Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

Рассказ Эвана звучит фоном, тонет в потоке уличного ветра, свистящего из динамика. Родная фигура бежит по крыше, ловко огибая препятствия, а я мазохистски ставлю видео на повтор, снова и снова останавливая за микросекунду до срыва. Жадно рассматриваю каждый пиксель изображения с моим братом. Дёрганым, нервным, но живым.

Мне требуется двадцать семь перемоток, чтобы собрать всю свою волю и досмотреть до конца. Дойти до страшного кадра, на котором рука Лейквуда безнадёжно пропахивает воздух. В груди дерет так, словно под рёбра поселили крысу, и она старательно пытается прогрызть себе путь на свободу. Больно. Жутко. До немого вопля и кровоточащих глаз. Их хочется вынуть из глазниц и промыть. Стереть увиденное. Очистить историю.

– Отец обманул меня, – в голосе Эвана столько разочарования, будто он только сейчас окончательно удостоверился в истинном ублюдстве родного папаши. – Он и не планировал мне помогать, а я был слишком молодым и наивным, поверив ему на слово. Первые два часа задержки я всё ещё надеялся, ходил по пятам за врачом, названивал отцу, веря в его сказочную проблему, которая вот-вот решится. Но, заподозрив неладное, я приехал домой и всё понял по его лицу. Он знал, что я не успокоюсь, а потому соврал. Николас умер через четыре часа; за этот срок всё, что я смог сделать, – это продать Camaro и открыть сбор среди моих друзей.

А я за этот срок не сумела сделать ничего. Ничтожный отрезок, на протяжении которого я каждое мгновение с ужасом ждала лишь одного – времени смерти.

– Я понимаю, что всё выглядело заговором, – Лейквуд не останавливается, чуть спешит, словно всю жизнь ждал шанса выговориться. – Но я никогда в нём не участвовал. Я никогда бы умышленно не причинил вреда твоему брату. И не из-за тебя, Ариэль. А потому что он тоже был мне дорог.

И вроде можно возразить, оспорить. А не хочется. Воспоминания об их «высоких» отношениях невольно выстраиваются в цепочку: борьба за выбор телеканала, дикий ржач над невероятно тупыми шутками и постоянное препирательство, давно переставшее таить враждебность.

«Не командуй, Лейквуд, ты не в своём дворце! Ладно, согласен, зерновой кофе вкуснее. Какое нахрен “спасибо”, ты спишь с моей сестрой! Платонические отношения? Ну ты и трепло, я видел гандон! В смысле, “сам ты гандон”?!»

А рождественский подарок Эвана… Мы всей семьёй не упускали шанса посмеяться, что у Николаса – отношения с кроссовками. Он каждый вечер пялился на них влюблёнными глазами, затем тщательно протирал и утаскивал в свою комнату.

– Не знаю, остался бы Ник жив, если бы в тот день я сказал отцу правду. Возможно, тот блефовал, возможно – нет. Тогда я считал Чарльза Лейквуда мразью; после стольких лет моё мнение о нём не сильно поменялось, но я стал лучше понимать его мотивы. Он хотел защитить семью. Скорее всего, отец не стал бы сажать Реми. Вероятно, он планировал его продавить, шантажом отправить в интернат, изменить его жизнь. Теперь правду мы не узнаем, – его голос разбитый, выжжено тусклый.

Всё, во что я верила, распадается. Новые образы наслаиваются, наводя сумбур в отяжелевшей голове, а проклятое видео продолжает крутиться, как сжеванная пластинка. Видео, на котором мой брат кричит на Рема и первым бьет Лейквуда, бросается в драку. Ник всегда был взрывным. Но я полагала, что эта черта служит топливом. Что она зажигает, побуждает, мотивирует. Что она приведет его к победе… а не к гибели.

Реймонд виноват. И вроде нужно возненавидеть его, а не выходит. Прислушиваюсь и не нахожу в себе даже ростка этого мощного чувства. Я растратила его все. На не того человека.

В переносице жжет. Я мысленно провернула десятки вариантов событий, разобрала до микроэлементов. Обвинила всех. В фантазиях изничтожила каждого. Но я не думала, что Эвана обманули. Что он стал жертвой манипуляций своего прогнившего отца.

Не дает покоя мысль, что все могло быть по-другому. Если бы Лейквуд признался мне…

“То что, Ариэль? Что бы ты сделала? Я нашла бы деньги и донора! Но ведь ублюдочный губернатор все равно мог помешать, задержать операцию. Я увезла бы брата в другой город. А пережил ли бы он дорогу? Я не знаю…”

И теперь никогда не узнаю. В этом Эван прав.

– Долгие годы я ломал голову, насколько я плохой человек, – продолжает свою исповедь Лейквуд. – Ответа я не нашел, но я хочу быть честным. Я поступил бы также. Я бы спас Реми, за одним исключением – я рассказал бы тебе правду. Всю и сразу. Прости меня, Рио.

– Честным? – резко вскидываю голову. – Что же ты не был таким честным десять лет назад? – зло усмехнувшись, останавливаю видео. Не могу его ни видеть, ни слышать. – Ты должен был сразу мне все рассказать! Почему ты не сделал этого? – обвинительно давлю я.

– Я боялся…

— Чего? — срывающимся голосом требую я. Меня начинает трясти. — Чего, черт возьми, ты боялся, Эван?! — до хруста пальцев стискиваю корпус его телефона. — Что я напишу заявление на Реймонда? Если и так?! Разве никому неизвестная девочка могла бы противостоять вам?!

Я даже на том пустыре не решилась сказать ему правду — признаться, что знаю об их вине. Боялась, что тогда моей семье не будет жизни в Хартфорде. Что губернатор начнёт видеть в нас угрозу!

Эван не реагирует. Не раскаивается и не опровергает. Потому что знает, что я не представляла для них опасности. И эта собственная незначительность будит во мне нечто звериное.

– Отвечай, Лейквуд! – взбесившись, ору я и с размаха швыряю телефон в окно. – Отвечай мне сейчас же! Чего ты боялся, твою мать!

Я не хочу мириться с узнанным. Отказываюсь. Радикально. И кажется, снова реву. И бью Эвана. Ярость не хочет иссякать, выплескивается бешеными толчками в виде ударов, шлепков пощечин.

Лейквуд перехватывает мои руки, удерживает, заставляя фокусировать взгляд на его лице.

– Мои страхи были более эгоистичными, Рио. Я боялся потерять тебя.

Замираю. А через секунду вырываюсь из его хватки и отступаю.

«Боялся потерять».

Мутно и противоречиво. Мозг отказывается признавать собственную ошибку, не может поверить, что все было зря. Перебирает эмоции и хватает ту самую, за которую еще можно зацепиться, обвинить, противопоставить в ответ. Доказать, что картина «Эван Лейквуд – главный злодей» все еще висит на стене.

А последний штрих на шедевре оставила Розали Лейквуд.

Вспоминаю, как столкнулась с ней на выходе из больницы. Она воспользовалась моим уязвимым положением: оскорбляла, называя меркантильной дрянью, шипела, обещая натравить на мою семью свою охрану и искалечить мне жизнь. Я была в таком раздрае, что пропустила мимо ушей все ее угрозы. Все, кроме одной.

– Я ему не мачеха, глупая ты девка. Ничего не замечаешь? Присмотрись, – Розали демонстративно поправляет волосы. Густые. Рыжие. Как у меня. А еще глаза. Они зеленые. Как у меня. Мы одного роста и похожего телосложения. Никогда об этом не думала…

– Все верно, милочка, – стерва надменно вздергивает подбородок. – Эван – мой. А ты – фикция. Жалкая копия, к слову, неухоженная и невоспитанная. Я даже слегка разочарована. Он запутался, считает, что наши отношения обречены. Но Чарльз не вечен…

– Так боялся, что спал со своей мачехой? Это ведь она, да? Твоя первая любовь, – сипло вытягиваю из себя каждое слово. Насильно, мучительно. На пустыре было также. Только там еще плескалась надежда, которую всего одним стыдливым взглядом Лейквуд потопил окончательно.

– Мне было четырнадцать, а Розали – двадцать один, когда отец привел ее в наш дом. – Эван напряжен настолько, будто намеревается прыгнуть с большой высоты. Только не за эйфорией, как у любителя экстрима, а за плохими воспоминаниями, от которых пришло время избавиться окончательно.

– Она сразу завоевала мое расположение. Мачеха искренне интересовалась моей учебой, любила те же фильмы, что и я, саркастично шутила и заразительно смеялась. Я считал ее классной ровно до первой дрочки в душе на ее светлый лик, – сухо усмехается Лейквуд. – Я тогда здорово испугался. Сначала из-за того, что болен, а потом – что об этом узнают. Стал больше времени уделять брату, друзьям, даже записался на дополнительные занятия в школе, чтобы как можно позднее возвращаться домой и не сталкиваться с ней. Розали пыталась поговорить, выяснить причину, но я всегда уходил, убегал. А через год я впервые напился. Спасибо Брейдену и коньяку из бара его отца. Я еле до дома дополз и ошалел, увидев в своей спальне мачеху.

От догадки о сути продолжения во рту взрывается вкус желчи.

– Я почти не сопротивлялся, пока она стояла на коленях. Более того, я этого хотел. Я помню, что хотел. А утром… утром я до последнего надеялся на пьяную фантазию. Теория рассыпалась вместе с засохшей на животе спермой и прилипшим к ней рыжим волосом.

Мерзкие подробности словно паутиной опутывают мой мозг. Злость отступает. Тошнота становится ощутимее, распирает пищевод, выплескиваясь в рот горько-кислой слюной.

– Я возненавидел себя. Стыдился отца и брата. Не мог смотреть им в глаза и в зеркало. Мне все время казалось, что я грязный, и приходилось часами сидеть в душе, чтобы стать идеально чистым. Ведь когда я чистый, никто не знает, что я сделал. Друзья встречались с девчонками, занимались сексом, а я не мог. Меня трясло от близости, от женских волос. От рыжих я впадал в панику и сидел на успокоительных, чтобы не бежать блевать при виде Розали.

Откровенность Эвана еще и таким безразличным тоном напрочь срывает крышу. Окунает в кучу дерьма, заставляя представлять и проживать каждый из моментов вместе с ним.

– Я промучился два года, прежде чем нашел психотерапевта. Теоретические стратегии помогали, но для максимального эффекта нужна была практика. Доктор много месяцев убеждал начать общаться с девушкой и желательно с рыжеволосой. И буквально через неделю после этого сеанса я увидел тебя. Тогда я не думал о морали. Мне было восемнадцать. Я хотел быть нормальным, быть как все. Не чувствовать себя ущербным.

Грудь полощет чистым огнем. Тело колотит от вращающейся карусели памяти. Слухи о нем, мои личные наблюдения. Все обретает другой смысл. Чудовищный.

– Я торопился сблизиться с тобой, чтобы вылечиться ускоренным курсом и совершенно не думал о последствиях. А ведь они были, Рио. Ты и сама знаешь, должна знать, чувствовать. Тогда я не понимал, тогда мне казалось, что все происходило постепенно. Но это не так. Я влюбился в тебя. Сразу. С первого взгляда. Или жеста. Или слова. Это сложно объяснить. В тот момент, когда ты обхватила своими тонкими пальцами прутья решетки, облизала губы и фыркнула что-то оскорбительное в мою сторону, я пропал.

Меня ломает. Хочу закрыть уши, не слышать, не знать. Хочу, чтобы замолчал, и в то же время не останавливался.

– Я начал нечестно, Рио, но эта беспринципность привела меня к тебе. В моей жизни было много аморальных поступков, но именно об этом я ни разу не жалел.

Картина мира все же падает. Срывается со стены и превращается в груду маленьких пазлов, которые больше не соберутся, сколько бы я ни старалась. Я была совершенно не готова к тому, что фундамент, что простоял десять лет под моими ногами, окажется столь хрупким, словно стеклянный.

Жалость к себе испаряется. Вектор лютой ненависти меняет курс. Всерьез рассматриваю вариант позвонить Лаи и приказать ему пристрелить эту суку к чертовой матери.

– Я убью ее! – высекаю я, ощущая, как под кожей штормом гуляет ярость. К ней и, что самое поганое, – к себе.

Эван улыбается мне, как ребенку, раскидавшему свои игрушки.

– Она свое уже получила.

– А мальчик? – вспоминаю, что у него может быть ребенок. От нее. – Что она несла про Томми на вечере у сенатора?

– Это провокация. Томас железно сын моего отца. Я спал с Розали один раз после пустыря. Тоже мстил. И пожалел.

Он все-таки спал с ней. После пустыря. На котором я чуть не свихнулась от ужаса, пока его били. По моей просьбе. Проклятье. Запускаю пальцы в волосы, жёстко сжимаю корни, стараясь затмить тянущую боль внизу живота.

Снова. Живот болит снова.

А Эван смотрит. Пронзительно. Будто выжидает. И от этого проникающего под ребра взгляда становится не по себе. Засевшая внутри скорбь по брату щемится по углам, съёживается, прячется за ребра, уступая место удручающей пустоте и… вине?

Весь мой воинственный запал улетучивается. Лопается, как мыльный пузырь, растворяя в образовавшейся тишине одно емкое наблюдение: я обвиняю Лейквудов, но, услышав от посторонних людей правду о Нике, я выбрала тихо ненавидеть. Молчать. Возможно, спроси я у Эвана напрямую, нам удалось бы избежать многих ошибок. Нет, я не простила бы и не поняла. По крайней мере, сразу. Но спустя время. Может, год, не знаю… Я смогла бы. Наверное.

Не выдерживаю зрительного давления и отхожу к окну. После моего удара стекло осталось целым, а вот телефон… Его детали хрустят под моей подошвой.

Безучастно смотрю на шумный город и не ощущаю вкуса жизни. Я устала. Я безбожно устала. Выгорела, как старая гирлянда. Или газета. Копаешься, копаешься в пожелтевших страницах, а нужного выпуска нет. Потому что не напечатали. И не напечатают никогда. Наши с Лейквудом линии жизни пересекаются в последний раз. И если еще час назад я бы убеждала себя, что это лучшее событие моей жизни, то сейчас этот факт звучит как погребальный марш по похоронам моей самой большой любви.

Обреченно утыкаюсь лбом в стекло, разглядывая с высоты тысячи горящих точек. Представляю, как в этой гостиной Эван сидит на диване песочного цвета, неторопливо пьет кофе и смотрит на неспящий Нью-Йорк. Его жена готовит им ужин или занимается йогой, а их ребенок, заливаясь смехом, носится по кругу, периодически залезая к папе на колени. Кто будет у Лейквуда – мальчик или девочка? Почему-то мне кажется, девочка…

Густое дыхание Эвана бьет в затылок, мурашит шею. Его острое желание коснуться гуляет вдоль лопаток. И у меня не осталось ни одной причины ему противиться.

Прикладываю ладонь к прохладной поверхности и, сгибая пальцы, оставляю вытянутыми лишь два: мизинец и указательный. Наш знак – особенный. Как и тот, кто его придумал. Я не люблю просить о помощи, и Лейквуд нашёл способ делать это без слов.

Прирученная душа гнала всех, а теперь пьяняще млеет от незамедлительного прикосновения теплой ладони. Эван гладит меня по голове, утешающе мягко, как маленького ребенка. Ребенка, совсем не по-детски бьющегося в агонии.

– Когда человек прыгает с крыши, он этого хочет?

Его рука в моих волосах замирает.

– Думаю, да.

– А когда он летит? Те две, три, десять секунд, за которые ничего нельзя поправить?

– Я не знаю, – голос Лейквуда натянут до предела. Аж звенит.

– Он хочет вернуться назад, наверх. Чтобы ветер трепал его волосы, чтобы смотреть вдаль и считать убегающие звезды. Он жалеет, что прыгнул.

Эван резко разворачивает меня к себе, взглядом требовательно ищет ответы.

– О чем мы говорим, Рио?

– Я только что узнала, что все еще лечу. Те пять секунд они не закончились. Они длятся до сих пор, все десять лет.

Встаю на носочки и приближаюсь к его лицу, все еще напряженному из-за моих суицидных метафор. Глупости, я никогда не совершу подобного.

– Я бы все отдала, чтобы оказаться на нашей крыше в Хартфорде.

– Чтобы спрыгнуть?

– Чтобы остаться.

С тобой.

Лейквуд растерян, встревожен и критически дезориентирован.

– Мы выросли, и крыши стали другими, – тихо отвечает он.

Улыбаюсь Эвану в губы. Горячие и чуть сухие. Острием языка мажу по нижней: блестящим следом влево-вправо, влево-вправо. Дразню, ведя ладонями по его крепким плечам, глажу выемку у основания шеи и запускаю пальцы ему в волосы. Густые и мягкие. Жадно тянусь к левому уху, целую любимую родинку и, прихватив зубами мочку, слышу шипящий выдох. Кончиком носа вырисовываю узор на виске Лейквуда и плачу. Почему, черт возьми, я плачу? Неконтролируемые слезы беззвучно текут по щекам от невозможности стать ближе. Ближе, чем собственная кожа.

– Рио, – Эван лихорадочно стискивает мою талию. Не понимает.

А мне хочется наверстать упущенное. Без игр, подстрекательств. Искренне и нежно. В последний раз.

– Ты мне нужен. Прямо сейчас.

Примыкаю к его груди, бурно вздымающейся из-за тарахтящего мотором сердца. Живого, волнующегося. А мое давно заглохло, притихло. Словно дождалось.

– Очень нужен… – В бреду рассыпаю касания, стараясь не упустить ни одной важной детали: обвожу контуры его лба, щек, подбородка, запоминаю каждую морщинку, ямочку, каждый лучик в уголках его тревожных глаз. Жадно лезу ему под футболку.

– Хочу тебя.

– Тише, Рио, – Лейквуд плавно обхватывает мою шею рукой, ласково скользит подушечками, усмиряя мой натиск. Кожа под его пальцами пылает и, судя по его мрачному взгляду, на ней остались отметины. – Прости, я не должен был…

Затыкаю его поцелуем. Мокрым, развязным, тягучим. Не хочу выяснений. Хочу насытиться. Хочу яростно сплетаться языками, вбирая запах кедра, кофе и сладкой жвачки.

Лейквуд не двигается, терпит, шумно дышит. А через три секунды прибивает меня к стеклу. Напористо сминает мои губы, заставляя захлебываться воздухом от шквального прилива возбуждения. Бессовестно и алчно вылизывает мой рот. Пожирает. Нетерпеливо дергает за завязку платья, решительно распахивает его полы и опускается на колени.

Эван касается моих щиколоток, движется вверх, игриво щекочет подколенные ямочки и мажет по тазовой косточке, задевая тонкую полоску белья. Меня плавит от количества ощущений. Его губы, его руки… Тело размазывает до бессознания, а взгляд цвета выдержанного виски сушит горло.

– Я скучал по тебе, Рио. Каждый. Гребаный. День, – уголки его губ ползут вверх, а мои трусики – вниз. – Я скучаю по тебе прямо сейчас. – Прижимается лбом к низу моего живота, шумно втягивает запах и, резко поднявшись, ловит губами пирсинг, пронизывающий сосок. Сжимает его зубами и заводит руку между моих бедер.

В груди гудит от надломившегося стона, пока Лейквуд кружит так правильно, так безошибочно… По кругу, внутрь и обратно. Упираюсь затылком в стекло, подаюсь навстречу, насаживаясь на его пальцы и умоляюще поскуливаю, сжимая в кулак волосы на его взъерошенном затылке.

– Смотри на меня, Рио.

Смотрю. Смотрю, как выпускает изо рта сережку, как звякает пряжкой ремня и, закинув мою ногу себе на талию, вжимает в окно. Заставляет выгибаться. Просить и хныкать. Теряться в ощущениях от скольжения мокрого члена. Размеренно медленного, а через минуту – быстрого и жесткого. Вдох-стон, вдох-стон и – нарушающий синхронную цепочку – глубокий поцелуй с привкусом слез.

Концентрация ласк зашкаливает, ноги немеют, а стекло с отпечатками несдержанного дыхания холодит лопатки. Эван ловит мои хрипы, нашептывает глупости, что никогда и ни с кем у него не было так, как со мной. Ненасытно целует. Везде: мои глаза, нос, губы, шею. Слишком хаотично, сумбурно, будто боится не успеть.

Подхватывает меня под ягодицы и глубже насаживает на член, задевая внутри звенящую точку. Так ближе, так чувствительнее. Скребу по его плечам, раздирая до красных полос, и вою в голос, когда ускоряется. Трахает на весу, вбивая меня в единственную преграду, отделяющую нас от смертельного полета. Адреналин обостряет ощущения, сводит с ума меня и мой пульс. Лейквуд жадно кусает линию моего подбородка и жжет решимостью глаз. Он весь – пошлый, небрежно нежный. И сравнить его с кем-то – преступление.

– Я здесь, Рио. Я рядом. И я запрещаю тебе грустить.

Мне так хорошо, что плохо. Зрение размазано, связки надорваны, а оргазм – болючий, высасывающий душу. Дергаю его за волосы и больно бьюсь головой о стекло, не прекращая сглатывать горькие слезы. Тело в лихорадке. Внутри все бедственно неконтролируемо.

Эван замедляется, двигается лениво, с оттяжкой. Выжидает до последнего спазма и, покинув мое тело, осторожно опускает меня на пол.

Колени дают сбой, дрожат. Бесформенно растекаюсь по поверхности с отпечатками наших ладоней и загнанно дышу, пока Лейквуд приводит себя в порядок.

– Ты не кончил.

– Я кончил здесь. – Прикладывает указательный палец к виску, а я – на грани срыва. Я говорила так ему… в наш первый раз.

Эван не без усилий застегивает ширинку на стоящем члене и принимается за мое платье. Запахивает полы, сооружает из завязок аккуратный узел и, педантично разгладив каждую складку, вытирает слезы с моих щек.

– Прекрати реветь, Рио. Я не настолько плохо трахаюсь.

Мне невесело. Мне горько. А еще очень душно.

– Я заставила тебя думать иначе.

– Я это пережил.

– У меня никогда не было секса лучше, чем с тобой, – не знаю, зачем это говорю. Звучит чужеродно, и не только для меня. Лицо Лейквуда меняется за долю секунды.

– Ты пугаешь меня, Ариэль. Еще парочка фраз, и я начну думать, что ты неизлечимо больна.

Не прекращаю вглядываться в его глаза с отблесками неподдельной тревоги и жутко нервничаю. Потому что сексом не замажешь трещину. Близость может приглушить, но не исцелить. Лечить нужно поступками. А каждому поступку предшествуют слова, которых у меня в избытке, но которые больше не имеют веса. Что бы я ни чувствовала, это ничего не изменит. А снова гадить ему в душу – низко. Я и так облажалась по всем фронтам.

– Мне нужно идти, – невпопад сообщаю и остаюсь на месте, противореча сама себе.

– К нему?

Выдержка у Лейквуда железная. Не знай я его хорошо, то и не заметила бы плавающее где-то в эпицентре карей радужки обвинение. Не могу даже представить, что после всех пережитых эмоций, от которых в эндорфинах утопает сердце, я смогу лечь в постель с кем-то, кто не Эван.

– Зенон задержится в Абу-Даби еще на пару дней. Но не стоит недооценивать мою охрану – Лаи может заподозрить.

Аккуратно обхожу неподвижную фигуру Лейквуда и направляюсь к лифту. Нажимаю кнопку и, глядя на светящуюся желтую стрелочку, прислушиваюсь к звукам кабины, пришедшей в движение. В воздухе клубится недосказанность, а разъехавшиеся двери не внушают доверия, будто ящик способен увезти меня прямиком в ад. Охватывает невыносимым желанием обернуться. Но мне нельзя идти на поводу у своих чувств, и потому я храбро заношу свинцовую ногу над роковой линией.

– Сходишь со мной на свидание?

Вздрагиваю, услышав хриплый вопрос, и мечусь у тонкой грани между мгновенным счастьем и возможной расплатой.

Мне нельзя идти на поводу у своих чувств.

Но ведь Эвану – можно.