Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

Грязь. Она комьями засыпается мне в рот, распирает пищевод и давит на трахею. Не дает дышать. Хватаюсь за горло, царапаю ногтями шею и, утопая пятками в слякоти, дергаю тазом вверх. Стараюсь перевернуться, но не выходит. Тело непослушное, желейное, словно из него выдрали все кости.

“Саймон, стой!”

Боль кипятком пузырится от виска к центру лба. Слепит глаза. Слипшиеся ресницы колят кончиками веко, хаотично разбрасывая по картинке черные пятна. Эти пятна мутируют в тени, взмывают вверх и, группируясь, сливаются в равнину черного громыхающего неба. Тяну к нему руку, и оно будто слышит. Затихает. А потом обрушивается ливнем. Ударным. Ледяным. Застилающим обзор и источающим смрад соленого металла.

“Не попадешь в рай”, – голос Рио далекий, убегающий.

Голос убегает, а холод наползает, парализует тело. Наверное, так подкрадывается смерть.

– Эван…

Вода прибывает, заполняет легкие, выливается через край. Вкус крови исчезает. Кашель рефлекторно рвется наружу.

– Эван, твою мать! Проснись!

Подрываюсь, распахиваю глаза и тут же смыкаю из-за света, больно пронзившего зрачки. Быстро-быстро моргаю, разгоняя цветные круги, и, скользя по шелку руками, пытаюсь скинуть с кожи налипшие куски земли.

Сквозь яркие точки постепенно проступают очертания. Зрение фокусируется, приобретает четкость, а следом с трудом доползает осознание. Грязи нет. Как и ливня. Вместо них – кровать. С мягким и почему-то влажным одеялом, которое я агрессивно сжимаю трясущимися пальцами.

Кошмар. Всего лишь кошмар, вернувшийся из-за пережитых накануне воспоминаний. Он был настолько детализированным и реалистичным, что даже сейчас, ворочая тяжелым языком во рту, я ощущаю сухость с привкусом глины.

Давно мне не снилось наше пламенное свидание с Рио на пустыре. А ведь тогда я видел ее в последний раз.

– Доброе утро, солнышко!

Прищурив один глаз, фиксируюсь на Брее, стоящем надо мной со стаканом в руке. Стакан пустой, а я – мокрый. Логика очевидна.

– Ты охренел?! – мой голос сиплый, словно прокуренный столетиями. – Я думал, я подыхаю!

Монтгомери удовлетворенно хмыкает.

– На такие сильные впечатления я не рассчитывал. Максимум – обоссался.

Обессиленно валюсь на подушку. Тоже противно мокрую.

– Напомни мне забрать у тебя ключи.

– И я рад видеть тебя, принцесса. – Брей уворачивается от моего тычка и кивает на прикроватную тумбу. – Выпей и приходи на кухню.

Хочу огрызнуться, но летающий по спальне странный запах сбивает с мысли.

– Ты что-то спалил?

Друг фыркает и покидает комнату, нагло оставив мой вопрос без комментариев.

Уничтожаю антипохмельный набор и, накинув махровый халат, тру ладони друг о друга. Мне все еще зябко. Хотя в комнате неимоверно душно.

На удивление, голова не болит. Возможно, дело в стрессе или других психосоматических факторах, но развалиной я себя ощущаю на шестьдесят процентов из ста. Ковыляю на кухню, из которой доносится бесподобный аромат сгоревшего теста, и, сев на стул, сканирую взглядом Монтгомери, яро отскребающего от сковородки неизвестного рода массу.

– Ты решил меня отравить?

Промучавшись еще с полминуты, он швыряет посуду в мойку и, выключив плиту, поворачивается ко мне.

– Это были панкейки.

– Я так и понял. – Беру графин с апельсиновым соком и наливаю себе полный стакан. – За порыв склоняю голову. Что ты здесь делаешь?

Друг упирается бедрами в столешницу и изучающе скрещивает руки на груди.

– Спасаю мышь.

– Какую мышь? – морщусь из-за кислого вкуса и недоуменно выгибаю бровь.

– Ухитрившуюся налакаться и поставить раком все змеиное гнездо.

Однако, запрос по существу. Моя вчерашняя активность не прошла бесследно.

– Насколько все плохо?

– Ты охренеешь. Весь интернет пестрит этим дерьмом. – Брей кладет передо мной телефон.

Пока я разглядываю снимки, на которых Реймонд в номере неизвестного отеля имеет во всех позах Розали, внутри черепной коробки что-то оживает и шевелится.

Материал – не провокация. Это спланированная акция, направленная на уничтожение репутации моего отца и брата. Будь я их пиар-агентом, я бы запустил опровержительный ролик со сфабрикованными уликами в пользу фотошопа. Но даже с талантливым мной нас могло ждать фиаско, потому что одно дело оправдывать бизнесменов, и совсем другое – политических деятелей и служителей закона. Имена последних должны быть чище артезианской воды, добытой в Альпах. А секс пасынка с мачехой никоим образом не вписывается в это наистрожайшее правило.

– Меня сейчас вырвет.

– Хакерская атака, – поясняет Монтгомери. – Стоит на одних сайтах удалить, на других тут же всплывает. Америка взволнована. Рейтинги твоего отца катастрофические. Скорее всего, уйдет в отставку.

– Есть упоминания про меня?

– Сводки молчат.

– Тогда ты откуда знаешь про мой дебют?

– Реми.

Видимо, что-то обвинительное отражается на моем лице, потому что друг мгновенно занимает оборонительную позицию.

– Мы общаемся, ясно? – бескомпромиссно отрезает он. – И ты не в том положении, чтобы предъявлять. Мелкий позвонил, сказал SOS. Крайний.

У меня чуть глаза из орбит не вываливаются. Мелкий? Мелкий, блядь?! Друг когда его лично видел в последний раз? Рем похож на психованного маньяка.

– А тебя не смущает, в кого этот “мелкий” свой член пристраивает?

– Ты сам виноват.

Блеск.

Сцеживаю из стакана остатки сока и, со стуком опустив его на стол, подытоживаю.

– И ты прилетел…

– Прилетел тебя, мудака, в пижамку с морковками переодеть, соску в рот засунуть и колыбельную спеть. Объяснишься?

– М-м-м…

– Я опишу серьезность ситуации, – Брей начинает расхаживать из стороны в сторону, дирижируя руками. – Сегодня у меня был запланирован ужин с дядей Джеки и генеральным прокурором, на должность заместителя которого, как ты помнишь, я мечу уже два года. Ужин отменен, я – в гребаной Америке и очень хочу знать из-за чего я рискую своей карьерой.

– У меня ВИЧ.

– Эван, я серьезно! – затормозив, Монтгомери прожигает меня злым взглядом.

– Я тоже. У меня ВИЧ.

А еще, видать, стадия полного принятия. Мой тон слишком безмятежен для столь неоднозначной ситуации.

Брей лупит на меня огромными глазами и так долго не дышит, что я начинаю волноваться за насыщенность его легких кислородом.

– Так, ладно, повод стоит внимания, – Монтгомери импульсивно лохматит свою швейцарски прокурорскую укладку и вызывающе упирается ладонями в стол. – Как это произошло?

– Не предохранялся.

На лице Брейдена отображается целая палитра оскорблений в мою честь.

– И что теперь? Побежишь на мост ухудшать статистику?

Заинтересованно подпираю кулаком щеку.

– Это ты сейчас надеешься или опасаешься?

– Сам тебя скину за тупые шутки, – ворчит друг и резко переключается. – Будешь сэндвич? Я купил тебе чеддер.

– Да.

Монтгомери достает из холодильника необходимые продукты, ровно нарезает хрустящий багет и, размазывая по белой мякоти горчицу, невозмутимо уточняет:

– Ты начал антиретровирусную терапию?

– Пока нет.

Прекратив оперировать ножом, Брейден поднимает на меня вопросительный взгляд.

– Позволь узнать, почему, мой юный друг постельных утех.

– Предавался самобичеванию. У меня есть контакт хорошего вирусолога, сегодня же ему позвоню.

– Не медли, – командует Монтгомери. – К ремиссии она не приводит, но позволит жить спокойной жизнью.

– Откуда познания?

– У меня коллега инфицированный. Он себе какие-то стволовые клетки пересадил и почти здоров. Узнаю подробности. – Первый сооруженный сэндвич Брей отдает мне.

Пока не буду забирать у него ключи.

– Меня напрягает твоя реакция.

– Какая?

– Невозмутимая.

– Если ты не хочешь обменяться кровью или добраться до моей задницы без презика, я и дальше буду невозмутим.

– Ты не в моем вкусе.

– Самый страшный обман – самообман.

– Достойная мысль. Закрепи и повторяй. Постой, получается, в презике ты не против?

Брей ухмыляется и швыряет в меня лист салата.

– Ты такой мерзкий, Лейквуд. Что за история с отъездом?

Рем и это рассказал? Трепло.

– Хочу уехать куда-нибудь далеко, – жуя сэндвич, раздумываю над локациями. – Фиджи или Мадагаскар.

– П-ф-ф. – Закончив с готовкой, Брей садится напротив и принимается за завтрак. – Тебе Мадагаскар больше подойдет. Среди обезьян, как среди своих.

– Ты растерял весь юмор. Мне за тебя стыдно.

– А мне стыдно за твою трусость. С хера ты решил покинуть Нью-Йорк? Тут твое место. Ты всегда об этом говорил.

Еще секунду назад аппетитный сэндвич теперь кажется пресным. Откладываю его в сторону и честно признаюсь:

– Вся моя жизнь повязана на корпорации Миллера. Как только Алекс узнает про ВИЧ, он, если и не перекроет мне кислород, то точно уволит.

Хотя после вчерашней выходки все-таки перекроет.

– И?

– В смысле “и”? – раздражаюсь, что друг не понимает очевидного. – С Миллером не стоит ссориться. С каждым годом он становится все влиятельнее, а после благотворительной кампании протезов в Африке он и вовсе стал любимчиком народа. Осталось только икону с его лицом у входа в церковь повесить и молиться, – устало заканчиваю я, только сейчас осознав полный масштаб своего провала. – Одно его слово, и я вылечу не просто из пиар-сферы, а из страны.

– ВИЧ не мешает строить карьеру, если придерживаться плана лечения, – осторожно подмечает Брейден.

– Ты не знаешь Алекса. Он параноик. Да и дело не только в работе, я не смогу общаться с Вив.

И с Сиеной. Малышка быстро меня забудет, а я вот уже привязался.

– Эван, послушай меня. Я примерно представляю, что ты сейчас испытываешь. Тебе кажется, что ты заразный, что люди, узнав о болезни, откажутся от дружбы с тобой и банального общения. Будут избегать, бояться. И тебе проще исчезнуть самому, чем страдать из-за их реакции.

Брей так метко бьет в цель, что у меня пальцы на ногах поджимаются.

– Но дело в том, что настоящие друзья останутся рядом, несмотря ни на что. И их намного больше, чем ты предполагаешь. Думаешь, того же Харрисона испугает чертов ВИЧ? Бред. А у Вивиан свои мозги есть, или Алекс охотно делится своими? Предполагаю, что все-таки есть, но если нет, то к черту ее! У тебя все равно на рыжий аллергия.

Испытываю подозрительный приступ то ли радости, то ли благодарности.

– Что касается корпорации, приди и скажи Миллеру правду. Уволит? Окей. Сам же и пожалеет. Я знаю, сейчас ты скажешь, что незаменимых нет, – Монтгомери машет рукой, не давая себя перебить. – А ты вот, сука, незаменим. Уникальный экземпляр, на который сразу же накинутся конкуренты. Не тупи, друг. ВИЧ – не приговор. Ты никогда не опускал руки. Даже в школе, когда приперло и справедливо было бы превратиться в раскумаренное эмо с уродской челкой, ты к психотерапевту пошел! Упорно работал над собой. Я бы так не смог. Я бы дрочил и плакал. Так какого хрена ты даешь заднюю сейчас? Уеду к обезьянам, Миллер то, Миллер се, – состроив противную гримасу, Брейден бездарно изображает меня. – Да он без тебя хоть неделю проживет? Его с рыжулей уже давно смешала бы с дерьмом желтая пресса, инцестники хреновы. Про взрывы год назад вообще молчу. Ты там лентой Мебиуса11[1] извернулся, чтобы закрыть вопрос. А рекламная кампания в Африке – ты забыл, кто ее устроил и провел? Не ты ли? Миллер на час прилетел фейсом сверкнуть!

– Разруливать экстренные ситуации, угрожающие репутации корпорации, – моя прямая обязанность. Алекс платит мне за это бешеные бабки.

– Но это не отменяет уважения! – свирепо отстаивает свою позицию Монтгомери. – Эван, ты не въезжаешь! Чтобы тебя нанимали такие люди, как Миллер, нужно обладать определенными качествами, связями и целями. Он в тебе таланты не открывал, ты ему ничем не обязан и в любой момент можешь смело помахать ему ручкой.

– Ты взмок.

– Обычно такое я слышу в постели.

Поставив локти на стол, зарываюсь пальцами в волосы. Флегматично массирую виски, снимая спазмы, которые, по полной оторвавшись на голове, теперь иррадиируют где-то в районе копчика. А вопрос закономерен: ради чего или кого я собираюсь выкинуть несколько лет непосильного труда в помойку? Ради уверенности в том, что при виде меня люди не будут разлетаться, как стайка голубей? Так пусть разлетаются. У меня всегда найдется в запасе пара кусочков хлеба. Для особо смелых. Или голодных.

Монтгомери отходит к столику и копается в стопке сложенных на нем журналов. Выбирает один и сует мне его прямо под нос. Прошлогодний выпуск New York Times с моей рожей на обложке и претенциозным заголовком: “Эван Мур: Торговец Секретами – Раскрывая Искусство Влияния и Успеха!” Пафосно и тщеславно. Помню, на радостях купил два.

– Тут пишут, что ты влиятельный и успешный, – Брей яро тычет пальцем в нескромную надпись. – Врут?

– Н-у-у-у…

– Мы победили твою манию ходить в обувной со своей ложкой. Значит, и ВИЧ победим.

Господи, когда он об этом забудет? Это было всего-то два раза. Может, три. Максимум – пять!

– Я и не знал, что ты такой лайф-коуч.

Монтгомери закатывает глаза и принимается за сэндвич с видом “я сделал все, что мог, теперь твой ход”. Игнорируя его чересчур громкое чавканье, возвращаюсь к обложке, терроризирую ее взглядом так, будто счастливый я из прошлого оживет и подскажет, что делать дальше. Но дело в том, что нет никакого другого меня. Есть только один Эван Мур. Действительно обладающий некими возможностями, которые он никогда не гнушался использовать.

Беру телефон и набираю номер главного редактора New York Times.

– Эв-а-а-н, – Стен возбужденно тянет мое имя. – Доброго утра или дня. Выспался?

Расслабленно откидываюсь на спинку стула.

– Держишь руку на пульсе? Чего ждешь?

– Предложений, конечно, – усмехается тот. – Из правительства уже поступил звонок. К моему огромному сожалению, твоя фееричная речь останется приватной. Извини, друг, в ней слишком много правды, – ублюдок коротко хохочет и взбудоражено продолжает: – Но родство с семейкой извращенцев, злоупотребление алкоголем, а, возможно, и запрещенными веществами – иначе с чего бы любимчику публики устраивать дебош – звучит интересно. Согласен?

– Переходи к сути, Стенли. Я не девка, чтобы мне отлизывать.

– Предлагаешь сразу нагнуть?

– Предлагаю попробовать.

– Хочу всю инфу про технологию, которую вы так тщательно охраняете, – заявляет он. – Естественно, то, что не знают другие. Сенсационный материал.

Поглаживаю выпуклые буквы “торговец секретами” и улыбаюсь. Каким бы уродом ни был Стенли, к себе в команду он берет только спецов, которые очень редко ошибаются в формулировках.

– Как тебе такой заголовок, Стенли? "Тайны редакции: Как Нью-Йорк Таймс вдохновляется женским бельем".

Пауза.

– Или: "Женское белье и чулки, как источник вдохновения: Взгляд главного редактора Нью-Йорк Таймс”.

– Эван…. – голос мудака срывается на полувизг, полухрип. – От кого? Как? Черт… Скажи честно, что у тебя есть?

Шутки закончились. Он меня бесит.

– Мы всегда понимали друг друга, Стенли. Пусть так и останется. Удали весь вчерашний материал. Я буду великодушен и не попрошу выпустить лестную статью в мою честь. По технологии и слиянию дам ровно ту информацию, которую посчитаю нужным. Просочится лишнее про меня, моего брата, корпорацию или наших новых арабских друзей – я не остановлюсь и пойду дальше: поведаю всем, что помимо чулков, ты любишь натягивать еще и внучку конгрессмена Нельсона. Ей восемнадцать хоть есть?

– Я… – Стен откашливается, скрипит ножками кресла или чем-то другим. Волнуется. – Я тебя понял.

– Чудно, Стенли. Надеюсь, ты кончил. Хорошего дня.

Подскакиваю на ноги, ощущая невероятный прилив бодрости. Именно такой разминки, размазывающей компроматом одного из самых влиятельных людей в сфере массовых коммуникаций, мне и не хватало.

– Ты в курсе, что только что шантажировал человека на глазах у прокурора? – Брей с веселым скепсисом разглядывает мое одухотворенное лицо.

– Арестуешь меня? В спальне есть наручники.

– Фу, ты испортил мне аппетит, – друг изображает рвотный позыв и, отодвинув от себя тарелку с недоеденным сэндвичем, зевая, потягивается. – Сварю кофе. У меня вылет ночью. Чем займемся?

Кидаю взгляд на часы. До точки невозврата осталось меньше шестидесяти минут. Чудовищно мало.

– У меня сейчас встреча. Но потом я выполню любой твой каприз. И, Брей, – окликаю и жду, пока друг оторвется от коробки с молоком и сосредоточит все внимание на мне. – Спасибо, что приехал.

Монтгомери посредственно ведет плечом, типа пустяк. Но это нихрена не пустяк.

– Что за встреча? – интересуется он, поочередно выдвигая ящики в поисках ложки.

Ох, сейчас рванет.

– С Ариэль.

Брейден замирает, недоуменно хлопает глазами, а затем с такой силой сжимает ручку турки, будто он в шаге от того, чтобы запустить ее мне в голову.

– Я думал, Рем надо мной шутит, – злобно цедит друг. – Серьезно? Ты опять связался с этой сукой?!

– Выбирай выражения! И, кстати, мы обязательно обсудим, какого черта ты общаешься с моим братом за моей спиной!

– Ты ее трахаешь?!

– Отвали.

– Ее надо электричеством пытать, а не трахать! Она меня со своими головорезами чуть священных яиц не лишила!

– Не преувеличивай их божественность, – вяло отмахиваюсь я.

Инцидент исчерпан, и те головорезы уже давно отбыли свой срок.

– Закажи пиццу и апельсиновый сок. И побольше. Сушняк давит, – накидываю список заданий и иду в спальню, на ходу набирая номер Миллера. Нужно как можно скорее объяснить ему ситуацию, чтобы предотвратить слухи.

Слушая гудки, игнорирую летящие в спину маты и диагнозы о моем скудоумии, а “она тебя приворожила” заставляет искренне и широко улыбнуться. Глупость какая.

Рио не нужен приворот, чтобы украсть чье-то сердце.