Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

– Почему на фотографиях нет Эштона? – грубо спрашиваю я. Ни на одном из снимков не видно кудряшки, а значит, мое требование задействовать мальчишку в съемках на рекламные баннеры было неразумно проигнорировано.

– Добрый день, мистер Мур, – наигранно вежливо кряхтит карга. – Он сам отказался участвовать.

– Почему?

Старуха мнется, заезжено бубнит о тяжелом возрасте и плохом воспитании. Но я давно изучил характер дряхлой ведьмы.

– То есть, если я прямо сейчас захочу увидеть ребенка и спросить его лично, проблем не возникнет?

Директор пораженно вздыхает.

– Произошел неприятный инцидент. Ему обрезали кудри. Мальчика это сильно расстроило.

– Кто? – спрашиваю и сам поражаюсь, насколько грозно звенит мой голос.

– Другие дети. Это детский дом, мистер Мур, – делает акцент на последней фразе, словно этим фактом можно беспрепятственно прикрыть любое творящееся там дерьмо.

– Я сейчас приеду, – поднимаюсь, мысленно брея налысо каждого виновного говнюка.

– Зачем?

Вопрос сбивает с толку. Торможу и тупо пялюсь прямо перед собой, не зная, что сделать первым: послать на хер или сначала разразиться гневной тирадой, а потом послать на хер. Мое настроение бедственно шаткое.

– Я должен спросить у вас разрешения? – раздраженно усмехаюсь я.

– Вы знаете, что я не смогу вам помешать. Но я буду откровенной, мистер Мур. Внимание, особенно от такого человека, как вы, вселит в Эштона надежду. Вы понимаете, что я имею ввиду?

Более чем. И становится не по себе от осознания, что плешивая старуха может говорить правильные вещи. Уступать неприятно. Еще неприятнее делать это перед людьми, которых не уважаешь.

– Я свяжусь с вами позже.

Признав свое поражение, зло откидываю телефон и, закинув ноги на соседний стул, опускаю ложку в чашку с кофе. Мешаю. Упрямо кружу против часовой стрелки, растворяя в воронке лошадиную дозу сахара. Увеличиваю амплитуду. Сталь сталкивается с твердой керамикой, издавая звонкий характерный стук. Чересчур громкий. Бросаю прибор на стол и, сделав маленький глоток напитка, блаженно прикрываю глаза. Вкусно.

Организм истощен и обезвожен. Таблеток нет, и потому все эти дни я прибегал к действенному, но весьма краткосрочному заменителю успокоительного – алкоголю. Он снижает уровень тревоги, но стоит дурману ослабнуть, та возвращается с утроенной силой.

Гипнотизирую мобильный. Мысли скачут. Одну минуту грызу свою совесть из-за кудряшки, другую – из-за сомнительного самолечения. Выбираю начать с последнего и, нажав кнопку быстрого набора, жду три невыносимо долгих гудка.

– Дай мне номер Леона! – со старта требую я.

На линии опешивши молчат.

– Ты охренел?! – грубо и вместе с тем волнительно восклицает Вивиан. – Ты два дня игнорировал меня, а теперь как ни в чем ни бывало звонишь и просишь номер психиатра? Вот скажи мне, Эван, что я, черт возьми, должна думать?!

– Мне нужен рецепт, у меня обострение.

Вив знает о моем расстройстве, но не знает о его причине. И в целях ее поиска подруга не единожды рекомендовала мне обратиться к одному из лучших психиатров страны – Леону Кауфману. Раньше я отказывался, потому что, помимо заслуг в медицине, доктор является родственником Алекса, и я не хотел, чтобы столь интимные подробности моей жизни дошли до Миллера. Но сейчас, на фоне глобальной проблемы, эти опасения превратились в неказистый пшик.

– Разве у тебя не грипп? – сбавив агрессию, недоумевает Вивиан. – Ты же не думаешь, что все это время я сидела и ждала новости о твоей скоропостижной кончине? Конечно, я собиралась ворваться в твою квартиру и научить тебя одному незамысловатому движению, которое нужно совершать, когда звонит твой телефон. Но Алекс сказал, что ты подхватил вирус. Сам понимаешь, я не могу рисковать из-за Сиены.

Алекс, значит, сказал. Как интересно.

После неудачной презентации я отправил ему сообщение с искренними извинениями, не забыв обосновать свое неадекватное поведение запредельно высокой температурой. Получив в ответ лаконичное “ничего”, я насторожился. Но, узнав от Сюзи, что Миллер экстренно улетел в Абу-Даби на встречу с шейхом, успокоился. В этой спонтанной поездке определенно имелись плюсы. Босс остынет и, возможно, я отделаюсь малой кровью в виде немалого штрафа.

– Эван! Ты здесь? – обеспокоенно зовет меня Вив.

– Прости, задумался. Повторишь?

Подруга вздыхает.

– Леон не выпишет рецепт просто так, а запись очень плотная и неизвестно, сколько придется ждать. Почему не попросишь своего психотерапевта? Ты ведь не хотел идти к Кауфману, что изменилось?

– Я не могу его трахнуть.

В воцарившейся тишине я отчетливо слышу, как крутятся мозговые колесики подруги.

– Ты осквернил ее своим членом?!

– Ты хотела сказать “освятил”?

– Нет, я сказала именно то, что хотела. У нее нужно отобрать лицензию! – возмущается Вив. – Спать со своим пациентом – это… нарушение всех врачебных постулатов!

– Ого, какие термины! – улыбаюсь я. – Ты перечитала умной литературы?

– Есть время. Сиена гиперспокойная. Меня это тревожит, но потом я вспоминаю, что Алекс тоже не был в детстве активным и вроде как расслабляюсь.

– Странно, их схожесть должна тебя пугать.

– Приезжай в гости, – подруга игнорирует мои подколы. – Малышка по тебе скучает.

Напрягаюсь. Мгновенно. Потому что сейчас я совершенно не готов брать на руки ребенка. Ребенка! А я идиот, еще собирался к Эштону. Вдруг… я даже не знаю, что вдруг. ВИЧ не передается через касания, но ощущение, что передается. Словно риски везде. Повсюду.

– Как ты это поняла? Карапузу всего полгода.

– Она постоянно играет той жуткой игрушкой, которую ты принес.

– Это кукла Чаки.

– Плевать, у меня от нее мороз по коже.

– Ну ты же не рассчитывала, что дочь Миллера будет играть розоволосой Барби? – саркастично подмечаю я.

– Вообще-то рассчитывала.

– Гены не выкинешь.

– Алекс в детстве играл в машинки, как и другие мальчики.

– Или кидал ножички в этих мальчиков.

– Прекрати, – Вив смеется. – Он хороший.

– Самый лучший. Приезжай ко мне. Закажем пиццу или сходим в кофейню на Бейкер-стрит. Помнишь те божественные маковые пирожные? Сейчас я бы за них свой McLaren отдал.

– Уговорил. Завтра подключу нянь и проведу весь день с тобой.

– До завтра я найду другую компанию, – дразню я. – С более расширенным пакетом услуг.

– Ты забыл? Сегодня прием у cенатора Лейквуда.

Я аж подпрыгиваю от этой новости и больно ударяюсь пяткой об пол.

– Черт, – шиплю я, потирая ушибленное место.

Моя скверная память – тоже симптом ВИЧ? Нужно прочитать.

– Что-то не припомню уведомления… – Включаю громкую связь и лезу в почту.

– Эван… – осторожничает Вив. – Алекс не сказал тебе? Он убрал твое имя из списков…

Подвисаю. Смотрю на болтающееся в непрочитанных приглашение и думаю, что ослышался.

– Что ты сказала?!

– Из-за твоей болезни, наверное, – подруга спешит оправдать любимого, но в ее сумбурном голосе нет даже унции уверенности. – Вместо тебя поедет Натан. Только в этот раз, потом…

Ага, как же. Вымышленный грипп здесь не причем. Я уверен, босс знает, что Чарльз Лейквуд – мой отец. Но выкинули меня с этого бала точно не из этических соображений. Миллер из тех людей, кто всегда показывает свое отношение поступками, а не словами. И мое изгнание означает лишь одно – Алекс мне больше не доверяет.

Задевает. Сильно. Потому что, несмотря на весь его дерьмовый характер, я искренне верил, что за годы своей верной службы заслужил как минимум одно предупреждение перед отставкой. Выходит, исключений нет. Ежегодный сенаторских прием, на котором я всегда был в числе первых, пройдет без моего участия. Вместо меня поедет… Натан Хилл.

Ну конечно, мой блистательный помощник. Я редко ошибаюсь в кадрах и планировал рекомендовать его на свое место после ухода в Edelman. Но я и думать не смел, что мой протеже подсидит меня. Насколько же феерично Хилл завершил мою презентацию, раз впечатлил самого Миллера?

– Ясно. Хорошего вечера.

– Эван, подожди! Алекс…

Сбрасываю звонок. К черту твоего Алекса, Натана и весь Miller Health Corp.! Пусть эта гребаная корпорация, которой я отдал шесть лет своей жизни, горит в аду. Последние два года я впахивал практически без отпуска, потому что работа в близком кругу Миллера ликвидирует любые личные прихоти. Но теперь все. Злость, замыленная ужасным чувством несправедливости, распирает ребра. Ощущение колоссальной потери не отпускает. Все грани жизни исковерканы, перевернуты. Все рушится: здоровье, карьера, дружба.

А еще… я не знаю, к какому аспекту отнести Рио. Любовь? Страсть? Я бы выбрал помешательство. Хотя название не играет роли. Как бы я ни прятался, сколько бы я ни пил, время ускользает. Точнее, его вообще нет. Послезавтра возвращается Зенон. Это знание, ощущение неизвестности и надвигающегося судного дня давит на психику стотонной плитой.

Хожу из стороны в сторону, придерживаясь четкого намерения – забить на все, позвонить Леону и вирусологу.

Намерение остается четким ровно три минуты.

Хватаю чашку и со всей силы швыряю в окно. Керамика разлетается вдребезги, напиток раскрашивает стекло мутными кофейными блямбами. Яростно стискиваю челюсти, всеми силами пытаясь утихомирить дыхание. Какого хрена я ною, как барышня в расхристанных колготках?!

Я же Эван Мур, вашу мать! И подыхать я буду с музыкой, не забыв оставить яркий отпечаток воспоминаний на каждой великосветской роже. Отыскиваю под диваном забытую бутылку виски и, вылив остатки себе в рот, иду в спальню, чтобы принять душ, сбрить щетину и надеть свой самый лучший костюм.

Выполнив каждый пункт, сажусь в тачку и мчу на северо-восток Нью-Йорка. В гребаный Гринвич, заполонённый чиновниками штата. В крови азарт и легкое волнение. Стараниями Миллера мой пригласительный недействителен, но есть надежда, что папочка впечатлится родственным визитом и, не став ерепениться, отдаст нужный приказ.

Собственно, так и происходит. Охрана на въезде корчит из себя крутых парней, а затем с вытянутыми мордами открывает ворота, услышав в рацию распоряжение свыше.

Вся территория перед высоким двухэтажным особняком забита автомобилями. Количество безукоризненных смокингов, лестных винировых улыбок и сверкающих бриллиантов, оттягивающих мочки ушей, – запредельное.

Как огромный океан. В котором я резко разучился плавать.

Поднимаюсь по ступеням и, пройдя между распахнутыми дверьми, тут же ловлю официанта. Отказываюсь от аперитива и прошу принести виски со льдом. Неторопливо и вальяжно расхаживаю по торжественно украшенному залу и, вливая в себя терпкую смесь, отвешиваю комплименты разряженному курятнику.

– Привет, Сидни. Забросила диету? Зря.

– Хэй, Джош! Ты когда-нибудь задумывался, почему твоя девушка улыбается, видя твоего брата?

– Поздравляю со свадьбой, Меган! Уверен, ваша супружеская жизнь будет счастливой и недолгой. И как он не откинулся у алтаря в свои-то девяносто два?

– Эмма, на курсах по глубокому минету практика проходит на живых членах или искусственных? Я мог бы стать твоим личным тренажером. Или это место занято твоим кузеном?

– Мистер Джонс, какая честь! Восхищен вашим последним пожертвованием и вашим галстуком. Где вы его взяли? Я считал, последняя ошибка этой коллекции была сожжена дизайнером сразу же после разносной статьи в GQ.

– Приветствую, Томас. Слышал о твоем банкротстве и петле, из которой тебя успешно вытащили. Или неуспешно. В водолазке не жарко? Спокойно, друг! Все мы когда-нибудь умрем. Жизнь – тлен.

Выслушав в свою сторону порцию отборных матов неудачника-суицидника, допиваю виски и, помахав пустым стаканом парню в униформе, двигаюсь дальше, получая в спину удивленные шепотки и раздраженные взгляды. Сбившиеся в кучки сплетники не привыкли видеть Эвана Мура таким. Что ж, придется потерпеть. Всего вечер. Этот эмоциональный коктейль на их надменных лживых мордах – как лечебный бальзам, который будет мемуарами смазывать мою душу где-нибудь на Фиджи.

Да, мне стоит улететь. Я никогда не планировал покинуть Нью-Йорк, считая эпицентр всего этого содома своим законным местом. Но сейчас идея переезда кажется настолько же рациональной, как и ежедневная чистка зубов.

– Эван, дорогой, – пропускаю момент появления миссис Коллинз. Она расцеловывает меня в обе щеки, отравляя воздух удушливо пряным парфюмом, и, отстранившись, разглядывает меня уже приевшимся голодным взглядом.

Я не вспомню, сколько раз эта пятидесятилетняя женщина пыталась затащить меня в койку. Даже денег предлагала. Сто тысяч долларов за ночь – не каждая эскортница может “похвастаться” таким гонораром. А я вот могу. Невероятное достижение, которое, надеюсь, не набьют на моей надгробной плите.

– Благодарю, миссис Коллинз. Вы умопомрачительны, – целую ее ладонь, и на возрастном лице, натянутом опытным пластическим хирургом, вспыхивает румянец.

– Слышала о твоем назначении, – секретничает она. – Миллер планирует для тебя место заместителя, я помогу занять ранг выше. Кресло генерального директора, что скажешь?

– И за это я должен… – начинаю и многозначительно обрываю фразу, с интересом ожидая чужой смелости.

– Ох, сущая мелочь, – отмахивается миссис Коллинз. – Ужин и только.

А в мечтах она уже без одежды раскидывает свои немолодые ноги на хрустящих простынях отеля Ritz-Carlton.

– Миссис Коллинз, мы давно знакомы и только поэтому я буду обходителен, – наклоняюсь к ее уху, и женщина взволнованно задерживает дыхание. – Ни за деньги, ни за кресло генерального Edelman, ни даже за пост президента Америки я не займусь с вами сексом.

Она вздрагивает, а я с омерзительным удовлетворением озвучиваю главное:

– Мне жаль, что ваш муж предпочитает мужчин, но трахаюсь я исключительно по личному желанию и никак больше.

Женщина отшатывается, пышет гневом и пытается выдать нечто душераздирающее.

– Ты… – задыхается от возмущения, и рядом стоящие парочки начинает с любопытством поглядывать в нашу сторону. – Да как ты посмел! С чего ты решил, что мой муж! Что я! С тобой! Ты…

– Т-с-с-с, – прикладываю палец к своим губам. – Тише, миссис Коллинз, а то этот сброд решит, что между нами разгорелась любовная драма.

– Подонок! – выплевывает она и, резко развернувшись, врезается в пробегающую мимо официантку. Девчонка роняет поднос, и красивые фужеры с шипучим шампанским превращаются в груду осколков.

Миссис Коллинз жестко отчитывает ни в чем не повинный персонал и спешит покинуть мое общество, чтобы в тишине зализать раны, нанесенные женскому эго.

Стою и придурочно улыбаюсь, испытывая невообразимый кайф. Мне хорошо, когда плохо им. Звучит шикарно, как официальный слоган моей маленькой миссии в этом лакшери чистилище.

Официантка продолжает хлопотать над грудой стекла, и когда я уже решаю проявить хоть немного эмпатии и помочь девчонке, меня хватают за руку и тащат прочь из зала.

– Какого черта ты творишь?! – завернув в безлюдный коридор, шипит Вивиан и, не дождавшись в ответ ничего, кроме ухмылки, раздраженно выхватывает у меня рокс. – Что происходит?!

– А что происходит? – невинно пожимаю плечами и, привалившись плечом к стене, вызывающе скрещиваю руки на груди. – Я отдыхаю.

– Что ты наговорил миссис Коллинз? Она чуть пощечину тебе не влепила!

– Только правду.

– Она одна из крупных держателей акций Eton Group. Они наши партнеры! У Алекса с ней…

– Мне плевать, что у твоего Алекса!

Вив забывает все, что хотела сказать. Открывает и закрывает рот, растерянно хлопая глазами.

– Эван, – волнительно сглотнув, она делает нерешительный шаг ко мне. – Что случилось? Ты выглядишь…

– Эффектно? Не спорю, – показательно веду ладонью по лацкану пиджака. – Этот цвет называется Стоун Грей. Серый, но с теплым отливом…

– Болезненно! – затыкает меня подруга. – Ты не здоров. Тебе лучше поехать домой. Я сама позвоню Леону и попробую ускорить процесс.

– Нет.

– Нет? – Вивиан удивленно вскидывает свои идеально уложенные брови.

– Я буду развлекаться. – Возвращаю украденное и показательно опрокидываю остатки алкоголя в желудок, который от долгой пустоты начинает урчаще сокращаться.

– Хочешь испортить вечер? – не на шутку расходится Вив, сверкая злыми глазами. – Своим поведением ты подрываешь не только собственную репутацию, но и репутацию корпорации!

– Репутацию? – насмешливо фыркаю я. – Кто бы говорил. Эти суки только при Миллере шелковые, но как думаешь, что происходит за его спиной? Есть предположения? – ухмыльнувшись, склоняюсь к ее лицу. – Нет? Я подскажу. Они обсуждают, что ты – шлюшка, опробовавшая каждый член Нью-Йорка, недостойна быть женой нашего великого благодетеля.

Вив бледнеет. А я не могу остановиться. Меня разрывают противоречивые эмоции. Хочется бить, бить, бить. Их всех.

– Хотя нет, один пропустила, – ядовито скалюсь я. – Мой. Но не отчаивайся, детка, у тебя еще есть время…

Голова дергается вправо, а левая щека взрывается огнем. Растирая пальцами горящую кожу, принимаю четкий анфас и раздавливаю циничную усмешку.

– Хороший удар, крошка.

– А пафоса-то сколько, захлебнуться можно! – Вивиан яростно клацает зубами. – У меня нет ни малейшего понятия, какого хрена ты сегодня возводишь себя в культ дерьма, но прямо сейчас я не хочу тебя видеть! – Помпезно хлестнув мне по роже своим хвостом, подруга покидает мое “приятное” общество.

Торчать в коридоре больше смысла нет. Возвращаюсь в гнездо хитросплетений и, прислонившись спиной к массивной колонне, скрещиваю ноги. Расслабленно скольжу взглядом по гостям, то и дело ловя заинтересованные встречные. Этих идиотов хоть в помоях утопи. Пока твой общественный статус активен, они так и будут заискивающе соблюдать этикет, находя тебе миллион жалких оправданий.

Но что будет, когда все узнают правду? Останется хоть кто-то на моей стороне? Вив осталась бы, я уверен. Но Миллер не позволит.

Незначимо мажу по силуэтам, пытаясь найти отца и брата. Не то, все не то… Стоп. Откатываюсь обратно.

Какого черта здесь делает Бейкер?!

Вопрос не лишен логики, но он быстро теряется на фоне ее облика. Сегодня Рио превзошла все мои ожидания. В коктейльном черном платье с глубокими разрезами на груди и ноге, Бейкер уверенно отстукивает ритм тонкими шпильками, в которых мне необъяснимо видится орудие убийства моей и без того расшатанной нервной системы. Она сногсшибательна и до одержимости грешна – с кровавыми губами и чародейскими глазами, растушеванными черной подводкой.

За Ариэль неизменно следует Мансури. Они останавливаются в дверной арке, драпированной черной органзой, и о чем-то переговариваются, после чего Лаи растворяется в толпе, а Рио, без интереса осмотрев гостей, задерживается взглядом на мне. Несколько секунд ее лицо остается безучастным, а потом на нем расцветает такая теплая улыбка, что мне приходится пару раз моргнуть, чтобы убедиться в отсутствии галлюцинаций. Чувство неотвратимости орет откуда то из-за кулис пока манипуляторша Бейкер, использовавшая меня как одноразовый латексный намордник, продолжает убивать дистанцию между нами своими секси-туфлями.

Не могу определиться, чего жажду больше: поцеловать ее, оскорбить или упасть к ногам и молить о снисхождении?

Если результат на ВИЧ подтвердится, Рио никогда меня не простит. На кой черт я поддался инстинктам? Где была моя голова? В заднице? Нет, блядь! Она была между ее ног. Между ее длинных, самых потрясных в мире ног. Зачем она пришла ко мне в каюту? Зачем?!

“Ты – кретин. Она все уже сказала. Ты ее спровоцировал. По всем фронтам облажался. А она – нет?! Она, сука, тоже виновата! Грешно прыгать в койку к бывшим!”

Злюсь. Так сильно, что щелкает в сведенной челюсти. На себя, на нее… Нет, только на себя.

Сбавив скорость, Бейкер останавливается в шаге от меня и, взмахнув своими длинными ресницами, манерно откидывает прядь волос с плеча. До меня долетает знакомый запах ее тела, чуть приглушенный ненавязчивым парфюмом.

– Рада вас видеть, мистер Мур.

– Миссис Фелдман, – по макушку накрученный переживаниями, мчусь прикрыться развязной ухмылкой. – Ставлю лайк, выглядите восхитительно. Как гарпия, вылезшая из Тартара.

Ариэль увлеченно склоняет голову набок.

– Если не ошибаюсь, эти существа служили богам.

– Точнее, наказывали тех, кто им не угождал. Гарпии грабили, похищали людей и морили их голодом.

– Опасаетесь, что я украду вас, мистер Мур? – выдыхает тихо, говорит неспешно, одним голосом нагоняя жара.

– А вы можете?

– Если захочу.

– Тогда прочту молитву, чтобы этого никогда не случилось.

Уголки губ Бейкер насмешливо ползут вверх.

– Ходите в церковь?

– Порой нужно изгонять из своего окружения нечисть.

– Довольно сложный процесс. Эти коварные твари вселяются в красивых девочек, мальчиков и долго прикидываются хорошими. Но хэппи энда не будет. Сущность все равно возьмет свое, – вкрадчивый подтекст Ариэль обжигает легкие.

Ты осуждаешь прошлое, Рио. Но что будет, когда ты поймешь, каким я стал в настоящем?

– Ариэль! – к нам направляется Вивиан, поразительно искрясь неподдельной радостью.

Что происходит? Что я опять пропустил?! Бейкер – продуманная интриганка и королева антагонистов. По кодексу дружбы подруге надлежит плеваться в ее сторону. А что вижу я? Улыбки и объятия. Тискаются, как два щенка в рождественской корзине.

Предательница и бывшая воодушевленно обсуждают ужин, который, оказывается, прошел два дня назад в поместье Миллер. На меня не обращают внимания, продолжая трепаться о мелочах: блюдах, платьях, непонятных каталогах. Но когда Вив упоминает игрушку, которую привезла Бейкер и от которой Сиена пришла в неописуемый восторг, меня охватывает ревность. Эта малышка только моя.

– Пора занять места, – прекратив бесящий акт взаимной симпатии, Ариэль смотрит на свое запястье. – Начало через десять минут.

Подруга бросает на меня долгий взгляд и, словно сжалившись, бесшумно шепчет губами: “Езжай домой”.

Бегу, боюсь опоздать. Хотя вариант самый что ни на есть благоразумный и, глядя на удаляющиеся спины девчонок, я действительно размышляю над вероятностью его исполнения. Сразу же после того, как увижу отца и брата.

И я вижу.

Сенатор Чарльз Лейквуд выходит на импровизированную сцену, обустроенную у высоких панорамных окон, выходящих в сад. В черном костюме и с политической улыбкой на губах он начинает свою церемониальную речь. Голос у него все такой же низкий, располагающий.

Но я знаю, каким авторитарным и тяжелым он может быть. Как в то утро после Рождества. Я распинался перед отцом целый час, прежде чем он той самой безапелляционной интонацией вынес безоговорочный вердикт. Брат остался в Хартфорде, а пакет моих документов улетел на юридический, на который я всеми силами противился поступать. Что, кстати, не принесло результата. Юридический я бросил на втором курсе. Завоевал доверие декана и, благодаря его содействию, без временных потерь перевелся на коммуникации.

Сенатор завершает свою речь незамысловатой шуткой и под инерционный смех гостей направляется к столу, за которым восседают знакомые личности: Харрисоны, коллеги из Сената с женами, Вивиан, Ариэль и еще одна гарпия – Розали, которую я не видел бы еще эпохи три.

Их беззаботные лица как чертов катализатор, замещающий благоразумный план одной безрассудной мыслью – я ни за что не уйду из этого дома без салюта. Отдаю пустой стакан официанту и, попросив принести мне целую бутылку, добираюсь до очага денежного рассадника.

– Добрый вечер! – подхожу к отцу и под удивленный ах матери Криса, выдираю из его рук бокал. – Присоединюсь к вам. Возражения есть? Нет? Вот и славно.

Осматриваюсь в поисках свободного стула и, выцепив его у соседнего стола, не теряю времени. Напевая весёленький мотив, тащу его за собой, противно царапая металлическими ножками пол. Бесценные тридцать секунд, что я извратно мучаю слуховые рецепторы зрителей, в зале царит оглушительная тишина.

Нагло вклиниваю свою ношу между Вив и Ариэль и, развалившись на стуле, картинно медленно пригубляю напиток. Долго смакую, изображая отъявленного сомелье, и, облизав губы, фальшиво гримасничаю.

– А у тебя все еще хороший вкус, отец.

Эмоции у всех разные: от неверия до конкретного шока. За исключением Харрисона. Мгновенно приободрившись, он чуть ли не подпрыгивает в ожидании предстоящего шоу.

– Здравствуй, Эван, – Чарльз Лейквуд невозмутим, словно не я пренебрег всевозможными правилами, которые он вдалбливал мне в мозг с пяти лет.

– А что так скупо? Не рад? – Не скрываю интереса, досконально рыщу по нему взглядом, удовлетворенно отмечая седину в волосах и десяток новых морщин.

– Эван, милый, конечно, мы очень рады тебя видеть, – щебечет Розали. В отличие от заметно постаревшего отца, мачеха словно подо льдом в горах жила все эти годы.

Не тороплюсь лицемерить в ответ. Я же сегодня весь такой правдивый.

– Я не знала о вашем родстве, – у Вив бледное лицо. Наверное, из-за количества полученных впечатлений. – Это тайна?

– Тайны нет, просто Эван решил добиться всего сам и не быть обязанным своим успехом моей фамилии, – сенатор мастерски обходит щепетильную тему и аккуратно кладет салфетку себе на колени.

Решаю повторить его маневр с грацией и этикетом. Беру свою и с энтузиазмом трясу ее прямо над расставленными на столе блюдами. С упорством и любовью расправляю салфетку по ткани брюк и, не воспользовавшись приборами, хватаю брускетту с некой блеклой херней, дрейфующей по поджаренной корочке багета.

– Ну и дрянь! – надкусив, кривлюсь и бросаю ее обратно на общую тарелку. Смачно сплевываю остатки еды на бумажный квадрат и оставляю пережеванную морскую гадость радовать глаз всех присутствующих. – А есть че нормальное пожрать?

Кристофер ржет. Вот за что я люблю Харрисона, так это за его непосредственность и отсутствие страха перед порицанием общества. На остальных же смотреть больно: поголовно сидят с лицом Марии Стюарт на эшафоте. Кроме сенатора и Ариэль. Эти двое, вероятно, соревнуются за место примера для оттачивания невозмутимости.

– Вивиан, Александр прислал мне вежливый отказ, но я все же слегка огорчен его отсутствием. Неотложные дела?– отец делает вид, что ничего не происходит, вынуждая и прочих подражать своей выдержке.

– Да, мистер Лейквуд, он улетел в Абу-Даби. Это касается предстоящего слияния.

– Как скоро это произойдет? Поговаривают, ваши лабораторные умы готовят нечто грандиозное.

Вивиан кидает в мою сторону настороженный взгляд, не понимая, почему эти вопросы летят ей, а не мне.

– Предположительно до конца года, но Эван владеет информацией лучше.

Мое имя будто прокаженное. Сказали и молчат минуту, боясь, что их настигнет чума. Папочка не намерен повторять вопрос, а я не намерен отвечать. Все честно. Свесив локоть на спинку стула, я лениво бултыхаю виски на дне стакана.

– Коммерческая тайна, господин сенатор.

Услышав мой комментарий, Вивиан обессиленно стискивает зубы и с такой силой втыкает вилку в креветку, словно она живая и готовится сбежать. Я же продолжаю представление. Избегая приборов, запихиваю в рот канапе. Жую, аж причмокивая от удовольствия, и, с аппетитом облизнув палец, еле удерживаюсь от отрыжки.

– Божественно! – заключаю я и обращаюсь к одному из друзей сенатора: – Угостить вас, мистер Доусон?

Тот настороженно замирает и, нервно потирая свои густые усы, измазанные липким соусом, бегает глазами-пуговками по моему лицу. Его согласие – формальность. Я все равно сделаю так, как хочу. А хочу я положить ему на тарелку канапе, обязательно задействовав свой слюнявый палец. Воодушевленно претворяю задуманное и жду, пока сожрет. А он не жрет.

– Хм, спасибо, Эван, – мистер Доусон с беспокойством поглядывает на моего отца, который словно оглох и ослеп. Внезапно одновременно.

И это поразительно, потому что много лет назад меня прогнали с приема всего лишь из-за одного скромного чиха. Хотя сопли из моего носа, висящие гроздьями на щеке мэра Хартфорда, смотрелись весьма нескромно. Помню, Рем хохотал до рези в животе. Пришлось тащить ему таблетку.

– Чарльз, Реймонд присоединиться к нам? – Этан Харрисон отважно спасает серьезность положения, искренне заинтересовав своим вопросом даже меня. – Кажется, я видел его среди гостей.

А я не видел. Я вообще не видел брата все десять лет. Только раз по телевизору, когда он получал медаль. Этот момент я отматывал назад снова и снова, рассматривая каждую черточку родного человека. И очень гордился.

– Он не оправился после ранения, – сдержанно поясняет отец.

– Сколько их было на Сомали? Шестеро? – интересуется мужчина с лысой головой и несуразно оранжевым платком в кармане голубого пиджака. Кажется, его зовут Дэвид, он – член Конгресса. – Я до сих пор задаюсь вопросом, как такой маленький отряд смог пробиться на тщательно охраняемую базу и освободить пленных. Разве там не работают группировки Аль-Каиды?

– Парни – профессионалы, – сенатор отказывается развивать тему.

– “Северный Форт” других не выпускает, – хмыкает Харрисон-старший. – Сколько было Реймонду, когда ты отдал его служить, Чарльз?

– Семнадцать.

– Это военный интернат на Аляске? – хмурится мистер Доусон. – Слышал, там довольно жесткие условия.

– Дисциплина – основа любого достижения. Без нее в армии делать нечего, – жестко парирует отец.

– И в чем заключалась дисциплина? – подперев кулаком щеку, изображаю повышенную увлеченность. – Розги? Депривация сна10[1]?

– Все намного проще, Эван. Режим, включающий теорию и практику.

– И не было унизительного бега голышом по снегу?

– Не было.

– Я разочарован.

– Мы и предположить не могли, что Реймонд достигнет такого роста в военном деле, – Розали прекращает нашу бессмысленную перепалку своим медовым стрекотом. – В детстве он был непослушным ребенком. Пропускал школу, дрался. Эван же был отличником. Весьма способным мальчиком, – мачеха делает томный глоток шампанского и, неторопливо поглаживая пальцем ножку бокала, устремляет свой взгляд на Ариэль. – Очень способным. Во всем.

Чуть не давлюсь виски. Закупориваю рот кулаком, сдерживая кашель, и препарирую глазами Розали. В отличие от моего отца, она явно раскрыла истинную личность миссис Фелдман.

– Мы гордимся всеми нашими детьми, – тем временем сентиментальничает она. – Жаль, что ты так редко навещаешь нас, Эван.

С каких пор редко равно никогда?

– На следующей неделе Томми исполнится девять лет. – Глаза Розали сияют нездоровым блеском, словно она перепила или, как вариант, тронулась умом. – Обязательно приезжай на праздник. Мальчик обрадуется. Он так сильно похож на тебя, Эван. Верно, Чарльз?

Ариэль рядом застывает, а я чуть не раскусываю зубами борт стакана. Какого хрена эта сука несет?

– Похож, – лаконично подтверждает отец.

Томми – их сын. Я видел его только на фотографиях в социальной сети и ничего общего с собой не заметил. Мальчишка ни в чем не виноват, но общаться с ним и не общаться с семьей было невозможно, поэтому младший братишка либо считает меня мудаком, либо вообще не знает о моем существовании.

Еще одна порция виски растворяется внутри моего организма. Фокус едет: то ли вправо, то ли влево – не разберешь.

– Будем рады видеть на празднике и вас, миссис Фелдман, – Розали продолжает бесподобно отыгрывать гостеприимную хозяйку. – В саду установят большой парк мобильных аттракционов. Вашим детям понравится.

– У нас нет детей.

– Вот как? Прошу извинить. Я думала, на востоке рожают довольно в раннем возрасте.

– Как вы могли заметить, я – не восточная женщина.

Желание заклеить рот Розали скотчем теряется в тени справедливого вопроса: Рио всегда очень любила детей, так почему за девять лет брака их нет?

– А откуда вы? – мачеха превращает светскую беседу в допрос с пристрастием.

– Из Англии, графство Суррей.

– Неужели? – Розали надменно выгибает бровь. – Вы совершенно не похожи на англичанку.

Ариэль приторно улыбается.

– Как и половина населения Англии.

– Надо было оставаться в Англии, дорогая, – избавившись от соуса на усах, трясет вилкой мистер Доусон. – Некоторые арабские законы нелепы. Женщинам запрещено рожать вне брака – что за вздор?

– В некоторых случаях возможно легальное признание ребенка, если родители состоят в незарегистрированном партнерстве, – спокойно разжевывает ему Бейкер.

– И все равно вздор! – брызжет недовольством усатый, так и не притронувшись к моему канапе. – Может, я хочу детей, но не хочу жениться?

– Не понимаю твоих претензий, Джон, – пресекает его мистер Хариссон. – В Америке ты свободен в своем выборе. А в Арабских Эмиратах есть законы намного жестче, чем обязательный брак.

– Например? – спрашивает усатый. Да так требовательно, будто Рио под столом прячет Коран.

Наступает тишина, нарушаемая лишь ненавязчивым шуршанием столовых приборов и разговорами других гостей. Бейкер не торопится говорить. Она спокойно съедает рекомендованное мною канапе, запивает его шампанским и, промокнув губы салфеткой, откидывается на спинку стула.

– В исламе существует концепция тяжких грехов, известных как "кабаир”. Эти грехи считаются особенно серьезными и имеют тяжелые последствия, как в этой жизни, так и в загробной.

Чуйка шепчет, что эта щепетильная тема не приведет ни к чему хорошему.

– Прелюбодеяние? – встревает Крис.

Закатываю глаза: у придурка одно на уме.

– Поклонение другим, кроме Аллаха, убийство и самоубийство, кража, непочтение к родителям и да, – Рио делает красноречивую паузу, – прелюбодеяние.

– Забивают неверных камнями? – не унимается Харрисон.

Бейкер улыбается.

– Смертные казни вызывают общественное порицание и давно не проводятся в Арабских Эмиратах. Но был случай… – Ариэль загадочно понижает голос, придавая рассказу интимный окрас. – Мужчина взял в жены молодую девушку, а спустя два года узнал, что она изменяет ему с его же сыном от первого брака.

Сдавливаю рокс. Прямо над линией виски появляется трещина и с легким хрустом ползет по окружности, наглядно подтверждая, что моя интуиция никогда не стреляет холостыми.

Случайности исключены. Ариэль издевается. Я вижу это в ее взгляде, горящем холодным торжеством и брезгливым презрением, которым она безразлично мажет по притихшей Розали.

– И что было дальше? – Кристофер нетерпеливо подается вперед.

А я не хочу знать.

Рио снова медлит. Делает очередной неспешный глоток, накручивая мои нервы как леску на катушку.

– Был суд. Муж пытался добиться смертной казни для своей неверной жены.

Вздрагиваю, когда моего бедра касается ладонь. Ловкие пальцы Бейкер нагло заползают под чертову салфетку и начинают бережно кружить по ткани моих брюк, прожигая кожу тысячами импульсов.

– Но такая процедура требует очень весомых доказательств, – не сбившись с ритма, Рио поднимается к моему паху.

Мне знойно. А еще почему-то зло и горько.

– Помимо чистосердечного признания, требуется четыре свидетеля, которые непосредственно видели бы сам акт предательства. У мужчины их было всего двое.

Рука Бейкер накрывает мой член. В горле сохнет. Жар разрастается. Полыхает внутри и снаружи, будто меня выкинули на ближнюю орбиту солнца.

– Поэтому казни не было. Женщину приговорили к трем годам тюрьмы, а сын отделался штрафом.

– Несправедливо, – разочарованно качает головой Вивиан.

– Несправедливо. Но рано или поздно каждый получает по заслугам. – Удерживая взгляд Розали, Ариэль царапает ногтем головку члена, заставляя меня проглотить тугой поток воздуха. Я не хочу, но в штанах в корне не согласны, и эта противоречивость игольчато впивается в болевые точки.

– А какие еще есть грехи? – любопытствует Вив.

– Ложь! – Рио с садизмом сжимает полувставший член, показательно разоблачая мой поддельное “я тебя не хочу”.

Внутри бликуют оттенки нераспознанного чувства. Оно выматывает, разбирает до частиц. Мечтаю поставить весь мир на беззвучный, убрать помехи и руку, что пытается добиться полного возбуждения, которое сейчас я хочу испытывать в самую последнюю очередь.

Срываюсь.

Скинув с себя ладонь Ариэль, резко встаю. Радуясь удлиненному пиджаку, скрывающему пах, хватаю принесенную официантом бутылку виски и громко стучу по ней вилкой, привлекая общее внимание. Цель достигается быстро, а я продолжаю стучать. Назло, специально. До тех пор, пока Вив не начинает яростно дергать меня за штанину. Ухмыляюсь и выразительно раскидываю руки в стороны, расплескивая алкоголь по белой скатерти.

– Тост, дамы и господа! – обозначаю мотивацию и перевожу взгляд на сенатора. – Дорогой мой отец! Ты с самого детства учил меня ответственности, сдержанности, упорству и терпению. Ты учил меня всем тем качествам, которыми обладаешь сам. Которыми должен обладать любой человек, желающий занять важный пост в политический системе Америки. Народ не ошибся в своем выборе. Ты истинный политик, Чарльз Лейквуд. Истинный! – поднимаю вверх указательный палец, кончик которого странно двоится. – Лицемерный, лживый, жестокий, жадный и мстительный! – сменив интонацию, выплевываю каждое слово.

– Эван! – Вив обеспокоенно тянет меня за пиджак, призывая заткнуться, но я легко избавляюсь от ее хватки и продолжаю.

– Вы! Все! – попеременно тычу в светские физиономии, не зная, на какой остановиться. – Озабоченные деньгами и властью убл… люди будете улыбаться новому сенатору ближайшие шесть лет. Но не потому, что он вам нравится, а потому, что система поощряет лицемерие. Законы джунглей. Хищники объединяются в стаи, чтобы сожрать слабых. Но не волнуйтесь! – кривлюсь, наслаждаясь вытянувшимися лицами отребья класса люкс. – Лицемерие простительно, если сохранена человечность. Но у Чарльза Лейквуда ее нет. У тебя ее нет! – яростно бросаю отцу. – У тебя нет моральных ценностей. Стерты все ориентиры. И я хочу, чтобы ты услышал. Впитал! И запомнил! День, когда я захлопнул за спиной дверь твоего чертова дома, был самым лучшим в моей жизни! Самым! Лучшим! Поздравляю с назначением, папа! – пылко хлещу из бутылки, обжигая слизистую горла. Через стиснутые зубы выпускаю горячие пары и в общем тягостном молчании, разбавленном редкими овациями преданного Криса, мой выдох звучит чертовски шумно.

Запал Харрисона быстро иссякает. Аплодисменты стихают. Тишина давит, как и ледяной взгляд отца.

– Спасибо за поздравление, Эван, – ровно благодарит он и, отдав распоряжение подбежавшему к нему ведущему, принимается за свой стейк.

Через несколько секунд в центр зала выходят два скрипача, и пока сенатор щепетильно разрезает мясо на мелкие кусочки, парни вальсируют по струнам, искусно растворяя напряжение.

Миссия провалена. Я хотел фееричных реакций, а получил пустышку. Внутри снова замес из жалости, ярости и полного бессилия. Интересно, если я заберу у одного из музыкантов смычок и перережу им себе глотку, папа кинется меня спасать или все же сначала доест свой гребаный ужин?

Встряхиваю головой, изгоняя опасные мысли, и, с трудом соблюдая координацию движений, иду отлить. Маршрут не знаю, бреду наугад, то и дело прикладываясь к бездонной бутылке. Особняк мрачен, как замок злого дракона. Стены обиты деревом и грубым камнем, окна занавешены тяжелыми портьерами. Мой расфокусированный взгляд так и мечется в поисках факела.

Сворачиваю в какой-то коридор и пинаю первую попавшуюся дверь. Лунный свет, проникающий сквозь тюль, освещает большой деревянный стол, превращая остальные предметы интерьера в громоздкие черные фигуры, затаившие дыхание. Неторопливо прохожу внутрь, веду ладонью по отполированной поверхности и натыкаюсь на бархатный прямоугольный футляр. Открываю. Разглядываю элегантную серебряную ручку со знакомыми инициалами Ч.Л. Касаюсь холодного металла, скольжу кончиками пальцев по клипсе, украшенной сверкающими кристаллами, и резко захлопываю крышку, почувствовав пристальный взгляд в спину.

Розали стала слишком смелой или слишком глупой, раз оставила прием и пошла вслед за пасынком. Ее жадный взгляд, ползающий по моему телу, вызывает чувство, словно я в бочке с тараканами, в которую меня засунули с головой, не забыв заколотить гвоздями единственный выход.

Прислонившись бедрами к столу, ставлю бутылку на самый его край и не реагирую, когда на мои щеки ложатся чужие ладони. Склизкие поцелуи усеивают лицо.

– Милый, я так скучала, – Розали дышит невкусно, разбрасывая по мне клейкие следы помады. Липкие, гадкие, мерзкие. – Безумно скучала. Ты стал таким красивым… Безупречным. Ты безупречен, малыш.

Насильно отстраняю ее от себя и, удерживая на расстоянии, пытаюсь найти хоть толику адекватности в ее затуманенных глазах.

– Прекрати сейчас же.

– Почему? Я все еще люблю тебя, слышишь? Очень люблю. Люблю, люблю… – лихорадочно повторяет мачеха и тянется ко мне вновь, но я сильнее стискиваю ее кисти, сохраняя дистанцию.

Брезгливо кривлюсь. Есть моменты, которые хочется стереть из памяти, будто их там никогда и не было. Но именно такие моменты необоснованно обладают самым стойким иммунитетом. Они остаются, разрастаются и травят. Как амброзия своей пыльцой.

Розали и есть амброзия. Неистребимый сорняк. Именно она толкнула первую костяшку. Из-за нее я ненормальный. Нездоровый. Уже столько лет.

Может, пришло время отблагодарить? Сделать подарок в ответ?

Внутри рождается безумие. Оно черным сгустком растворяется в кровеносной системе, несется по сосудам, нашептывая страшные постулаты: трахнуть, заразить, не сожалеть.

“Она отравила твою жизнь. Так отрави ее. Она виновата”.

Страха нет. Совести тоже. Виски притупило все чувства. Одной рукой вцепляюсь в пряди на затылке Розали. Другой – сминаю ее грудь, намеренно сильно, желая увидеть боль в зеленой радужке. Болотной, покрытой затхлой тиной. Мачеха закатывает глаза, пошло стонет мне в рот, и этот звук – будто лезвием по стеклу. Чудовищный, гнусный, тормозящий. Как красный сигнал на линии пешехода.

Медлю. Трясу головой, усиленно стараясь вернуться в зону буйков своих принципов. И получается. С трудом. Но получается.

Я не могу так поступить. Даже с ней.

– Долго думаешь, брат.

Жизнь любит подкинуть дерьма лопатой.

Иначе не объяснить, почему именно в такой неоднозначной позе нас застает Реймонд. Он стоит в дверном проеме, лениво подпирая плечом косяк, и позволяет мне разглядывать себя, как редкую океанскую жемчужину.

Брат изменился. Стал высоким. Выше меня с раскинутыми плечами, обтянутыми белой рубашкой, и спортивным торсом. Не раздутым, как у качков-переростков, а поджарым и сухим. И если внешние метаморфозы исключительны, то аура прежняя. Мрачная и темная. А еще какая-то удушливая.

Молчу. Не знаю, что сказать. Может, потому что представлял нашу встречу иначе. Без свидетелей и душещипательной.

Реймонду моя немота не нравится. Недобро цокнув, он с немыслимой скоростью оказывается за спиной Розали. Склоняется к ее плечу, небрежно лижет кончиком языка белоснежную кожу и поднимает на меня нездоровый взгляд, в котором всю синеву затопила мгла.

– Она любит грубо, забыл?

Зубы входят в беззащитную плоть. Дернувшись назад, врезаюсь бедрами в стол и во все глаза пялюсь на тонкую струйку, стекающую по тонкой ключице. Меня шокирует не кровь, а реакция Розали. Она не визжит и не убегает. Наоборот. Мачеха вжимается в Рема, привстает на носочки и елозит задом по его паху, пока тот, не прекращая мучить ее шею, быстро расстегивает пуговицы на ее блузке и, отодвинув кружево бюстгальтера, выкручивает сосок.

– Ре-е-е-ймонд, – стонет Розали.

Не знаю, как реагировать. У меня закончились встроенные подсказки. Может, я все-таки сдох и это мой личный котел страданий.

– Присоединишься, брат? – Рем задирает мачехе юбку, оголяя ее округлые бедра. – Хочешь, чтобы Эван присоединился к нам?

– Д… да.

– Как я тебя учил, Рози? – Реймонд агрессивно сжимает пальцами ее челюсть. – Озвучивай свои желания конкретно.

– Я хочу вас двоих, – виляя задницей, выдыхает она.

– Хочешь, чтобы мы трахнули тебя в два члена? – Рем усердно добивается признания, не сводя с меня горящих бешенством глаз.

– Да.

– Мы же джентльмены, верно, брат?

Удерживая Розали за тонкую полоску трусов, Реймонд грубо толкает ее вперед. Мачеха падает мне на грудь и сразу же хватается за пряжку ремня.

– Давай, Рози, отсоси ему, как ты умеешь.

Отталкиваю от себя озабоченную суку. Нервно потирая взмокшую шею под воротом рубашки, отхожу от них на безопасное расстояние.

– Ты спятил?

На мой акт протеста Реймонд лишь нахально вскидывает бровь.

– В чем дело, братишка? Не нравится сучка? Раньше нравилась.

– Ты ни черта не знаешь!

Реми улыбается. Жутко. А колотящаяся на его лбу вена лишь усиливает спецэффект.

– Я все думал, что ты в ней нашел. И попробовал. Не раз. Но так и не смог ответить на этот вопрос.

Снимки их секса, как разноцветные стикеры, облепляют мой мозг.

– Повторяю, ты ни хрена не знаешь! – подавляю тошноту и, не сдержавшись, рявкаю на Розали: – Прикройся!

– Только попробуй! – угрожающе шипит Рем, и она слушается… не меня. Его!

– Реми, – беспокойно ерошу волосы, не зная, куда деть собственные руки. Действие алкоголя падает, адреналин растет, а значит, скоро придет родная обсессия. – Я не знаю, что с тобой происходит, но давай отпустим ее и спокойно поговорим.

– Не нравится эта сука, можем взять другую, – брат словно не слышит меня. – Ариэль? Рыжей она меня заводила больше, но и этот цвет сойдет…

– Захлопнись, блядь!

Рем корчит губы в ехидном оскале и грубо дергает Розали к себе.

– Отпусти, мне больно!

– Заткнись! – рявкает Реймонд и неторопливо наматывает ее волосы на кулак. – Ты так и не понял, Эван. Она – блядь и ее место здесь, – с силой опускает мачеху на колени и тычет ее лицом в свой пах. Унизительно вжимает, трет. – На уровне моей ширинки. Или твоей. Но это уже по твоему усмотрению, братишка.

Глядя на его безжалостное лицо, подсвеченное больным блеском глаз, я все больше убеждаюсь, что авторитет, которым я обладал десять лет назад, не сработает. Его нет, он растерян окончательно. Драка с дельтовцем – гиблая затея. Но она хотя бы даст время Розали для побега.

– Если не хочешь участвовать, можешь посмотреть, я не стеснительный. – Реми еще сильнее давит мачехе на затылок, и та жалко всхлипывает. – Заткнись, я сказал!

– Реймонд, говорю в последний раз, остановись! – сжимаю кулаки, готовясь их сбить о невменяемого придурка.

– Или что?

– Человек, насилующий женщин, не может быть моим братом.

– Я давно перестал им быть.

В его жестком, обрывистом голосе мне мерещится обвинение. Не сказанное вслух: “Ты меня бросил”.

Хочу сказать “прости”. Но не говорю. Я уверен, из-за этого слова Рем окончательно слетит с катушек и прикончит меня.

– Ты всегда будешь моим братом.

Он устало усмехается.

– Человеком, Эван. Я давно перестал быть человеком, – брат отпускает хнычущую Розали и, брезгливо вытерев ладонь о брючину, раздраженно дергает головой. – Не разводи сырость. Эван, может, и повелся на твой спектакль, я – нет. Ты – ебливая сука…

– Что здесь происходит?

В кабинете загорается свет. Отец стоит в дверном проеме. Его силуэт нечеткий, размазанный по контуру из-за привыкшего к темноте зрения.

– Твоя ебливая сука сегодня очень неубедительно решила сказать “нет”, – мгновенно ориентируется Реми, при этом скалясь как полнейший психопат.

Осколочный взгляд отца режет по брату и переходит на Розали. Замирает, оценивая ущерб в виде зареванного лица и пятен крови, и мгновенно загорается праведным гневом. Сенатор пересекает кабинет и со всего размаху бьет Реймонда кулаком в лицо. Брат падает на стол, сметая руками бумаги, футляр с ручкой и мою бутылку вискаря.

– Тварь! – рявкает отец. – Как ты посмел?! Как ты посмел, я тебя спрашиваю?!

Срабатывает рефлекторное желание встать между ними, как в детстве, но что-то останавливает. Может, то, что брат больше не похож на подростка, которого хочется прикрыть спиной.

Реймонд неторопливо поднимается, вытирает окровавленный рот и плавит губы в ожесточенной улыбке.

– Прямо сейчас, не сходя с этого места, я могу убить тебя одиннадцатью разными способами. Если ты снова поднимешь на меня руку, я начну с шестого – удар в горло. Через две секунды ты начнешь задыхаться, истекать слюной и корчиться от боли. Через одну минуту ты потеряешь сознание, а через пять – умрешь. Так что, есть желание рискнуть вновь?

Наблюдаю за этим до усрачки жутким зрелищем и безумно скучаю по первой версии братишки, которая словно по расписанию гоняла меня в полицейский участок.

– Групповых изнасилований в душевой захотелось? Я организую, не вопрос, – злобно цедит отец. – Но нужно ли? Тебя, паршивца, ничто не исправит. Даже тюрьма. Жалею, что ты не подох в плену.

Брат был в плену? От этой информации у меня тревожно взлетает пульс.

– Наши желания впервые совпали, отец, – лицо Рема идет рябью. Скулы напрягаются, на лбу зверски колотится вена.

– О “Дельте” можешь забыть, – безжалостно выстегивает сенатор. – Я сделаю все, чтобы тебя оттуда выгнали с позором. А потом я отправлю тебя в дыру, самую забытую, какую только смогу найти на карте. Будешь до конца своих дней охранять ледники. Подохнешь в одиночество. Никому не нужный, без славы, без памяти.

Реймонд задумчиво проводит языком по верхней губе и невесело цокает.

– Отличная фантазия, папа. Только я не понимаю, чем ты недоволен. Я благородно приподнял твои дряблые веки и показал, какая твоя жена шлюха. К тому же ты всегда учил брать пример с Эвана, я и взял. Ой, – округлив глаза, брат наигранно прикрывает рот рукой. – Неужели не знал? Они же трахались за твоей спиной десять лет назад. Я, так сказать, донашиваю за старшим.

Тишина настолько апогейная, будто мое желание сбылось и во всем мире выключили звук. Отец непонимающе хмурится, не верит Рему или собственному слуху. Но проходит мгновение, и его глаза неестественно расширяются. Брови взлетают вверх, уголки губ нервно подпрыгивают.

– Эван? – поворачивается ко мне с лицом, ожидающим бурного опровержения.

Но опровержения не будет. Брат прав. Давно нужно было сознаться.

– Да.

Сенатор судорожно тянет узел галстука, мотая головой из стороны в сторону.

– Чарльз… – из угла доносится писк мачехи, но отец не обращает внимания.

Он швыряет галстук на пол и, расстегнув пару пуговиц на рубашке, трет шею, словно ему сложно дышать.

– Сын…

– Сын? – вопросительно перебиваю я. – Ты вспомнил, что я твой сын? Когда я в ногах у тебя ползал, умоляя помочь, ты не помнил, что я твой сын. А теперь вспомнил?

– Эван…

– Я десять лет живу с этим грузом. Десять лет! А все потому, что твое “да” ничего не стоило.

Сенатор обессилено опускает руки и делает глубокий вдох.

– Если бы я знал, что потеряю тебя, я бы сдержал обещание.

Спотыкаюсь. Проглатываю не успевшие выпасть изо рта возмущения и не верю ни единому слову. Но вопросы все равно догоняют. Неужели сожалеет? Поэтому не выгнал с вечера и все спустил мне с рук? Поэтому молчал и не усугублял ситуацию? Нет, не правда.

– Уже неважно.

– Это важно, Эван. Я сожалею… Я прошу прощения, – раскаивается отец и с какой-то печалью окидывает взглядом Розали: – В этой жизни нет проступка, который я бы не смог простить тебе. Возвращайся, сын.

Рем восторженно присвистывает и хлопает в ладоши. Размеренно, с одинаковыми паузами.

– Поражен вашим великодушием, господин сенатор! – садится на край стола и по-актерски смахивает невидимую слезу. – Что скажешь, братишка? Вернешься? Тебе, в отличие от меня, даже член в вагине этой шлюхи готовы простить.

– Реймонд, я тебя предупреждаю…

– Я не вернусь, – утомленно прерываю вспыхнувшего отца и ловлю его встревоженный взгляд.

– Эван…

– У меня ВИЧ.

Я впервые сказал это вслух. Перед людьми, которых избегал целое десятилетие. И то, как меняются их лица, достойно кисти художника. Полотна в центральном зале Лувра.

Отец бледнеет. Выцветает. Теряет годы прямо на глазах, как в приложении FaceApp с функцией старения.

От наигранности Рема не остается и следа. Злая ухмылка сползает, обнажая неверие, волнение и неконтролируемый страх. За меня или за себя – нет желания вникать. Запас сил на нуле.

– В ближайшее время я покину страну, – проговариваю вслух и еще раз убеждаюсь в правильности своего решения. – Я пришел… Хм… Наверное, я хотел увидеть… вас.

Родственники молчат. Не двигаются и молчат. Даже всхлипы Розали исчезли. Я не ждал объятий и уговоров, но почему-то расстроился, что их нет. И снова злюсь на неоправданные ожидания.

– Хотя, – нервно перекатываюсь с пяток на носки и обратно, – забудьте. Я пришел, чтобы испоганить вечер.

Спешно покидаю комнату. Быстрым шагом пересекаю торжественный зал, позволяя себе всего один взгляд на стол, за которым я час назад продемонстрировал свои самые лучшие качества. Ариэль нет. Но есть Вив. Она порывается пойти за мной, но я отрицательно качаю головой и направляюсь к парадным дверям.

Навес и ритмичный стук дождя. Короткий шаг. Второй. Третий. Вода за минуту въедается в ткань пиджака. Впитывается в волосы и грузом висит на ресницах. Грозовое небо прекрасное, очень далекое и какое-то бездонное. И я почти сожалею, когда черный круг зонта преграждает мне обзор на красоту воздушной сферы.

Рио встает рядом. Близко, касаясь моего плеча своим. Достает из сумочки зажигалку и, подкурив сигарету, протягивает мне. Фильтр влажный, а дым, из которого я формирую ровное колечко, – горький. Делаю пару затяжек и передаю эстафету Ариэль, случайно задевая ее пальцы. Ледяные.

Рио прикрывает глаза, тянет никотин и повторяет мой трюк, выпуская идеальный круг. Он плавно парит за моим, будто хочет догнать. Но не успевает и исчезает. Еще пара колец растворяется в воздухе, прежде чем сигарета вновь оказывается у меня. Зажимаю ее зубами и, забрав у Бейкер зонт, тихо прошу:

– Опусти руки в карманы.

– У меня их нет.

– Они есть у меня.

Не спорит, оттягивает полы пиджака приятным весом. Недолго думая, свободной рукой лезу следом, чтобы переплести наши пальцы. Поглаживаю холодную кожу, и в тесном, не продуваемом пространстве она уже через минуту становится чуточку теплее.

Так и стоим. Сенсационно близко. Но почему-то плевать, что увидят. Перекатываю фильтр сигареты губами и, пристроив ее в уголке рта, вдыхаю трескучий табак. Держу, насыщая легкие пряной ванилью, и, выдохнув, ловлю выжидающий взгляд зеленых глаз. Время закончилось. Окончательно.

– В высотке Lightspire есть спа-салон Golden Loft. Он нужен для маскировки. Завтра в три часа дня тебя там встретит девушка по имени Рейчел и проведет ко мне.

Лицо Ариэль становится сосредоточенным.

– Зачем?

Чтобы признаться. Иначе я сойду с ума.

– Мне нужно сказать тебе нечто важное.

– Почему не скажешь сейчас?

Потому что я не готов.

– Неподходящее место.

Рио задумчиво хмурит брови.

– Хорошо, я приду.

Дождь слабеет, а дотлевший табак оплавляет фильтр, обжигая губы.

“Я сейчас сожрал бы этот окурок, чтобы не отпускать твою руку ”, – думаю, а Бейкер будто слышит. И не моргает. Смотрит чувственно глубоко, с толикой растерянности и робкого намека на нежность. И это взгляд, не припорошенный никаким сексуальным подтекстом, самый разматывающий, раздевающий догола. И вроде спектакль душевных метаний отгремел, а бесполезной мышце все еще тесно в ребрах.

Руку все же отпускаю. Выкидываю бычок на залитое водой крыльцо и, сняв пиджак, накидываю его на плечи Ариэль.

– До завтра, Рио, – негромко прощаюсь и, со скрипом удержавшись от неуместного поцелуя, спускаюсь по ступеням.

– Тебя подвезти?

Еле распознаю суть вопроса, пробившегося сквозь шипящую дробь капель.

– Пройдусь.

– Ты ведь не любишь дождь.

Личное полосует лопатки, вынуждая остановиться и обернуться.

Рио стоит на том же месте, сжимая пальцами ручку зонта. Невинно, романтично. Но я не обманываюсь. Это как попасть в клетку с тигрицей. Сытой и мирно спящей. Она тебя не трогает, но зубы у нее есть, и ты это знаешь.

А еще ты знаешь, как она охотится. Ты видел это собственными глазами, на том пустыре, где одуряюще пахло озоном и моим разбитым сердцем.

– Неправда. Я его ненавижу.