Десять лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Эван

Суетливо развязываю узел галстука и расстегиваю две пуговицы на воротнике рубашки. На улице июньское пекло. Ткань неприятно липнет к спине, а легкий ветерок, который должен хоть немного спасать ситуацию, наоборот, обжигает горячим паром шею. Проклинаю жару и просьбу Реми заснять их с Бейкером трюк. Через два часа начнется выпускной бал, а я совсем не смахиваю на короля бала. Скорее, на потную свинью, страдающую астмой.

Вдалеке раздается звук мотора. Из серого облака пыли выныривает черный Ford Mustang и, не сбавляя скорости, несется прямо на меня. Ревет, запугивает, а затем резко тормозит, чуть не боднув меня капотом.

Чертов позер.

– А понежнее никак? – развеяв уличный осадок, протягиваю руку Брейдену, вылезшему из тачки. – Спасибо, что приехал.

– Мы будем снимать фильм ужасов? – фыркает друг, обводя брезгливым взглядом местность.

Принц недоволен. Он, как и я, не привык гулять среди трехэтажных потрескавшихся зданий, горы мусора и разбитых светофоров. Для полного колорита реально не хватает лишь зомби.

– Простите, ваше высочество, что не предусмотрел ковровую дорожку, двух телок в бикини и бокал винтажного Laurent-Perrier с тремя кубиками льда и лимонной цедрой.

Монтгомери присвистывает. Да так радостно, будто все, что я перечислил, прямо сейчас воплотится в реальность.

– После сотряса в девятом классе ты изменился. Стал умнее.

– Ты сбил меня на велике!

– Я засмотрелся на задницу Кортни.

– Ее задница не стоила таких жертв.

– Я бы поспорил, но она выбрала придурка Грейсона, а значит, ты прав, – Брейден находит странное оправдание своей любовной неудаче. – К черту этих хартфордских девок. Надо скорее валить из этой дыры. Ты уже подыскал квартиру? Учти, нам нужна площадь побольше, потому что я прошерстил сайт универа, и в группе поддержки по футболу пятнадцать красоток, – ухмыляется он.

Проклятие. Серьезный момент наступил раньше, чем я планировал. Напускаю на себя прискорбный вид, потому что по-другому прощения друга мне не получить, и, установив с ним полный зрительный контакт, начинаю каяться.

– Знаю, мы долго планировали уехать в Нью-Йорк, обойти каждый клуб и покорить манхэттенских цыпочек. Мы обсуждали район, вид из окна и даже цвет стены, на которой ты развесишь свою коллекцию легендарных баскетфутболок, – придаю лицу еще больше печали, а голосу – раскаяния. Сожалею искренне, потому что именно я – убийца наших подростковых мечт. – Прости, Брей. Планы поменялись. Рио поступила на юрфак в Колумбийский, и я хочу жить с ней.

Друг на удивление не обкладывает меня матом с небоскреб. Приваливается бедром к двери тачки и, скрестив руки на груди, цепко смотрит на меня исподлобья.

– Может, ты еще под алтарем с ней постоишь? – игнорируя мой вопрос, ехидно цедит он.

– Постою, – вызывающе кидаю я. И не потому что порываюсь насолить другу, а потому что действительно думал об этом. Брак – ответственный шаг, и я не собираюсь делать его в прыжке. Поскольку отец с подачи Розали не одобряет мои отношения с Рио, первое, к чему мне нужно прийти, – это отказаться от его финансовой поддержки. А для этого нужно упорно учиться.

– Ясно. Розовые бабочки окончательно проели твой член.

– Какого…

– Забей, – хмыкает умник и кивает мне за спину. – Засранцы пожаловали.

Машинально обернувшись, задираю голову.

Ник с Ремом бегут по крыше. С немалой скоростью парни перепрыгивают невидимые моему глазу препятствия и, преодолев последнее, останавливаются недалеко у карниза. Брат упирается руками в колени, а Ник, грозно нависнув над ним, что-то орет. Расстояние большое, и я улавливаю лишь отрывочные звуки и ноль сути. Но когда Реймонд резко распрямляется и хлестко шлепает Бейкера по руке, которой тот секундой ранее грубо пытался схватить его за плечо, я напрягаюсь.

– Настрой пока камеру, – прошу Монтгомери и быстрым шагом направляюсь к пожарной лестнице.

Морщась от ржавчины, царапающей кожу ладони, аккуратно переставляю ноги. Бешусь, что потею, и мысленно проклинаю двух агрессивных малолетних придурков, устроивших скачки в эту гребаную жару. Чем выше поднимаюсь, тем разборчивее становятся звуки.

– …ты сдыхаешь через пятнадцать минут! – натянув капитанские штаны, Николас отчитывает моего брата. – Я говорил тебе завязать с травой!

– Я ничего не курил!

– Не верю! Ты безответственное дерьмо! На прошлом забеге тебя даже Марк обогнал, а он в команде всего месяц!

– Ты че несешь?! – У Реймонда интонация ни черта не добрая, и, попав на крышу, я сразу же вижу его горящий гневом взгляд. – Я говорил тебе десять раз, что у меня болела нога, я бежал чисто для проформы!

– Для проформы бегай до унитаза! Команде от тебя требуется полная отдача. А пока коэффициент твоей полезности – ноль! Ножка у него разболелась, – по-девчачьи пищит Николас. – Просто признай, Лейквуд, что тебе плевать на чемпионат. Папочка даст денег, братик подотрет зад.

– Сбавь обороты, Бейкер, – жестко пресекаю его и встаю между двумя нахохлившимися воробьями, тем самым демонстрируя свое желание потушить конфликт, а не вступаться за честь Реми.

– Твой герой прибыл! – импульсивно взмахивает руками Ник. – Ты сам-то что можешь? Дуть и член дрочить? Или членом твоим тоже брат занимается?

– Я тебя убью, сука! – Рем дергается в сторону Бейкера, но я грубо отпихиваю его назад и полностью поворачиваюсь к зачинщику драмы. У пацана, вероятно, нервный срыв: бледное лицо, дикий взгляд и пульсирующие на щеках желваки.

– Остынь, Ник. Ты устал, иди домой, отдохни. У вас еще есть время до чемпионата.

– Херли ты с ним нежничаешь, Эван?! – шипит позади брат. – Ему призовые бабки нужны! Без меня он этот кубок не возьмет, вот и говнит.

Николаса перекашивает от ярости.

– Я твои бабки тебе в глотку запихаю, козел! Понял?! Вали на хер из команды, мне ни черта не надо!

– Да что ты, а кроссовки, смотрю, надел!

Ник бросается на Рема. Преграждаю ему путь, рассчитывая безобидно оттолкнуть, но получаю очень сильный удар в солнечное сплетение.

– Твою ж мать! – сгибаюсь пополам. Ощущение дивное: будто сплющило диафрагму и располосовало живот. Режет где-то в желудке, но я плюю на боль и выпрямляюсь, намереваясь больше не церемониться с двумя отмороженными.

От увиденной картины холодеет внутри.

Бейкер бьет, брат уворачивается и со всей силы толкает Николаса в грудь. Парень отлетает, спотыкается о какой-то крюк на полу. Из-за скорости не может удержать равновесие. Его заносит, тащит к краю, а лицо искажает животный ужас. Срываюсь к Нику, отшвырнув с дороги брата.

Бешеная пульсация крови в ушах, глухие удары подошвы по металлу – и всего два стука сердца до момента, когда моя рука ловит… пустоту.

Короткий свист и пронзительный хлопок резонансом врывается в уши. Три бесконечных секунды – и под недвижимым телом расползается лужа. Растет, принимая форму неровного круга. Ярко-красного. Режущего глаза.

Подрываюсь и мчу к лестнице. Скатываюсь вниз, до ошметков сдирая кожу на ладонях, и несусь к Николасу, на ходу набирая экстренный номер.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

– Парень упал с крыши трехэтажного дома. Адрес: 123 Maple Street.

– Каковы видимые травмы?

– Он без сознания, много крови.

– Прощупайте пульс.

Падаю на колени рядом с Ником и кладу дрожащую ладонь ему на шею, молясь всем богам ощутить хоть что-то. Скудные толчки еле-еле бьют в пальцы.

– Очень слабый.

– Ждите. И ни в коем случае не двигайте его.

Звонок обрывается. Осторожно накрываю руку Бейкера своей. Чуть сжимаю, боясь причинить боль, и искренне верю: если он почувствует, что не один, то до последнего будет биться за свою жизнь.

– Он мертв? – заикающийся голос брата провоцирует армагеддон в моей груди. Мне впервые хочется причинить ему боль. Схватить до синяков, встряхнуть, наорать. Наглухо заклеить рот, чтобы даже мысленно не смел представлять такой исход.

– Пульс есть, – слышу чужой ответ и, подняв голову, встречаюсь с напряженным взглядом Брейдена. – Что будем делать? – в трех простых словах, сказанных сдержанным тоном, намешано невообразимо много. От безграничного сожаления до страха из-за наступающих на горло последствий.

Друг рядом. Друг хочет помочь. А я не могу думать ни о чем, кроме крови, растекшейся несуществующей фигурой. Она жадно лижет ткань моих брюк, циркулирует в горле соленым металлом. Вяжет, неторопливо уничтожает надежду.

– Тебя здесь не было, Брей. Уезжай.

Его глаза расширяются.

– Какого…

– Сейчас копы съедутся. Я не хочу, чтобы ты давал показания.

– Ты в себе? Я скажу, что тебе нужно.

– Нет. Уезжай.

– Эван…

– Я сказал, уезжай! – рявкаю я.

Монтгомери хмурится. Сверлит меня взглядом, полным категорического несогласия, безмолвно посылая «Друзья так не поступают», и ни хрена не торопится. Плюю на его упрямство. Сосредотачиваю всё внимание на Нике, снова нахожу пульс и, как мантру, отсчитываю священные удары, до ужаса боясь не услышать следующий.

На периферии друг обнимает моего брата, что-то тихо говорит ему, и, наконец-то переступив через свои принципы, делает то, о чём я попросил. Быстрым шагом доходит до машины, садится за руль и рассекает фальшивую безмятежность вечернего города гудящим мотором и визгом шин.

Наступает тишина. Густая и отчаянная, в которой каждый новый выброс крови мне мерещится слабее предыдущего. Подавшись вперёд, немного усиливаю нажим, опасаясь окончательно потерять ритм. Другой рукой задеваю густую лужу. Вязкая смесь измазывает пальцы, забивается в трещинки. Раскрашивает линию жизни, о длине которой не раз говорила Ариэль.

Твою ж мать… Рио…

– Отец был прав, – бормотание Реми, словно радиопомехи, мешает моим методичным подсчётам, не дающим сойти с ума. – Когда говорил, что я закончу за решеткой. Лучше бы я уехал в интернат. Тогда Ник был бы жив.

– Ник жив.

– Пока, Эван. Пока жив, – в его интонацию просачиваются слезы. – Ты видишь, сколько крови? Её так много… Она вся вытекла. Почти вся. А что внутри? А если он останется инвалидом? Не сможет ходить? – брат приходит в ужас от собственных предположений, садится на землю и, запустив пальцы в волосы, рвёт пряди. – Что, если он никогда не встанет, не сможет прыгать? Что, если… Я убил человека… Я снова убил человека… Я – убийца!

Сжимаю челюсти до полного онемения.

«Думай, Эван, думай».

Но адреналин, бегущий по венам, всеобъемлющий страх за жизнь Ника и набирающая обороты истерика брата путают мысли.

– Меня посадят… Отец не поможет. Он не поможет! Он сам закроет за мной решетку! – Реймонд хаотично размазывает слезы и карябает ногтями лицо. Из его носа начинает течь кровь вперемешку с соплями. Запоздалая реакция на незамеченный мной удар. Все-таки Ник его потрепал. – Сколько… Сколько мне дадут?

От года до десяти, в зависимости от обстоятельств дела и характеристики обвиняемого. С последним у Рема особенно плохо. Десятки приводов. Если отец не вмешается, по моим примерным подсчетам, ему дадут от трех до пяти лет.

– Я не знаю.

Реми криво улыбается, мгновенно распознавая ложь. А где-то вдалеке визжит сирена скорой помощи.

– Дерьмовый из меня Санта, – шмыгает носом и, обхватив колени руками, начинает раскачиваться. Вперед-назад, вперед-назад. Жуткое зрелище. – И брат я тоже дерьмовый. Прости меня, Эван. За Ника. И за маму тоже прости. Я не хотел… Я не специально, – невменяемо бормочет. – Вдруг у нас больше не будет времени…

Рывком встаю, молниеносно сокращаю расстояние до скорчившегося Реми и, схватив его за плечи, вздергиваю на ноги.

– Глубокий вдох, Реймонд. Прямо сейчас! – командую я.

Из-за моего напора он теряется. Учащенно моргает и весь трясется. Эта уязвимость дробит мою искусственную уверенность, но я не выхожу из авторитарной роли, понимая, что всего один неуверенный шаг добьет его окончательно. Заставит сорваться.

Брат тяжело сглатывает и, прикрыв веки, подчиняется.

– Молодец. Еще раз.

Послушно повторяет и, нервно заламывая пальцы, смотрит куда угодно, только не мне в глаза. Избегает.

Не настаиваю, дожидаюсь сбалансированного дыхания и, стараясь не задеть его разбитые губы, аккуратно стираю пятна крови с его дрожащего подбородка. Обхватываю ладонями лицо Реми и, удерживая его более осмысленный взгляд, уверенно чеканю каждое слово:

– А теперь слушай меня внимательно. Копы будут брать у тебя показания, и вот что ты должен им рассказать.

***

Торможу у крыльца особняка и, игнорируя опешившие взгляды охранников, взлетаю по ступеням. Пересекаю гостиную, движусь по коридору, ведущему в правое крыло резиденции, и бесцеремонно толкаю дверь кабинета. При моем появлении отец и шериф Тейт Морган, вальяжно сидящий в кресле через стол от него, замолкают.

– Прошу прощения, – для приличия бросаю я. – Мне очень срочно нужно с тобой переговорить.

Жду, пока лишний объект свалит, и стараюсь не зацикливаться на тяжелой атмосфере, которую источает мой отец.

– Буду ждать твоего решения, Чарльз. – Коп поднимается, по-дружески жмет губернатору руку и, окинув меня странным взглядом, ретируется.

Стою в центре комнаты, словно на эшафоте. Нет толпы зевак, но есть ледяной взгляд Чарльза Лейквуда, который сейчас больше напоминает предмет интерьера, не способный к эмпатии. А ведь я пришел сюда именно за ней.

– Сначала приведи себя в порядок.

Откровенная брезгливость и наждачный тон скукоживают мою веру в его лучшие качества до размеров мушки.

– Выглядишь, как крестьянин, зарубивший свинью.

Вспыхиваю, но держу гнев в узде, не собираясь тратить время на ругань и тем более на абсурдное переодевание.

– Уверен, шериф тебе уже доложил. Николас Бейкер сорвался с крыши. Он – брат Ариэль. Ему требуется пересадка печени и триста тысяч долларов. Я не прошу безвозмездно. Я прошу в долг. Верну сразу же, как получу доступ к трасту.

– Сорвался, значит, – сквозь равнодушные черты отца просачивается тихая ярость. – Или ему помогли?

Я далеко не глуп, но сейчас ощущаю себя самым безмозглым созданием во вселенной, не способным сообразить, что легенда с упущением очевидных улик и банальной логики не прокатит перед людьми, варящимися в котле уголовного права не один десяток лет.

– Не понимаю, о чем ты…

Глухой удар кулаком по столу мгновенно сметает все мое притворное удивление.

– Ты меня за идиота держишь? – подавшись вперед, рычит отец. – На теле парня следы борьбы, разбит нос. Или ты хочешь сказать, что он упал лицом вниз, а затем перевернулся? Ты пробовал двигаться с разорванными органами и пробитой головой?

– Отец, хватит, я…

– Ты пробовал, я тебя спрашиваю?

Никогда не видел у него таких жутких глаз. Они прибивают меня к полу, сканируют. А главное – они все знают.

– Нет.

Отец пытает меня неизвестностью. Долго. Целую минуту, за которую уже можно было сделать пару необходимых звонков. Но нет. Даже после выматывающего молчания он не спешит помогать. Лезет в ящик стола за сигарой и, ловко срезав у неё кончик, поджигает. Силюсь вспомнить, когда он в последний раз курил. Кажется, после смерти матери.

Затяжка. Две. Три. Моё терпение заканчивается, а горький удушливый смрад разрастается, безжалостно захватывая всё пространство кабинета. Темно-синие тона, наглухо задернутые громоздкие портьеры и клубы дыма навевают мысли о кошмарном сне, который я был бы только рад покинуть.

– Реймонд считает, что ради своей политической карьеры я буду всю жизнь прикрывать его зад, – надменно заговаривает отец. – Он ошибается. Это неблагоприятно скажется на моей деятельности, но справедливость – невероятная редкость в наши дни. Люди примут её с восторгом.

Упираюсь ладонями в край стола и выштамповываю каждое слово:

– Он. Не имеет. К этому. Никакого. Отношения.

– Ты исчерпал свой лимит доверия, Эван.

– Ты с ума сошёл? – неверяще качаю головой. – Ты готов повесить на собственного сына убийство?!

– У него разбиты кулаки и губы. На одежде Николаса – его кровь. Реймонд виновен. И давно. Он забрал её у меня! – правда лезет наружу уродским червем, лишний раз подтверждая, что дело совсем не в нравственной порядочности. Дело – в мести. Он мстит моему брату за смерть нашей матери. – Ты считаешь, я его ненавижу? Ты даже не представляешь, как! Он вырос эгоистичным щенком, но я всё равно старался. Кто, по-твоему, из раза в раз давал ему шанс? Думаешь, ты? Ничто в этом городе не происходит без моего ведома. Ничто! – отец жестикулирует, трясёт перед моим лицом сигарой, забивая ноздри едкой гарью. – Реймонда отпускали по моему приказу. Всегда! А отдавал я его потому, что верил в твои сказки о поиске пути его исправления. Не хотел лишать тебя брата, за которого ты напрасно цеплялся. Но этого пути не существует, сын. Ты его придумал, – приходит к абсурдному вердикту и двигает ко мне чистый лист бумаги. Кладет поверх него ручку и более спокойным голосом продолжает: – Прямо сейчас ты расскажешь мне всю правду и зафиксируешь её в письменном виде с подписью. Взамен я помогу парню. Сделка, Эван.

Вонзаюсь ногтями в дерево стола. Давлю до рези в ногтевых пластинах, отказываясь внимать нацистскому ультиматуму. Он приказывает выбрать: сдать родного брата или дать погибнуть брату Ариэль. По своей природе жизнь важнее, но речь о Реми. Я не могу его бросить, никогда так не поступлю.

Пытаюсь высчитать возможный срок заключения. Отец помогать не станет, траст будет доступен только через три года. У меня нет денег, а значит, нет адвоката. Один из ногтей трескается, вздувается. Встряхиваю головой, ослабляя натиск. Что, если отец блефует и не оставит Реймонда гнить в тюрьме? А если всё же да? Чёрт… Пытаюсь отфильтровать всё лишнее, составить шкалу ценностей. Выходит сумбурно. Боюсь ошибиться. А безжалостное лицо напротив не даёт сосредоточиться.

Хочу рычать от бессилия. Хочу машину времени. Здесь и сейчас!

– Я слушаю, Эван. И советую хорошо подумать. Соврёшь – я подниму всех на уши, из-под земли достану свидетеля, вычислю расположение камер. Я доберусь до правды, – не выговорил, а словно кувалдой забил в мозг каждую букву. – Реймонд всё равно сядет, но будет ли жив парень – вопрос.

– Его столкнул я.

Отец замирает с сигарой у рта, не сводит с меня опешивших глаз, стремительно теряя свою величественную броню. В любой другой ситуации я посчитал бы это забавным. Но не сегодня. Сегодня моя нервная система качается на пределе, и любое его слово, как удар молотка в зале суда, способно выровнять или окончательно разорвать её в клочья.

– Ты лжёшь! – швырнув отраву в пепельницу, хозяин кабинета грозно поднимается из-за стола.

– Парни часто ссорились, и сегодня тоже случился конфликт. Ник напал на Рема, я его оттолкнул. Не рассчитал силу…

Отец ослабляет узел галстука и, обойдя стол, грубо хватает меня за ворот рубашки.

– Сейчас же скажи, что ты лжешь!

– Не лгу.

– Ты лжешь! Ты не мог!

– Почему нет? У меня тоже есть руки.

– Эван, – рычит он, до треска сжимая пальцами ткань, – нет никаких доказательств!

– Разве? Отпечатки пальцев на лестнице и на груди Ника, следы подошвы на крыше. Я дал ложные показания. Испугался.

– Заткнись! Не смей это говорить! – встряхивает так сильно, что я прикусываю язык.

Теперь кровь не только на одежде. Она во рту. Соленая, сладкая. Противная. Выполняю. Не хочу усугублять ситуацию и молча жду, пока отцу надоест рыскать по моему лицу с целью обнаружить невербальные знаки обмана, шутки, тайного заговора.

– Что же ты наделал, сын? – В его глазах мелькает первое принятие, и я цепляюсь за него, как утопающий.

– Пап, прости меня. Я очень виноват. Ты только помоги ему. Я прошу тебя. Я тебя умоляю! Я не смогу с этим жить!

Отец неожиданно притягивает меня к себе. Крепко обнимает. Он не делал этого лет пять, и тело противится, хочет сбросить с себя странные ощущения.

– Ты так на нее похож.

Откровенничает. Впервые со дня смерти матери он вспоминает о нашей с ней схожести. В горле зудит ком. Я тоже очень сильно по ней скучаю.

– Я помогу, Эван. Конечно, я помогу тебе.

Облегченно выдыхаю. Обнимаю отца в ответ и готовлю сотню, нет, миллион благодарностей.

– Показания все почистят, экспертизу тоже. Если в районе были камеры – все уничтожим.

Отшатываюсь. Заглядываю ему в глаза, чтобы убедиться – мне показалось. Мне совершенно точно показалось.

– Парень споткнулся и упал, – отец бесстрастно выносит смертный приговор. – Исходя из прогноза доктора, без донора у него нет шансов. Нет жертвы – нет доказательств.

– Ты спятил? – шокировано шепчу я. – Ты дашь человеку умереть?

– Ни одна душа не должна узнать о твоей причастности. Если кто-то пронюхает, общественность взбунтуется, раздует дело, будет требовать срока. Не дай бог, дойдет до верхов – я не позволю искалечить тебе жизнь! Я не могу потерять еще и тебя.

Отец мечтал избавиться от Рема, а теперь одержимо хочет спасти меня. Он сошел с ума?!

– Ник не будет свидетельствовать против нашей семьи! Я уверен! Я с ним поговорю! Только спаси его!

– Я не могу так рисковать. Мне жаль парня, но его жизнь нам невыгодна. Ты понимаешь?

Нет, я не понимаю. Невыгодно инвестировать в стартап «Умные носки». А человеческая жизнь по определению не может стоять рядом с этим словом.

Тяжело сглатываю и, глядя в непоколебимое лицо отца, будто прозреваю. Передо мной кто-то чужой. Незнакомый жестокий мужик, планирующий в угоду своей больной привязанности отнять последнюю надежду у невинного подростка. Невольно вспоминаю фильм, который мы смотрели с Ариэль два дня назад. Эта ненормальная любит ужасы, и всю киноленту мужчина с дочерью убегал от монстра. Рио размышляла, что было бы с нами, явись к нам это чудище, и пришла к выводу, что раз папа есть только у меня, то и выжил бы только я.

Я смеялся.

Сейчас, глядя в безжалостные глаза Чарльза Лейквуда, я мучительно больно тону в жестокой реальности. И больше не смеюсь.

Папы нет. Остался только монстр.

– У меня с Бейкером одна группа крови, – заявляю я.

Ник полчаса расписывал, какой он уникальный, благодаря своей группе крови – четвёртой отрицательной. А потом я столько же ржал, глядя на его физиономию, когда выяснилось, что я такой же «уникум».

– Мне восемнадцать, а значит, помешать мне стать его донором ты не сможешь. Открою сбор, продам машину, обращусь к друзьям. Я спасу его в любом случае! Только я потеряю время, а ты – мое уважение. Ты действительно хочешь этого, папа? – у меня язык заворачивается от этих слов, липнет к небу. Я боюсь услышать бесповоротное «нет», окончательно убедиться в беспощадности человека, которого, несмотря на все его весомые недостатки, я очень сильно люблю. – Я сделаю все, как ты скажешь. Не ослушаюсь, клянусь. Даже если решишь отправить Реми в интернат. Только помоги!

Отец зол. Катастрофически. Или арктически. По крайней мере, взгляд острый, как убийственный лед. Склоняет голову к плечу. Размышляет. Не торопится. Словно испытывает.

– Я не ошибся, сын. Из тебя выйдет превосходный политик, – и в своей раздражающей манере, оттененной милостивым снисхождением, вкрадчиво добавляет: – Хорошо, Эван, убедил. Я помогу.