Десять лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Эван

Мелкие капли дождя падают на лобовое стекло, разнося по салону тихий хаотичный стук. Включаю дворники на минимальную скорость и пристально вглядываюсь в чернеющий горизонт. Пустынная трасса, придавленная грузными тучами, растягивается в удручающее полотно. Радио барахлит, надрывно гудя фоном, а мили молниеносно съедаются колесами, пока я движусь по проложенному интернетом маршруту к геолокации, присланной Ариэль.

Репетирую речь. Проговариваю про себя слова, перестраиваю их порядок, надеясь смягчить смысл. Но как бы я ни старался, суть не меняется. Страх возрастает, а скорость несогласно падает, оттягивая время, которого нет. Как и сил молчать.

Мы с Рио вместе уже целый год, и этот год стал одним из самых счастливых в моей жизни. За это время было всего через край: чувств, эмоций, разговоров, секса и планов. Нас ждал Нью-Йорк с его безграничными возможностями. Нам оставалось лишь дождаться моего выпускного, подбросить на прощание конфедератку и напиться на школьном балу.

Мы не сделали ничего из этого… А дата моего выпускного навсегда останется чёрным днём в календаре…

Спустя двадцать минут замечаю старенький седан. Автомобиль стоит у единственного куста, чудом выросшим на этом бесплодном пустыре, и, рассеивая черноту тусклым светом фар, выглядит одиноко-мрачным.

Первую минуту, пока я безуспешно пытаюсь разглядеть пассажиров, не происходит абсолютно ничего. А затем передняя дверь машины открывается, и наружу выбирается Рио. Не торможу. Дернув ручку, покидаю салон и иду ей навстречу. Капли назойливо плюхают по макушке, жижа омерзительно чавкает под подошвой джорданов, затекая внутрь. Атмосфера – супер, и мне не терпится сгрести Ариэль, усадить в тачку и увезти домой. Напоить ее чаем или чем покрепче и выговориться. Облегчить ношу. Между нами больше не должно быть тайн.

– Здравствуй, Лейквуд, – голос Бейкер хрустит ледяной крошкой. Глубокий капюшон безразмерно черной толстовки скрывает от меня выражение ее глаз, открывая доступ лишь к бледным, мокрым от дождя щекам.

Предчувствие чего-то ужасного не бьет по голове догадкой. Еще только подкрадывается. Выглядывает из-за угла.

– Рио, – делаю порывистый шаг вперед. Хочу встать ближе, обнять, но наш разговор перестает быть приватным.

Из развалюхи показываются четверо крепких парней. Они неторопливо разминают затекшие конечности, лениво потягиваются и, шумно хлопнув дверьми, наступают. Сверкая зловещими улыбками, скалят гнилые зубы и, таращась пустыми глазницами, талантливо разводят драму.

Клоунские маски, закрывающие их лица, выбраны для устрашения. А еще для сокрытия личности. И если первое не трогает, то второе заставляет напрячься, потому что вероятность их прибытия сюда в роли циркачей невероятно мала.

Пеннивайзы рассредоточиваются по кругу. Саймон Фриц, которого я сразу же узнаю по негабаритному телосложению, остается рядом с Рио, двое фокусников встают по бокам, четвертый – заходит мне за спину.

Ощущая себя загнанным в ловушку, перевожу непонимающий взгляд на Ариэль.

– Что происходит?

Она медленно снимает капюшон. Криво тянет вверх уголки губ. Над головой раздаются раскаты грома, редкие капли учащаются, тяжелеют, и на фоне безлюдной пустоши и рыдающего неба ее улыбка выглядит гротескной. По-маньячески жуткой.

Наверное, в меня зарядила молния, и я умер, потому что развернувшаяся перед глазами комбинация объектов невозможна в действительности. Саймон прижимает к себе мою Рио, слюнявит ей шею. А она не сопротивляется. Более того, тянется сама, вылизывает его рот с такой жадностью, словно внутри него заключен секрет бессмертия.

Не возникаю, ничего не говорю. Лишь “наслаждаюсь” рваным видеорядом, мигающим из-за сбоев в прикормленном сердце. Почему-то отказываюсь моргать, глупо дожидаясь скрипа иссохшей слизистой.

– Киндер не въезжает, детка, – насмешливо тянет Фриц, сально оторвавшись от губ Ариэль. Губ, которые до этой самой секунды целовал только я. А может, не только?

В руках Саймона появляется бита. Он демонстративно постукивает ее концом по раскрытой ладони и держит паузу, видимо, ожидая, когда я обоссусь от страха. Но ждать придется долго. После эмоционального ада, через который я отчаянно продирался долгие три года, физическая расправа меня пугает примерно на два из пяти.

– Что по-твоему происходит, пижон? – не получив реакции, злится Фриц. – Моей девочке наскучила игрушка, и она вернулась к серьезному дяде с членом, а не с жалкой пародией на него.

Удивительно, но в голове не всплывает ни одной шутки, а от ответной грязной усмешки Рио к горлу подступает тошнота.

– Обойдемся без киношных фраз, переходи к сути. – Отчасти я даже горжусь отсутствием в моей тональности любых колебаний.

– Ты сегодня невеселый, – цокает Саймон. – Но так и быть. Слушай и улавливай. Повторять не буду.

Фриц убирает биту за спину и принимается лениво расхаживать из стороны в сторону, распрыскивая флюиды своей важности. Но в моих глазах он далеко не авторитет. Он ровно тот, чья маска украшает его геттовскую рожу. Шут.

– Жили были на свете богатый мальчик и бедная девочка. Девочка очень любила мальчика, а вот мальчик девочку – нет. Но это никак не мешало ему ее трахать. Девочка не могла сопротивляться своим чувствам и позволяла ему. Но, как мы знаем, – с неподдельным рвением вещает Саймон, – все доступное слишком быстро приедается. Мальчику стало скучно. Он решил разнообразить их секс, так сказать, увеличить число пользователей. Девочке идея не понравилась, но мальчик то ли не знал, то ли забыл, что в мире есть такое слово, как “нет”. В шикарном номере отеля он с двумя своими дружками всю ночь сношал девочку во все имеющиеся отверстия. После групповухи она чуть не наглоталась таблеток. А мальчик продолжил беспечно наслаждаться своим ублюдским существованием.

Фриц прерывается, лупит на меня своими бездонными ямами, зияющими на месте глаз и ждет эмоций. Удивления, отвращения, сожаления? Придется огорчить, такая херня у меня не вызывает ничего, кроме справедливого вопроса.

– Какое отношение к этому имею я?

– Девочку зовут Руби Найт, – вместо сказочника холодно поясняет Рио.

Недоумевающе хмурюсь. Руби? Ее подруга из Нью- Йорка?

– А мальчика – Брейден Монтгомери.

Машинально дергаюсь вперед и чуть не влетаю в выросшего на моем пути Саймона. Облезлым куском дерева, добытым неизвестно в какой помойке Хартфорда, он давит мне на ребра так, будто жаждет разворотить мне всю грудную клетку.

– Что за бред? – цежу я. – Я знаю Брея с пеленок. Он не мог никого изнасиловать!

– Руби писала заявление, проходила экспертизу. Было обнаружено множество физических признаков и сперма твоего блудливого дружка, – монотонно перечисляет Ариэль. Ее поведение странное, словно задушенное лошадиной дозой транквилизаторов. – Но что может сделать обычная девчонка против губернатора и прокурора города? Два ублюдка быстро замяли дело. Их положение нерушимо. Мы бы не смогли к ним подобраться.

– Но мы смогли подобраться к их детям, – Саймон участливо сбрасывает на меня бомбу.

Голова разбухает от подозрений, спринтерами несущимися друг за другом. И во всем этом беспорядке одна важная мысль все же пересекает финиш, срывая красную ленту.

– Вы избили Брейдена?

– Какой проницательный заморыш, – убрав от меня биту, гогочет Саймон и остальные, раскрыв пасти, вторят ему.

Сброд.

– Парни тогда немного переусердствовали, переломали костей больше, чем планировали, – Рио роботизировано озвучивает жуткие факты. – Друзья Монтгомери оказались приезжими, и мы, к сожалению, не смогли их наказать. Оставался ты, Эван. И ты сам пришел ко мне.

От переизбытка информации не могу сфокусироваться на чем-то одном. В мозгу землетрясение, а следом сжигающая все нейроны лава.

– Зачем ждала так долго? – невесело усмехаюсь я.

– Личная выгода, Лейквуд. Страховка не покрывала лечение мамы, и щедрый ты подвернулся весьма кстати. Вы, богатенькие, такие забавные. Думаете, за деньги можно купить все? Не все!

– Получается, тебя – можно, – несмотря на всю внутреннюю вакханалию, говорю твердо, выбешивая стоящих вокруг меня гоблинов. – А секс, я полагаю, – это приятный бонус для жертвы?

– Немного увлеклась. Ты красивый, жаль, что больной.

Воздух становится кислым. Он попадает внутрь и, наподобие углекислого газа, отравляет. Вызывает головокружение, тотальное несварение. Не дает затянуться ране, умышленно нанесенной невидимым ножом в руках Рио.

Нет, Рио здесь больше нет. Глядя на девушку с растрепанными яркими волосами, воинственной позе и горящими гневом глазами, на ум приходит только одно сравнение: червонная королева из сказок Льюиса Кэролла. Агрессивная, властная и деспотично неумолимая. В пугающем образе с кучкой преданных комиков она пришла казнить неугодного меня.

– Мне изначально говорили, что с тобой не все в порядке. По правде сказать, я ожидала сенсации, а ты всего лишь бежишь в душ, не успев толком потрогать свой член.

Парни единогласно взрываются хохотом. Звук несколько секунд долбит по нервам, а затем отдаляется, теряется на фоне надвигающегося навязчивого суждения. Нет-нет. Только не сейчас!

Становится жарко. Ладони влажнеют. Липнут. Пульс подскакивает до критической отметки, мечется в артериях, пытаясь прорваться наружу. На лбу выступает пот. Капли множатся, стекают пузырями прямо на губы. Я пробую знакомый вкус собственной паники.

Грязь. Снаружи. Внутри. Вместо кислорода – песок. Он битком засыпается в легкие. Царапает и пахнет плесенью.

Мне плохо. Мне чертовски плохо. А еще безумно страшно.

– Порой меня дико напрягало, что на грани оргазма ты срывался в уборную. Обламывал кайф. Но ничего, – Бейкер безразлично пожимает плечами, будто переела конфет, а не вытащила наружу все дерьмо, от которого я старательно пытался отмыться несколько лет. – Надеюсь, со следующими своими партнершами ты будешь более внимательным. Девочки любят полную отдачу. Странно, что тебя этому не научила твоя мачеха.

Смех обрывается. Смывается волной тишины, в которой все, что я слышу, это ломано крутящийся вопрос: “Как. Она. Узнала?”

– А наш чистоплотный малыш, оказывается, бунтарь, – насмехается неизвестный парень слева. – Трахает молодую мачеху. Хотя видел ее пару раз. Зачетная телка.

– Не удивлюсь, что они ее всей семьей натягивают, – сплевывает на землю тот, что справа. – Больные ублюдки.

– Вряд ли. Младшему шестнадцать.

– А что, в шестнадцать член еще не стоит?

Очередной гадкий смех. Он теряется в ощущении полной беспомощности. Кожа под футболкой мокрая, скользкая. Мне безумно хочется ее содрать вместе со следами – разводами спермы, вбиваемыми юрким языком Розали. Мозг транслирует душевую кабину, внушает желание добраться до нее любимыми путями, докрутить термостат до кипятка и до ожогов натереть каждый дюйм испачканного тела. Иначе я захлебнусь в собственной мерзости.

– Не знал, что ты мазохистка, Рио, – выходит сипло, на полувдохе. Все самообладание рассыпалось под натиском родной обсессии. – Мучала себя весь год ради таблеток? Ты могла меня просто попросить. – Задыхаясь, расстегиваю пуговицы на поло, тяну ворот. Отчаянно ищу хоть один намек на ложь на ее безупречном, изуродованном издевкой лице. – Мстишь за Розали? – Я быстрее поверю в это, чем в то, что Ариэль такая гнилая.

– Не надумывай собственной значимости, Лейквуд. Мне насрать, кого ты представлял, пока неумело трахал меня. Моя гордость не задета. Я не влюбляюсь в богатеньких сумасшедших мальчиков, боящихся собственной ширинки. Секс – всего лишь секс, – Бейкер встает рядом, обдувая знакомым дыханием мое лицо. Готовится добить. – К личной выгоде можешь добавить жалость. Она – причина моего бездействия. Я не люблю обижать слабых, и поэтому ты оставался цел. Но у всего есть срок. И срок моего великодушия истёк.

Ариэль отходит, надевает капюшон, скрывая взгляд. Что-то не сходится, звучит бредово и совсем непохоже на нее.

– Слышал, ты ловишь панику от грязи, – тянет Фриц, качая уродливой головой. – Так готовь психику, мальчик с игрушечным членом, сегодня мы накормим тебя ей по самые гланды.

– Тебя что, бойфренд бросил? Прости, чувак, я не по этой части.

Шучу, а воздуха почти не осталось. Мне срочно нужно к машине, к заветным таблеткам, припрятанным в бардачке. Но мне быстрее переломают ноги, чем позволят осуществить задуманное.

– Осторожнее, сопляк. Мы ведь и обидеться можем, – рычит тот, что слева.

– Вы и так обиженные. Жизнью и умом. Вы – слой бедности. Паразитирующий и обозленный на тех, кто выше вас на целую ступень эволюции. Ваша планка – организовать БДСМ-встречу без стоп-слова. Собственно, я не против. Начнем?

Бью первым четко Фрицу в скулу. Саймон, не ожидавший от меня такой прыти, отшатывается, а в следующую секунду мой затылок взрывается огнем. Полностью дезориентированный валюсь на колени, врезаюсь ладонями в землистое месиво. Перед глазами хороводом кружат мазутные пятна. Боль расплывается по задней части головы и перетекает вперед. Вонзается в лоб острыми иглами, пульсирует. Сжимаю пальцы, чувствуя, как между ними просачивается склизкая жижа.

– А вот и наш юморист вернулся, – будто издалека раздается глухой голос Фрица и следом грубое: – Приступайте.

Первый пинок прилетает в левый бок, второй – в бедро. А дальше – не разберешь. Удары сыплются один за другим, плодя по телу очаги острой боли. Группируюсь, прячу голову между локтей, стараясь защититься, но ублюдки звереют еще больше. Целенаправленно бьют в лицо, прямо по рукам. Пальцы хрустят, как хлебные палочки. Кричу или хриплю. Я или кто-то. Ничего не различаю. Печет. Везде. Взрывается и натужно горит каждая клетка тела. Давлюсь кашлем и чем-то соленым.

– Больше не хочешь шутить, сука! – беснуется Саймон, и я уверен, что воткнувшийся мне возле правого виска шип принадлежит его ботинку. – Верно, урод, ты гораздо приятнее немым.

Сознание притупляется, размазывается прыгающими чёрными кругами, а из носа хлещет кровь. Она смешивается с горечью земли, заливает горло, застревая в нем непреодолимой дамбой. Не могу сглотнуть, не могу сделать вдох. Что-то мешает. Ребра стонут, любое движение – как бег по углям. Руки сами ползут вниз, хотят найти, обезвредить, неразумно ослабляя защиту.

– Саймон, стой!

Чей-то крик глушится ворохом адской боли, пронзившей мое правое ухо. Меня отбрасывает на спину. Лицо сводит, глаза засыпает землей. Все звуки исчезают. Остается только один – нарастающий, гудящий, четвертующий черепную коробку.

Хватаюсь за голову. Выключите! Выключите сейчас же! Ору, но не слышу голоса. Я онемел, я оглох. В ушную полость, словно вогнали раскаленную иглу, и она пытает, раздирает агонией. Скребу ногтями кожу, хочу ее достать. И не выходит. Выдыхаюсь. Не ощущая ударов, лежу неподвижно. Заторможенно моргаю и не сразу различаю владельца нависшей надо мной тени.

Ариэль.

Она опускается рядом со мной на корточки, что-то говорит, но до меня не долетает ни звука. Двигаю головой, пытаюсь вытолкнуть лишнее из ушей и сказать. Не знаю что. Может, какая она сумасшедшая сука. Вариант мне нравится, и, шевеля языком, я упорно толкаю наружу ее эпичный диагноз. Не понимаю масштаба успеха, но, вероятно, он все же есть, потому что ее губы останавливают движение.

Звон понемногу утихает, уходит на второй план. Мышцы разбитого лица не слушаются, не поддаются контролю, и я вкладываю последние силы, чтобы растянуть губы в вымученной улыбке. Мы вдвоем сегодня без масок, и мне голо, уязвимо. А может, дело в предательстве.

С фальшивой нежностью Рио убирает грязные волосы с моего лба и плотно закрывает ладонью мне рот. Мелькает мысль – задушит. Но она лишь склоняется ниже, дотрагиваясь кончиками волос до моей щеки. Прикосновение не вызывает чувств. Никаких. Внутри – как в морге. Холодно и тихо.

– Лицемерные твари и лжецы… не попадешь в рай…. – обрывочные фразы врываются в здоровое ухо. Ловлю каждое и вдыхаю запах ее яблочного крема для рук.

Мне мерещатся слезы в зеленых глазах. А через секунду тепло ее кожи пропадает, силуэт размывается дождем.

Лежу на спине, раскинув руки, и смотрю в беспросветное небо. Чернота сгущается, громом рвется на землю и, сверкнув кривой молнией, обрушивается долгожданным ливнем. Тугие струи лупят по моему измученному телу, попадают в раны, заливают глаза. Невольно слизываю пресные капли и, безошибочно распознав в них вкус земли и крови, резко переворачиваюсь на бок. Блюю. Долго, изнурительно, до жжения в стенках желудка. В ту самую лужу, в которой меня как больную дворнягу искупала стая псин. Откашлявшись, сплевываю остатки слюны в свой скудный обед, плавающий в желчи, окрашенной в нездоровый алый.

Приступ резко возвращается. Накрывает новой волной. Задирает пульс до стука в висках. Зубы трутся, скрипят и, кажется, рассыпятся в крошки от озноба, пробравшегося под мою разорванную одежду. Холодно. Жарко. Плохо. Очень плохо. Таблетки. Мне нужны таблетки.

Именно с этой светлой мыслью я встаю на четвереньки. Колени трясутся, тонут в густой слякоти. Поднимаю голову, безошибочно нахожу взглядом машину отца. Или то, что от нее осталось: разбитые стекла, оторванные зеркала, изрезанный корпус. Папа будет очень рад.

С трудом поднимаюсь на ноги и, придерживая ребра ладонью, ковыляю до несправедливо побитой тачки. Валюсь на сиденье и тут же лезу в бардачок. Трясущейся рукой ищу упаковку блистеров, немедля запихиваю таблетку в рот и, игнорируя свербящее чувство в затылке, жду, пока навязчивые мысли выкинут белый флаг.

С пятого раза завожу двигатель и выезжаю на знакомую трассу, накрытую туманным колпаком. Держу небольшую скорость, контролирую дворники, маячащие по стеклу, затянутому паутиной трещин. И вслушиваюсь в слова негромкой антуражной музыки, не дающей уйти в себя или, что еще хуже, заснуть.

В отделении переполох. А все потому, что сегодня я не такой красивый, как обычно. Медсестра судорожно ищет телефон, собирается звонить копам, моему отцу и чуть ли не президенту Америки, чтобы доложить о моем предсмертном состоянии. Мне приходится приложить массу усилий, чтобы успокоить ее и заставить наконец-то позвать врача.

На обследовании выясняется, что моей жизни ничего не угрожает: сотрясение, переломы трех ребер, а также указательного и среднего пальцев левой руки; разрыв перепонки, сильный ушиб почки и онемение правой части лица. Получив от доктора огромный список лекарств, отказываюсь от госпитализации и еду домой.

Очередная изнуряющая дорога, бесконечный дождь, суета охраны и долгожданный бар отца. Сегодня меня унизили и избили. У меня нет никакого желания думать о том, что можно и нельзя. Я хочу напиться и утопиться в ненависти к несправедливому миру, кишащему беспринципными мразями.

Придерживая загипсованными пальцами бутылку коньяка, зубами вынимаю пробку.

– Меня не любили! – объявляю невидимым зрителям и делаю несколько больших глотков. Горло обжигает противной смесью, щиплет лопнувшую кожу. – А еще, я херово трахаюсь! – снова припадаю к бутылке. Хлебаю, как святую воду, ощущая приятное тепло в венах.

Вспоминаю… все. Порочные изгибы ее тела, мокрые от слюны губы и ведьминские глаза. Насмешливую улыбку, дразнящий смех и ревностный взгляд, пробуждающий во мне слепое поклонение. Редкое смущение, которое в мясо рубило каждый орган.

Вспоминаю… И на секунду прощаю.

В желуде бултыхается горькое пойло, а в глазах – аномальная влага. Шиплю и, разъяренно смахнув с щеки воду, случайно цепляю взглядом свое отражение в напольном зеркале. Надо мной будто поколдовал улей пчел. Все черты смешались, образуя опухоль, в которой не разобрать деталей. Пытаюсь улыбнуться, но выходит неровная линия, уходящая по горизонтали вверх. Правый уголок остается нетронутым. Безучастным.

Крепко сжав горло бутылки, разворачиваюсь и со всей дури швыряю ее в стену. Осколки летят в стороны, засыпают мрамор. Коричневые узоры растекаются по картине с изображением Капитолия на фоне реки, в которой я бы с радостью утопил тех ублюдков. А утопили меня. В грязи и разочаровании.

– Боже мой!

Прикрываю глаза. Шепчу заклинание исчезновения, но не срабатывает. Розали все также стоит под аркой, украшенной фетишисткой ерундой, и, прижимая ладонь ко рту, рассматривает мое тело глазами, полными ужаса.

– Кто это сделал? – стуча шпильками, мачеха быстро приближается. Окутывает ароматов сладких духов.

Скальпирую ее лицо и больше не вижу сходств с Рио. Они как жаворонок с гадюкой. Из общего только планета обитания.

– Ты слышишь меня, Эван? Кто это сделал?! – голос Розали теряет мягкость, веет жаждой расправы. – Та дрянь, да?!

– Ты! – выходит яростным хрипом. Меня начинает трясти. От цвета ее волос, от воспоминаний, в которых нет ничего, кроме моей никчемности. Столько работы и все зря. Обсессия. Вновь. – Это сделала ты!

Мачеха замирает. Поднимает на меня глаза. Обычно зеленые. Без крапинок. Без искры. Смотрит нечитаемо долго, а затем льнет ко мне. Осторожно, не причиняя боли.

– Я люблю тебя, – шепчет мне в шею, не брезгуя, трется о мою грязную одежду. – Очень сильно, родной. Ты тоже меня любишь. Ты просто забыл. Эта девка запудрила тебе мозги! – кладет ладонь мне на низ живота, нежно гладит. – Давай снимем эту гадость. Твой отец приедет только завтра.

Отец. Это слово запускает внутри необратимый процесс. Звено за звеном выстраивается логический ряд, в котором ему отведена ключевая роль. Роль разрушителя. Он все разрушил. До основания. До костей. И даже их перемолол. Я же помогу их сжечь.

Хватаю Розали за локоть и тащу к дивану.

– Эван, подожди… – упирается. Но вяло, словно для галочки.

Перегибаю ее через бортик ягодицами вверх и грубо задираю юбку.

– Эван, что ты…

Давлю на затылок мачехи, и все ее тусклое сопротивление гаснет окончательно.

Провожу пальцем по трусикам между ее загорелыми ягодицами и отодвигаю ткань в сторону. Смачно сплевываю себе на ладонь и, размазав слюну по ее половым губам, достаю член. Вхожу.

Я тысячу раз фантазировал о сексе с Розали. В моем воображении он был фееричным и страстным. На деле он пресный и безвкусный. Омерзительный. Методично толкаюсь в попытке наказать мачеху, отца, себя. Хочу окончательно развалить наше гнилое семейство, пока Розали, изображая страсть, подмахивает бедрами, мусолит подушку и пошло стонет.

В моем боку снова вспыхивает боль, перетекает на спину и движется вдоль позвонков. Достигает шеи и сковывает стальной цепью.

“…неумело трахал меня…”

Встряхиваю головой, увеличиваю темп, взбивая смазку. Ребра ноют, трутся друг о друга и давят на легкое.

“Я не влюбляюсь в богатеньких сумасшедших мальчиков, боящихся собственной ширинки…”

Сглотнув тошноту, вынимаю член.

“… Жалость – причина моего бездействия…”

Додрачиваю рукой, дважды упуская финал, и, измочалив стояк в хлам, обессилено кончаю Розали на задницу. Смотрю на белесые доказательства своей вины и не чувствую ни капли удовлетворения. Не ощущаю ничего, кроме жужжания надоедливых мыслей. Они голодными чертями рычат по углам, ждут отмашки: “Взять”.

А у меня не осталось сил бороться.

Шатко движусь назад, нервно запихивая вялый член в трусы, и, подняв голову, схлестываюсь с ошалевшими глазами брата. Реми стоит на предпоследней ступеньке лестницы, бешено сдавливая пальцами перила. Секунда, две, три. Потрясение в его взгляде рассеивается, теплую радужку заволакивает тьма. Чужое отвращение бьет меня прямо в эпицентр груди и, разбито ухмыльнувшись, я звонко щелкаю ширинкой. Бесстрашно перешагиваю точку невозврата и впервые за последние часы жалею, что меня не забили до смерти.