у Эвана в член вживлен инфракрасный датчик, срабатывающий на все живое и теплое.

– Мои поздравления, Лейквуд. Не всякий мужчина может похвастаться эрекцией, особенно с таким образом жизни, как у тебя, – нагло подмигиваю ему и беру курс на серебристый вагончик в конце улицы, ощущая жаркий взгляд на моей заднице, обтянутой короткими джинсовыми шортами.

– И какой же у меня образ жизни? – он быстро нагоняет меня, сравнивает шаг.

– Шлюхи королевской тусовки.

– Какие почести, Рио. Не помню, чтобы трахал королев. Хотя вру, – ползет по мне красноречивым взглядом. – Одна была.

Прячу глупую улыбку и с преувеличенным интересом разглядываю ароматные пирожки с начинкой из картофеля и шпажки с креветками, маринованными в лимонном соке. Делаю выбор в пользу второго и жду, пока Эван заберет воздушные пончики, посыпанные сахаром. После чего мы дружно направляемся к стойке с напитками, чтобы заказать крафтовое пиво.

Чувствую, секретный ингредиент ждать придется недолго.

– Вы очень красивая пара! – молодая блондинка в темно-синем фартуке и кепке протягивает нам два стакана с пенными шапками и непозволительно долго пялится на Лейквуда, надеясь… На что? Что я его сестра-близнец?

– Мы не пара, – безмятежно роняет Эван, и девчонка мгновенно преображается.

– Я освобожусь через два часа. Есть желание выпить кофе? – переходит сразу к делу, выпячивая пухлые губы.

«Есть желание утопить тебя в кеге, сука».

– Почему бы и нет.

От возмущения у меня глаз дергается. Какого хрена он только что сказал?!

– Но лучше завтра, – бесстрашно воркуя, уточняет Лейквуд. – Сегодня мне нужно проводить домой бывшую.

– Бывшую? – блондинка недоуменно косится на меня, словно уже успела забыть о моем существовании.

– Да, мы встречались. Я вызволил ее из тюрьмы, и между нами сразу все завертелось.

Давлюсь пивом. Янтарные брызги разлетаются по сторонам, и несколько из них очень удачно приземляется на грудь чистюли Эвана. Начинаю постигать, что передо мной разыгрывается некая странная фантазия.

– Драка в общественном месте. Троих копов раскидала. Но это и неудивительно, столько выступлений в MMA12[1]! Там я ее в первый раз и увидел! – пылко делится впечатлениями Лейквуд. – Помнишь, Рио, как ты грациозно вырубила с вертушки ту кудрявую афроамериканку? – щелкает пальцами, пытаясь вообразить то, чего не было. – Миолономазию!

Девушка за стойкой потрясенно нагоняет абсурдную новость о моей боевой подготовке, а я из последних сил держусь, чтобы не заржать. Миолономазия! Это же надо такой бред выдумать.

– Вечно ты все путаешь, милый. Я ведь говорила: алкоголь убивает твои нейроны, – елейно мурлычу, поглаживая его по плечу пальцами, испачканными фритюрным жиром. – Судя по всему, в твоей голове их осталось ничтожно мало.

Эван аккуратно уходит от моего касания. Внимательно оценивает масляные точки на свой футболке и, загоревшись мстительной искрой, возвращает внимание блондинке.

– Рио всегда была заботливой. Мы были счастливы целых пять лет, преодолели множество трудностей, но ее диагноз не смогли. Синдром интермиттирующей эксплозивной агрессии.

Что, блядь?!

Этот вопрос отражается и на лице девушки, уже явно пожалевшей о своем поспешном подкате.

– Непропорциональные вспышки ярости, приводящие к агрессивным действиям, – с трагизмом расшифровывает Лейквуд. – В порыве ревности она разбила мне голову битой и забыла, что натворила. Но вы не думайте, я простил бедняжку. К больным нужно быть терпимее.

– Разбила голову?! – блондинка в ужасе, я – в истерике.

Держу гримасу тяжелобольной дамы, медленно смакуя пиво в ожидании развязки.

– Да, жуткая была собственница. Но все это в прошлом. Теперь мы друзья, – солнечно улыбается Эван. – Так что насчет завтра? Оставишь номер?

У девушки такой затравленный взгляд, будто я прямо сейчас перепрыгну через прилавок и вырублю ее той самой битой. А потом еще и забуду, потому что какой там у меня диагноз? Интерми… Господи, это запомнить невозможно.

– Э-э-э-э, нет, извините, я… – блондинка натягивает козырек кепки ниже на глаза и теребит карман фартука. – У меня… зачет. Да, точно! Завтра! Надо готовиться.

Лейквуд огорченно вздыхает, да настолько искренне, что я начинаю сомневаться в наигранности представления.

– Жаль.

– Милый, а мне не пора принять лекарство? Второй пробоины твоя голова не переживет, – слащаво цежу, вкладывая в голос как можно больше угрозы.

Пару секунд упиваюсь ужасом на лице девчонки и, круто развернувшись, удаляюсь, слыша заразительный смех Лейквуда.

Он не отстаёт, прижимается сзади и весело кусает меня за ухо.

– Театральные подмостки по тебе плачут, – стараюсь звучать злобно, но выходит иронично.

– Ревнуешь?

– Вот еще. Устала стоять.

– А есть другие варианты твоей коварной лжи?

– Только этот. Не нравится?

– Мне нравишься ты.

– А ты мне – нет.

– Поэтому ты чуть не спалила милашку взглядом?

Милашку?! Очередная надоедливая муха.

– А ты всегда зовешь на свидание одну, а флиртуешь с другой?

– Оу, у нас все-таки свидание? А я – без цветов.

– Ты – без ума.

– Да. От тебя.

Расплываюсь в улыбке, как малолетка, которой впервые передал валентинку симпатичный одноклассник, и агрессивно направляюсь к холму с уединенной на вершине лавочкой, чтобы вдали от фонарей скрыть свое идиотское выражение лица “я выбираю обои в нашу будущую спальню”.

Креветки остыли. Но это не портит впечатления из-за великолепного вида, открывшегося перед нами. Манхэттен сияет огнями, создавая разительный контраст с темным небом, а Бруклинский мост, символично соединяющий арками два легендарных района, идеально дополняет панораму ночной жизни. Остров похож на сверкающий бриллиант на бархатной темно-пурпурной подложке. Большой и безмерно дорогой, как тот, что украшает мой безымянный палец.

Ровно через семьдесят два часа я пущу его на дно Гудзона.

– Ты ведь не могла провернуть план с фальшивым диагнозом одна? – Неожиданный вопрос Эвана мгновенно рассеивает всю атмосферу романтики.

Вытираю пальцы салфеткой и, скомкав ее в плотный шарик, заряжаю в мусорку.

Один – ноль.

– В охране есть люди, которые подчиняются только мне.

А если быть точнее: всю грязную работу выполняет Лаи.

– Ты в этом уверена?

– В ином случае я бы тут не сидела.

Упершись локтем в спинку скамьи, Лейквуд задумчиво подпирает щеку рукой.

– Какая им выгода? Без обид, Рио, но из вас двоих Фелдман вызывает больше опасений.

Выгоды нет. Все довольно прозаично. Мансури любит меня. И эту неприступную крепость я осаждала три года. Когда не остается ничего, приходится использовать подручное. Красивое женское тело – источник мужской слабости, и, если бы я не строила из себя гордячку, уже давно была бы на свободе.

– Боятся, что оклеветаю их в глазах мужа, и их уволят.

– Как ты обманула их сегодня?

– Осталась ночевать у Руби.

Эван поджимает губы и, повторив мои действия с салфеткой, отправляет бумажный мячик в нашу импровизированную баскетбольную корзину.

Один – один.

– Я одного не пойму, Рио. Как ты при всей своей собственнической натуре решилась послать ко мне шлюху?

Креветка застревает в горле. Давлю кашель и, отложив шпажку в сторону, делаю несколько глотков пива. Его волнует именно этот пункт. А ведь мог волновать другой, например тот, который обязывает его начать антиретровирусную терапию. На самом деле я не собиралась затягивать с признанием. И не только потому, что у меня нет на это времени, а потому, что я ни за что не стала бы травить Эвана опасными препаратами. Несколько дней его мучений – несмотря на всю мою злость – дались мне невероятно тяжело.

– Это было своего рода испытанием. Сделаю – значит, больше ничего к тебе не чувствую.

И Лейквуду совсем необязательно знать, что после того, как Мансури до мельчайших подробностей обрисовал мне сцену из интим-комнаты, я вырвала себе клок волос, опустошила половину бара и три часа ревела перед ноутбуком, глядя на его фотографии в твиттере.

– Тебе нужно было родиться раньше. Фашистская Германия многое потеряла, – резиновая ухмылка на бледных губах Эвана выглядит больно. – И как, сработало? Ты не чувствуешь?

Вопросы Лейквуда – как миллион колючек, сыплющихся с неба. А я – в свитере.

– Эван… – отвожу взгляд. Не хочу отвечать. Подтверждение – очередная ложь, а отрицание – обещание, которое я не дам. Потому что не сдержу.

– Почему ты с ним? – Лейквуд прет напролом, разрушая все мои границы.

– Мы познакомились в Нью-Йорке, спустя год после смерти мамы. Я работала официанткой в закрытом сигарном клубе. Зен появлялся в нем нечасто, так как его утомляли перелеты из Абу-Даби, но каждый раз приглашал меня на ужин. Я отказывалась. А потом он пообещал вернуть мне Лив.

Дальше говорить не имеет смысла. И так понятно, что наш брак основан на выгоде, а не на большой и светлой любви.

– Что произошло с его женой и сыном?

От неожиданности дергаюсь, смахивая рукой стакан с пивом. Пена растекается по газону, а пластик подхватывает ветром и начинает крутить.

– Что ты сказал? – неотрывно слежу, как Эван встает и, в три шага нагнав потерю, скидывает ее в мусорный бачок.

Один – два.

– В досье сказано, что у него была семья. Или есть. Информация слишком хорошо почищена, концов нет. Вариантов тут немного: либо их нет в живых, либо Фелдман их прячет. Ты не знала?

Становится жутко не по себе. Могла ли быть у Зенона еще одна семья? Он часто разъезжает по миру и далеко не всегда берет меня в сопровождение. Главные праздники мы практически всегда проводим вместе. Я никогда не чувствовала на муже чужого запаха, не видела странных сообщений или ночных женских звонков. Вообще ничего. Возможно ли такое?

– Нет. Это странно… К тому же… – немею под суровым взглядом цепких глаз.

– К тому же, что, Ариэль?

К тому же Зенон ненавидит детей. Он с такой маниакальностью следит за моим предохранением, что наличие у него ребенка кажется настолько же абсурдным, как если бы Миллер надел костюм Дракулы на Хэллоуин и пошел раздавать сладости.

– Может, люди Алекса ошиблись?

Лейквуд скептично смотрит на меня в ответ, и под этим взглядом я ощущаю себя какой-то неполноценной. Маленькой и незначительной. Как цент среди стодолларовых банкнот.

– Не ошиблись. Ты счастлива с ним?

Натиск Эвана начинает бесить. Потому что абсолютно каждый дротик прилетает четко в красный круг, и мне приходится извиваться и юлить, пытаясь ответить честно и в то же время не раскрыть гнилую суть.

– Зен – сложный человек, – выписываю уклончивый вираж и все же добавляю ложку правды. – Успех нашего брака прост: его желания должны всегда выполняться.

– А если его желания идут вразрез с твоими?

Тем более. Извращенец впадает в экстаз, наблюдая, как я снова и снова переступаю через свои принципы, теряя последние остатки самоуважения.

– Это не имеет значения.

Эван мрачнеет. Взгляд наливается сталью.

– Он заставляет тебя? Бьет? – его глаза обеспокоенно бегают по мне, ищут признаки своей догадки. Вчера Лейквуд не пропустил ни одного дюйма моей кожи, а сегодня, поддавшись тревоге, напрочь забыл сей факт. И это трогает. До ломоты в костях.

– Я похожа на ту, которую можно безнаказанно бить? – вопреки бродившей внутри теплоте, усмехаюсь с издевкой, будто только что услышала самую забавную вещь. – Чаще всего это касается времени. Я должна отложить свои дела, поставив в приоритет его.

– А реже?

Чертов Эван. Лезет под кожу в самую грудину, вспарывая старые швы. Часть меня жаждет залезть к нему на колени и во всем сознаться. Но эта часть слишком крохотная, задавленная временем и отягчающими обстоятельствами.

– Что ты хочешь услышать? – устало вздыхаю я.

– Что будет, если ты не выполнишь его желание?

Зенон причинит боль. Не мне. Меня он никогда не трогал. Но падение с лестницы моей служанки, бесследное исчезновение парня из охраны, не единожды прикрывшего меня, – не случайны.

– Мы поругаемся.

Лейквуд стискивает челюсти. Не верит. Я вижу это в каждой черте его напряженного лица.

– Почему ты не уйдешь от него?

Потому что я знаю цену свободы. И когда Зен сломал Ливи руку, я поняла, что не готова ее заплатить. Это произошло четыре года назад. Не выдержав очередного его издевательства, я сбежала. Обманула охрану и поджидала сестру возле школы, надеясь перехватить ее первой. Лив так и не появилась. Оказалось, что муж, всегда строго запрещающий сестре пропускать учебу, именно в тот день забрал ее покататься по пустыне.

Я вернулась сама. Только не домой, а в больницу. И захлебнулась ужасом. Сестра, зареванная, с многочисленными ссадинами, лежала на кровати с загипсованной рукой, а Зенон стоял рядом и успокаивающе гладил ее по голове.

«Верблюды – мирные животные, но, как и любые живые существа, они могут быть непредсказуемы. Я предупреждал тебя, Ливи, что нужно пристегиваться дополнительными ремнями. Любое необдуманное действие имеет последствия. Верно, Ариэль?»

– От такого человека не так просто уйти!

У Эвана зрачки пульсируют, разрываются от ярости. Разговор принимает опасный поворот, и мне ничего не остается, как выбросить из колоды пару старших карт.

– Я планирую обсудить с ним развод. Но только после совершеннолетия Лив. Зенон является ее опекуном, и это может стать весомой точкой давления при бракоразводном процессе.

Говорю и рассыпаюсь изнутри. Не будет никакого развода. Мы сбежим. Прямо на празднике в честь день рождения сестры. И нас никто никогда не найдет. Лаи обо всем позаботился.

– Рио, – Лейквуд опускается передо мной на корточки, берет мои ладони в свои и мягко сжимает. – Я найму для тебя лучшего адвоката.

Один – три.

– Помогу вам с Лив обустроиться в Нью-Йорке или в любом другом городе.

Один – четыре.

Эван забивает мячи, а на моем языке прыгает фраза: «А если я хочу выбрать тебя?» Но она так и остается прыгать на краю, не сорвавшись вниз.

– Главное – живи так, как хочешь ты, а не кто-то другой. Выбери свою крышу, Рио.

Один – бесконечность.

Мальчик со звездной родинкой превосходно играет в баскетбол.

– Я знаю много историй непростых разводов, – Лейквуд даже не представляет, в какой хлам сейчас превращает мою нервную систему. – Поверь мне, Зенон Фелдман не всесилен.

Не всесилен. Но я уверена: в запасе у моего мужа есть как минимум две дюжины жестоких фокусов, и последствия от них будут куда страшнее, чем ОКР. Диагноз Лейквуда, а вслед за ним – и его причина, мгновенно вызывают тревожный всплеск.

– Ты же не винишь себя в случившемся с… мачехой?

Из-за резкой смены темы Эван на миг теряется.

– Отчасти.

– Ты был ребенком!

– Я должен был рассказать отцу. Кто знает, может, узнай он все, мое расстройство покинуло бы стены дома вместе с Розали.

Мне не нравится, как он называет эту мразь. Такие, как она, не достойны даже имени.

– Чарльз Лейквуд был чересчур занят гноблением Реймонда, чтобы заметить странности в твоем поведении, – гневно цежу я. – Не смей винить себя, Эван! Не за ситуацию, не за молчание. Ты был подростком. Она не имела права допустить даже мысли, не то что коснуться тебя.

– Молчание приносит слишком много проблем. Эту аксиому я выучил наизусть, – четко. Твердо. С двойным дном.

Не сказал, а приговорил.

Лейквуд прав. Но время поджимает, и я не хочу больше ни секунды тратить на наше прошлое. Я хочу совсем другого. Наклоняюсь и оставляю теплый поцелуй на его губах, сопровождаемый неожиданным ударом грома.

Грохот долетает звуковой волной и разносится по набережной вызывающим гулом. Вдалеке сверкает молния, накрывая световой вспышкой остров и рассыпая искры по зеркальной глади небоскребов.

До окончания ярмарки еще полчаса, но погодное явление нарушает планы: заставляет людей собираться, а музыкантов – играть громче, чтобы не теряться в мешанине суетливых голосов и раскатистых столкновений туч.

– За десять лет не было пасмурнее лета, чем лето нашей встречи, – отстранённо укоряет Эван.

«Лето нашей встречи» и впрямь звучит, как название романа. Со спойлерами. Без хэппи-энда.

– Считаешь, я способна вызвать дождь? – перевожу все в шутку и не наблюдаю взаимной улыбки.

– Считаю, ты способна даже солнце погасить.

Лед между нами все еще не растаял, просто скромнее трещит при столкновении. А в его ореховых глазах стынет уязвленное личное.

Отворачиваюсь, собираю остатки еды, боковым зрением наблюдая, как Лейквуд медленно поднимается. Неохотно присоединяется к уборке и тяжело молчит. Последнее особенно напрягает. Но лучше так, чем мучаться под его въедливым взглядом.

Закончив с наведением порядка, направляемся к ближайшему навесу, под которым топчется несколько человек, не спешащих расходиться по домам. Строго наказав мне стоять на месте, Эван уходит к музыкантам, недолго переговаривается с вокалистом и возвращается, сжимая в руке микрофон.

О боже, только не это!

– Потанцуем? – приглашающе протягивает мне ладонь.

– Скажи, что ты не будешь петь! – громко шепчу я.

– Буду!

– Черт возьми, Лейквуд! – Бросаю взгляд на почерневший горизонт и озаряюсь неопровержимым фактом. – Ты ведь не любишь дождь!

– Его любишь ты.

Просто и искренне. А еще нечеловечески жестоко… быть таким потрясающим. Где же я так согрешила, что вселенная категорически отказывается дать мне хоть один бесплатный бонус? Маленький кэшбек на счастье за все мои, черт возьми, страдания?

Именно об этом я думаю, выходя на почти безлюдную улицу, мощенную камнями. Огни придают интимности моменту, а черное небо, расчерченное сеткой молний, – мрачной красоты. Ничто не нарушает романтичный антураж. Даже любопытные взгляды девчонок, кучкующихся под крышей вагончика с пирожками.

Чтобы не стать звездой интернета, натягиваю на глаза капюшон толстовки и с первых же аккордов узнаю знаменитую лирику Криса Айзека – Wicked Game. Слежу за воодушевленным Эваном, начинающим плавно покачивать бедрами, и искренне надеюсь, что его инициатива вызвана тем, что он все эти годы учился вокалу. Иначе…

The world was on fire and no one could save me but you

Мир был в огне, и никто не мог спасти меня, кроме тебя.

It's strange what desire will make foolish people do

Странно, что желание заставляет глупых людей делать

I never dreamed that I'd meet somebody like you

Я никогда не мечтал, что встречу кого-то вроде тебя

Захлопываю рот ладонью, чтобы не забиться в истеричном припадке и не распугать горстку людей своим диким хохотом. Ну как у человека с потрясающим тембром голоса может напрочь отсутствовать слух? Лейквуд совершенно не попадает в ноты: то идет на опережение, то отстает и чуть хмурится, будто не понимает, что делает не так. Даже бэк-вокал, качественно звучащий фоном, не спасает ситуацию.

По сторонам раздаются веселые смешки, а энтузиазм Эвана и не думает утихать. Наоборот, он растет со скоростью света. Мой ненормальный человек начинает петь громче, увлеченно рисуя задницей восьмерки и поигрывая бровями на самой визгливой ноте.

Любуюсь. Я, черт возьми, им любуюсь. Глазами, улыбкой, плечами и красивыми пальцами. Его незаурядностью, огромным самомнением и неубиваемой энергией. Еще два дня назад Лейквуд подыхал от мысли о смертельной инфекции, а сегодня одухотворенно крутится под дождем, раскрывая передо мной весь арсенал своего обаяния. Редкие капли падают между растянутыми лентами из ярких флажков и тают в его растрепанных каштановых волосах. Эван – грёбаный магнит. Большой, огромный плюс, к которому тянутся все мои минусы.

And I never dreamed that I'd lose somebody like you

И я никогда не мечтал, что потеряю кого-то вроде тебя.

No, I don't wanna fall in love (This world is only gonna break your heart)

Нет, я не хочу влюбляться (Этот мир только разобьёт твоё сердце).

No, I don't wanna fall in love (This world is only gonna break your heart) with you

Нет, я не хочу влюбляться в тебя (Этот мир только разобьёт твоё сердце).

With you

С тобой.

With you

С тобой.

Исполнив припев, Лейквуд драматично раскланивается перед стайкой вопящих фанаток и отходит к парням, на удивление не свалившимся в обморок из-за извращённой пытки над историческим шедевром.

– Предупреждаю, перепеть меня сложно, – со всей серьезностью заявляет Лейквуд, протягивая их лидеру микрофон.

– Мы это уже поняли, – вокалист ухмыляется.

Барабанщик за ним откровенно ржёт, уткнувшись лицом в сгиб локтя, а оставшиеся двое сдержанно улыбаются, наблюдая за развернувшимся сюром.

На втором куплете Лейквуд привлекает меня к себе, одной рукой опутывает мою талию, другой – ведет, плавно подстраиваясь под задушевный ритм.

What a wicked game to play, to make me feel this way

В какую жестокую игру ты играешь, чтобы заставить меня чувствовать себя так.

What a wicked thing to do, to let me dream of you

Какой жестокий поступок – позволить мне мечтать о тебе.

– Не дотягивают до меня, – весело ухмыльнувшись, заключает Эван и отступает. Искусно кружит меня вокруг своей оси и вновь притягивает к себе так близко, что я могу сосчитать три капли дождя на его пушистых ресницах.

What a wicked thing to say, you never felt this way

Какие жестокие слова – говорить, что ты никогда не чувствовала этого.

What a wicked thing to do, to make me dream of you

Какой жестокий поступок – заставлять меня мечтать о тебе.

Утыкаюсь носом в шею Лейквуда, вслушиваясь в каждое слово мелодичного голоса исполнителя.

– Текст садистский.

– Это аллегория. Описание жарких и противоречивых отношений. Героям больно, но они не могут устоять перед притяжением друг к другу, – короткая пауза. – Я не могу устоять перед тобой, Рио. Никогда не мог.

Признание бьёт высоковольтным разрядом, пульс пляшет, как кобра от флейты, а самые желанные губы, исчерченные десятком вертикальных тёмно-розовых линий, – всего в паре дюймов от моего лица.

– Эван…

Он влипает в мой рот. Требовательно, до мурашек по коже. На бруклинской набережной, разрываемой раскатами грома и безжалостно шествующим по Гудзону ливнем. Предельно близком.

Жалкие секунды – и стихия обрушивает на нас всю свою мощь. Встаёт плотной стеной, размазывая все ненужные декорации. Песня затихает, люди исчезают. Остаётся только шипение дождя, Лейквуд и его горячие губы, яростно сминающие мои. Несдержанно, глубоко и влажно. Без поблажек на кислород.

– Все-таки стоило купить цветы, – Эван кричит, стараясь переорать природный шум.

– На мне бельё из последней коллекции Agent Provocateur, а ты совсем не стараешься, – громко раскрываю секрет, и карие глаза, вспыхнув одобрением, опускаются на мою толстовку, словно надеются рассмотреть откровенные кружева сквозь плотный хлопок.

– Я проверю, – хрипло обещает он и утягивает меня в сторону парка.

Мы бежим по опустевшей улице, спускаемся вниз по склону и сворачиваем налево. Пробираемся по аллее, залитой дождем, и хлюпаем водой в кроссовках, вдыхая свежий аромат мокрой листвы. По-детски пинаем лужи и смеёмся. Неприлично счастливо.

На очередном повороте Эван тормозит и, толкнув меня к дереву, вжимает в ствол. Россыпь поцелуев жалит кожу, жадные руки лезут под мокрую толстовку, ищут обещанное кружево. Чуть дрожат, обнаружив найденное, и срывают тихий всхлип с моих искусанных губ. Ребристая кора трёт спину, пальцы перекатывают чувствительный пирсинг, а желание остаться в этом парке навсегда принимает маниакальную форму.

С Лейквудом всегда так. Как пронестись короткий спринт и утонуть в любви.

И этот спринт подошёл к своему справедливому и крайне нечестному концу.

– Эван, – с трудом выдавливаю имя сквозь поцелуи, – мне нужно идти.

Лейквуд тормозит, лихорадочно дышит и, мстительно ущипнув меня за сосок, недовольно упирается ладонью в ствол рядом с моей головой.

– Жестоко.

– Прости, – почти беззвучно шепчу я, не зная, что ещё сказать.

Нерационально жалею о вскрывшейся правде. Уходить с чувствами невероятно сложно. Словно тебе оторвали обе ноги, и никакие существующие в мире протезы не способны толкнуть твое тело вперед. Но ведь именно эти чувства и должны стать рычагом. Ведь что способно мотивировать сильнее, чем счастье близких людей?

Может, хоть раз в жизни я поступлю правильно.

А может, я смогу вернуться через год, два… и найти его…

– Обещай, Рио, что после дня рождения Ливи мы встретимся и поговорим. Обещай, что уйдешь от него.

В моей копилке грехов больше нет места, а лгать ему после всего – бесчеловечно. Потому концентрируюсь только на последней фразе и, переступив через ревущую во всю глотку совесть, даю твердое:

– Обещаю.

Лейквуд все равно удерживает и пахнет так крышесносно, что мозги – в кашу. Его аромат перебивает все, курсирует по телу вязким сиропом. Хмельным.

– Что ты делаешь, Эван?

– Не отпускаю.

Издаю истеричный смешок.

– Руб будет волноваться.

Эван вздыхает, заботливо убирает влажные волосы с моего лица и, оставив крошечный поцелуй в середине моей ладошки, отходит. Засовывает руки в карманы брюк и смотрит взглядом, в котором чуть ли не неоновой строкой бежит сочувствие, окрашенное обвинением. Не явным. Словно дозированным.

– Я задолжал тебе еще одну правду, Рио. О Руби Найт.