Десять лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Ариэль

Сижу на узком кожаном диване и в упор смотрю на черное пятнышко, затерявшееся в правом нижнем углу стены. На свежем персиковом цвете оно смотрится аляповато грязно, неуместно. Ноздри разъедает запах антисептика и медикаментов, а пятка уже онемела из-за неустанного постукивания ногой по полу. Сжимаю пальцами дрожащие колени и судорожно комкаю подол платья – слишком праздничного для этого удручающего места.

После звонка из полицейского участка я ни на секунду не задумалась о своем внешнем виде, ринулась в чем была – наряде от Michael Costello, на который копила не один месяц. Копила ради восхищенной искры в карих глазах, которая уже не вспыхнет, потому что ни Эван, ни я не попадем на его школьный бал. Этот день должен был стать особенным для нас. И он стал. Ведь все, о чем я могу сейчас думать, это выживет ли мой брат.

Слез нет. Но есть глухая надежда и впахивающее без устали сердце. Белый халат, накинутый мне на плечи медсестрой, давит неподъемной ношей. Без него было бы лучше, но с правилами я не спорю. Молча слушаю нависшего надо мной копа, монотонно рассказывающего, как именно произошел несчастный случай.

“Бежал, споткнулся, упал”.

Бесполезный набор слов. К тому же глупый, несвойственный Николасу Бейкеру.

– А Лейквуды? – подняв голову, тихо уточняю я. – Они были с Ником.

Полицейский замолкает. У него отекшее лицо с рассыпанными звездами капилляров и светло-зеленые глаза. Неприятно водянистые. Мужчина первым отводит взгляд и дергано поправляет кобуру.

– Про них мне ничего неизвестно. Отложим разговор до полного выяснения обстоятельств. Мы с вами свяжемся.

Безучастно киваю и гипнотизирую взглядом металлические створки, за которыми сражается мой брат. Сколько прошло? Час, два? По мне – вечность. Время как синтетическая жвачка. Беспредельно растягивается, превращая каждую секунду ожидания в кошмар.

Не помню, какой по счету раз набираю номер Эвана. Размеренный голос девушки с просьбой оставить сообщение уже не злит, лишь сеет покорную обреченность.

Двойные двери операционной распахиваются, и я мгновенно вскакиваю на ноги. Доктор Коллин снимает маску и, вытерев пот со лба, устало сообщает:

– Выжил.

Воскресаю. Чуть ли не падаю в обморок от счастья и налетаю на него с объятиями. Врач пару секунд не двигается, позволяя мне молча выплеснуть свою безудержную благодарность, а затем аккуратно берет меня за плечи и усаживает обратно на скамью. Занимает место рядом и, пригвоздив меня безрадостным взглядом, начинает говорить. Долго, с сочувствием и внимательным участием. Совершенно ненужным, не решающим абсолютно ничего. С каждым его словом я отступаю, возвращаясь в прежнею темноту, в которой пребывала последние несколько часов. Впадаю в глубокую прострацию и даже не сразу замечаю, что осталась одна. Согнувшись пополам, утыкаюсь лбом в колени и загнанно дышу.

Как сказать родным? Особенно маме…

Паника обрастает шипами. Колет грудь, а вибрация в руке ощущается до странного некомфортно. Долгожданный звонок уже не кажется таким.

– Эван! Ник… он упал, ему… – сбиваюсь, не понимая с чего начать. – Ты же был там! Что случилось?! Мне ничего толком не говорят!

О тишину на линии порезаться можно.

– Рио, мне очень жаль, – голос Лейквуда ломкий, хриплый. – В покрытии крыши был выступ, Николас его не заметил, не успел сбавить скорость. Его занесло…

Прикрываю глаза, проклиная тот день, когда включила брату кино про ямакаси. Он весь фильм сидел с открытым ртом, а после понесся во двор. Не знаю, что он там делал, но вернулся с разбитым носом и заявил, что станет лучшим прыгуном Америки.

– Операция шла пять часов,– надтреснуто шепчу я, прислоняясь затылком к холодной стене. – У Ника сильные внутренние повреждения, обширное кровотечение и некроз тканей. Сейчас он стабилен, но врач сказал, что экстренно необходима пересадка печени. Нужен донор и триста тысяч долларов. Триста тысяч, Эван! – бестолково тру сухие щеки. – Доктор Коллин дает ему неделю… У нас нет таких денег, нет донора и… страховка не покроет даже десятую часть суммы. Я просто не знаю, что делать. Как я скажу маме? У нее же сердце… Черт! Я схожу с ума! Где ты был, твою мать?!

– Тише, малыш, тише, мы обязательно справимся, – Лейквуд пытается успокоить, но интонация неуверенная, прерывистая. – Меня держали в участке, потому что не могли дозвониться отцу. Он летел из Атланты. Ты в больнице?

– Да.

– Я поеду домой, поговорю с ним, попрошу помощи.

Выпрямляюсь и, неверяще стиснув пальцами трубку, впервые жалею, что даже не попыталась наладить отношения с его семьей.

– Думаешь, он согласится? Он меня ненавидит.

– Это не так.

Это так. Лейквуд смягчает, но сейчас это неважно. Я готова простить губернатору все его грехи, если он спасет Николаса.

– Эван, – скатываюсь в разнузданный шелест, испытывая непомерное чувство признательности. – Спасибо.

Обычно разговорчивый Лейквуд сегодня очень сильно затягивает паузы, обостряя разрозненные мысли и заставляя выдумывать много неправильного.

– Я люблю тебя, Рио.

Смаргиваю первую слезу и впитываю признание, которое даже не надеялась услышать. А, услышав, поняла, что надеялась весь этот год.

– Я буду ждать тебя, Эван.

Три дня спустя.

“Все получится!” – твержу себе, обжигая щеки горячим паром.

Натягиваю выше медицинскую маску и беспокойно топчусь на небольшом отрезке грязно-серой плитки, коротко поглядывая на медсестер, щебечущих между собой в конце коридора. С трудом дожидаюсь, пока лишние свидетели скроются за поворотом, и, проникнув внутрь палаты, осторожно подступаю к койке.

Лицо брата бледное, слегка посиневшее, а дыхательная трубка в его горле вызывает болезненный спазм в моем. Накрываю руку Николаса своей и тут же сжимаю, чтобы согреть и растопить ощутимый лед на его коже. Будто мертвецкий. Выкидываю из головы гадкое сравнение и бросаю пристальный взгляд на часы. Час. Из-за возникшей проблемы с переводом денег операцию задерживают уже на целый час. Вытряхнув из доктора обещание, что подобное не в первый раз и пересадка в любом случае состоится, я немного успокоилась, но усидеть на месте не смогла.

– К тебе не пускали, и как видишь, пришлось нарушить закон, – киваю на свою униформу, украденную из ординаторской. – Я пришла с напутствием для любимого братишки. Все пройдет отлично, Ники! Ты очень сильный! А у идеального Лейквуда идеальная печень. Я уверена! – усмехаюсь, но выходит нервно. Истерично. – Эван согласился стать твоим донором, представляешь? Ты больше не сможешь угрожать ему ножом. Уже представляю твое выражение лица, когда ты обо всем узнаешь. Надо будет захватить фотоаппарат. Врач сказал, что пересадка займет минимум шесть часов. Твоя задача открыть глаза и улыбнуться мне. – А моя – не сойти с ума. – Мама с Ливи тоже здесь. Кнопка просилась со мной, но с ней мы бы не остались незамеченными, – в глазах становится влажно. Поджимаю губы и мягко целую брата в лоб. – Удачи, Ники. Когда ты проснешься, я буду рядом.

Звук приближающихся шагов и голосов отрезвляет. Бегло оглядываю комнату в поисках укрытия и, не обнаружив ничего полезного, глупо лезу под кровать.

Дверь открывается, впуская внутрь две пары ног. Одна в кроссовках, вторая – в черных ботинках с надетыми поверх голубыми бахилами.

– Как состояние парня? – тон первого мужчины грубый, с оттенком плохо скрытого раздражения.

– Ухудшается, – утомленно вздыхает второй, и я мгновенно идентифицирую в нем доктора Коллина.

– Прекрасно. Улучшения нам ни к чему.

Трижды разбираю по слогам его фразу, выискивая суть какого слова я могла неверно истолковать.

– Я давал клятву, Тейт. Как только деньги поступят, я проведу операцию. Эван Лейквуд уже подписал согласие.

Так вот, кто второй. Тейт Морган – шериф полиции…

– О любых изменениях напрямую докладывай мне. И убери из заключения свидетельства борьбы.

Бесшумно сжимаю пальцами металлическую перекладину. Что происходит?

– Ты вообще понимаешь, о чем меня просишь?

– Эван Лейквуд заметает следы, изображая альтруиста, – коп издает недобрый смешок. – Он столкнул пацана вроде как случайно, но губернатор весьма неслучайно перегрызет нам глотки за один косой взгляд в сторону его драгоценного сыночка.

Что?! Нет. Не может быть…

– Ты осознаешь, какая шумиха поднимется, если парень очнется и даст показания? Осознаешь, – удовлетворенно тянет шериф. – Операции не будет. Лейквуд под нож не ляжет, у Бейкеров нет ни денег, ни донора. Сестра не подходит по группе крови, у матери больное сердце, а очередь на органы космическая. Все складывается идеально. Судя по виду, пацан не встретит рассвет.

Затыкаю рот рукой, сдерживая животный крик.

– Улики подчистили. Отпечатки Эвана убрали. Осталась твоя гребаная бумажка, которую я советую благоразумно сжечь, если ты не мечтаешь влачить жалкое существование где-нибудь в Детройте или Сент-Луисе.

Я не слышу ни единого звука. Даже дыхания. Тишина нечеловеческая, а вера, которая еще пять минут назад разжигала надежду, стремительно угасает.

– Я все сделаю.

Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

– Они говорили о Нике, как о куске мяса! – желчно выплевываю я, глядя в стеклянные глаза Эвана. – Мясо, которое без сожалений можно выкинуть на помойку, чтобы не отравляло своей гнилью воздух господ. Нам лили в уши о задержке перевода, пока вы, бессердечные ублюдки, ждали смерти Ника! Вы просто ждали! – беснуюсь я и резко выпускаю из легких воздух, пытаясь остыть и не вцепиться Лейквуду в кадык. – Те три дня, которые я доверчиво ждала пересадки, я могла искать деньги и орган! Я бы весь мир перевернула, но я помогла бы своему брату! Я обещала Нику быть рядом, я обещала ждать, я обещала сделать все, что в моих силах! А ты украл все мои обещания! Ты забрал у меня единственную возможность! Единственный шанс на спасение! За день до операции я лежала с тобой на кровати и смотрела гребаные “Скрижали судьбы”, а в это время Николас умирал. Он умирал, твою мать! И ты это знал!

– Рио…

– Закрой свой рот! – сорвавшись на крик, подлетаю к Лейквуду и хватаю его за грудки. – Закрой свой гребаный рот! И никогда! Никогда не называй меня так! Ты потерял это право, когда предал меня! Вы с Ремом прикрыли свои задницы и жили свою счастливую жизнь! А что стало с моей?! – влепляю ему пощечину. Одну. Вторую. – Моя мама умерла! Ты слышишь, Лейквуд?! Она умерла! – надрываюсь я, продолжая хлестать его по лицу, корпусу. Ладонями, кулаками, чем придется. Дергаю его за футболку и снова бью. – Через два дня после похорон, в ту ночь, когда мы избили тебя, я приехала домой и нашла ее мертвой в комнате. Она не смогла дотянуться до телефона! Ты слышишь?! – ору в его бесстрастную физиономию и со всей дури луплю ладонью ему по груди.

Эван не уклоняется, и эта открытая покорность лишь сильнее распаляет мой гнев.

– Знаешь, чего я хотела в ту самую секунду?! Лечь рядом и сдохнуть! Я мечтала сдохнуть! Но я не могла оставить Лив. А потом и ее у меня забрали! Пришли социальные службы и забрали, передав “привет” от Розали Лейквуд. Эта чертова сука навредила моей сестре! Я умоляла отца вернуть ее! Он отказал! Слышишь?! Этот кусок дерьма отказался от родной дочери! А его жена назвала меня попрошайкой и обещала вызвать копов, если я не уберусь из их дома.

У меня иссякают силы, удары слабеют, больше напоминая тычки. Ладошки горят. Кажется, я рыдаю, или мне только кажется. Все заблюрено, на губах – солено и мокро.

– Я обивала пороги детского дома, – хриплю я, бороздя ногтями по его футболке. – Дежурила под окнами, ломилась в службу защиты детей, даже пыталась выкрасть сестру. Меня закрыли в изоляторе. Две недели я сидела в той камере и рыдала от безысходности, пока ты счастливо обустраивался в Нью-Йорке.

У Эвана взгляд неподъемный, а черты острые, словно вылепленные на заказ. Ничего общего с веселым парнем из прошлого. Он тянет ко мне руку, но я уворачиваюсь, будто от хвори, и отхожу на безопасное расстояние. Мне бы затянуться никотином, но я еще не все сказала, не все выплеснула. Лейквуд должен понять, как мне было плохо все эти годы.

– «Справедливость восторжествует» – было не первым, о чем я подумала, услышав от Зена твое имя. Эта мысль пришла позже, – вздернув подбородок, с наслажденьем слежу за расцветающими на лице Эвана алыми кляксами. – У таких людей, как мой муж, бизнес всегда в приоритете. Устойчивой позиции в Америке не добиться войной, а потому сторонника в нем я и не искала. Действовать открыто я не могла, но я могла ударить твою гнилую семейку. Какие же они мерзкие, – кривлюсь в отвращении, вспоминая фотографии. – Я не смогла просмотреть каждую – меня тошнило. Но, судя по ажиотажу вокруг этой новости, смогли другие. Проследить, снять и слить в черный интернет – вопрос цены. Падать больно, а волна людской ненависти непреодолима. И я очень надеюсь, что твои родственнички никогда не вылезут из-под ее обломков.

Мой голос больше не мой. И вообще я словно не я. Нелюдимая, злая, жестокая.

– Деньги дают возможности. Верно, Эван? Ты можешь гордиться мной. Я усвоила твой урок на высший балл.

Момент кульминации в разгаре, враг наказан, а ликование запаздывает. Внутреннее ощущение странное. Будто ложное. Как бутафорный нож, который вонзают в злодея перед антрактом. Он умирает на сцене. Но не в жизни.

Так и с нашими чувствами. Они смертельно изрешечены лезвием – реальным, мастерски заточенным. Но погибать отказываются. Дают ростки снова и снова. Вьются, прорезаются и ранят, когда смотрю на Лейквуда. Такого своего. С медовыми глазами и родным изломом бровей.

Золотой мальчик, посмевший влюбить в себя, а затем растоптать своей ложью. Эван совершил ошибку – и теперь расплачивается, страдая от моей извращенной фантазии.

– Вина – это сложно, – голос у Эвана спокойный, наводящий абстрактности. А лицо – гипсовая маска. Без единого скола чувств. – Когда ты испытываешь ее перед человеком, которого любишь и который любит тебя, она мотивирует бороться, драться до последнего. А когда нет взаимности, вина постепенно убывает. Нет, она не исчезает до конца. Она остается, изредка всплывая, – Лейквуд ведет плечом, словно прямо сейчас его что-то колет в лопатку. – Так вот, на пустырь я ехал драться, Ариэль. А после… я не подозревал, что было за что драться после. Я оставил свою семью и Хартфорд позади и никогда туда не возвращался. Я ничего не знал о твоей жизни. Я не знал о Норе. Мне безумно жаль…

– Не смей, Лейквуд! – нижняя губа предательски дрожит, ногти порывисто вонзаются в ладонь.

– Это правда. Ник умер из-за меня.

Тишина звенит контрастно. Громче ссоры. А долгожданное признание не притупляет боль, наоборот, закручивается жутким водоворотом отчаяния.

– Но я не толкал его.

– Хватит врать! – молниеносно завожусь, не веря, что после моего рассказа у него хватает наглости сочинять. – Я все слышала собственными ушами!

– У меня есть видео.

Теряюсь. Жду, когда Лейквуд лопнет хлопушку с конфетти или сделает любое другое несуразное действие, доказывающее, что это не больше, чем черная шутка, неудачный юмор. Но нет, Эван достает мобильный, что-то набирает на дисплее и спокойно протягивает мне.

Смотрю на гаджет, как на ядовитого паука.

Я не боюсь. Я просто… Просто что?

Ситуация отдает не то комедией, не то трагедией. Ощущение надвигающейся катастрофы возрастает, шумит в ушах ледяным вихрем, пока я прикладываю титанические усилия для того, чтобы подойти, забрать телефон и, всего на две секунды неуверенно зависнув пальцем над экраном, нажать треугольную стрелку.