Настоящее время. Нью-Йорк
Эван
Тиканье часов. Монотонное, размеренное. Хочется схватить короб с раздражающим механизмом и запустить его в стену. Хозяин кабинета совершенно точно не оценит столь импульсивный порыв, а мое терпение на летальном исходе.
С самого утра я поставил на уши всю клинику. Ворвался к доктору Ришару и как ненормальный орал, что засужу их всех к чертовой матери, если они сейчас же не выдадут мне опровержение жуткого диагноза, подтвержденное печатью.
Врач отреагировал спокойно. Отправил меня в процедурную на пересдачу крови и, в ожидании нового результата, неторопливо доводил меня до психоза, скрипуче бегая кончиком карандаша по бумаге с анализами, которые нужно не изучать, а выкинуть в помойку.
Они недействительны. Бракованы.
Подергивая носком туфли, непроизвольно вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть, какого хрена он там подчеркивает.
– Вы зря тратите время, док, произошла ошибка.
– И я буду этому только рад. – Сделав последнюю пометку в правом верхнем углу исписанного листа, он откладывает карандаш в сторону. Дважды щелкает кнопкой компьютерной мыши и, положив локти на стол, сцепляет пальцы в замок.
– Могу я задать вам несколько вопросов, мистер Мур?
– Разумеется. – Стараюсь принять более расслабленную позу, но не выходит. Напряжение фривольно циркулирует по каждой мышце.
– Сколько у вас было половых партнеров за последний год?
Хмурюсь, услышав задание со звездочкой.
– Я не могу назвать точное число.
Доктор Ришар невозмутим.
– Более двадцати?
– Да.
– Имели ли вы незащищённые половые контакты за последний год?
Всего несколько часов назад, но анализы я сдал на сутки раньше.
– Нет.
– Использовали ли вы инъекционные наркотики?
– Нет!
– Получали ли вы переливание крови?
– Док, если бы получал, то его делали бы именно вы. Я наблюдаюсь исключительно в вашей клинике.
– Я вынужден уточнить.
– Нет, переливания не было.
Врач снимает очки, задумчиво трет переносицу и неспешно водружает их обратно на кончик носа. Все эти размеренные движения, оттягивающие момент, очень сильно меня нервируют.
– ВИЧ передается либо через кровь, либо половым путем, – пускается в разъяснения доктор Ришар. – Я знаю, что вы не наркоман, мистер Мур, поэтому прошу вас подумать, не упустили ли вы случай незащищенного полового контакта. Например, орального.
– Я никогда не… – впиваюсь пальцами в ручки кресла.
Мозг сам запускает серию слайдов: греческая музыка, летящие туники… копна густых рыжих волос.
Афродита… Кажется, она сняла презерватив, прежде чем… Проклятье! Но…
– Разве ВИЧ передается через минет? – помрачнев, уточняю я.
Доктор смотрит на меня сочувствующе мягко. Словно на идиота, которого уже не спасти.
– Процент такой вероятности намного ниже, чем при традиционном способе. Но он есть, особенно если во рту у партнерши была повреждена слизистая. Малейшая рана – это контакт с кровью.
– Я без понятия, что было у нее во рту, – морщусь, усиленно напрягая память…
Было хорошо, глубоко, влажно. Язык скользил, приятно царапал холодным металлом… металлом?
– Пирсинг… У нее был пирсинг! – вспоминаю и пораженно выдыхаю.
Во все глаза пялюсь на доктора Ришара, который никак не меняется в лице. Потому что… знал. Он знал, что ошибки нет.
Звонок его мобильного, как барабанная дробь перед расстрелом. Десять секунд его тяжелого молчания, стук каблуков медсестры, новая пачка листов с моим смертельным приговором и тиканье часов, которое вдруг становится безразличным.
– Эван, мне жаль, результат подтвержден, – врач сочувственно качает головой. – Вероятно, прокол был свежий и произошло заражение через кровь…
В ушах шум. Губы мужчины шевелятся, но до меня не долетает ни звука. Его отрубили. Выключили, создав полный вакуум, в котором больше нет жизни. Моей жизни. Все, к чему я шел долгие годы, прямо на глазах выцветает. Блекнет. Внутри рождается ужас, он расплескивается по венам, купается в крови. В моей зараженной крови. Ее не сцедишь, не обновишь. Она всегда будет в моем теле. В моем дефектном теле. Каждый день уродуя меня. Внешне и внутренне.
Вспоминается история знакомого Криса. Покрытый слоем бурых пятен и язв парень подыхал от пневмонии, герпеса и саркомы одновременно. Потому что… СПИД. Последняя стадия ВИЧ-инфекции, у которой нет другого исхода, кроме смерти в страшных муках и чудовищной боли… И меня ждет такая же участь.
– Мистер Мур… Эван, – док переходит на отеческий тон. – С этим заболеванием люди живут долгую и счастливую жизнь. Слышите? Долгую и счастливую! Этот вирусолог специализируется конкретно на лечении ВИЧ-инфекции, – врач протягивает мне визитку. – После его терапии очень большое количество людей достигли состояния близкого к ремиссии. Обязательно позвоните ему. Также я бы посоветовал записаться к психотерапевту. Не стоит избегать помощи. Каждому человеку в сложившихся обстоятельствах требуется поддержка и время для принятия, – доктор убедительно накидывает рекомендации, которые летят мимо меня. Я не могу ни о чем думать, кроме… – И, Эван, вы обязаны предупредить своих половых партнеров. Это необходимо, для предотвращения…
Ариэль.
Осознание ошибки накрывает словно ливнем… А я без зонта.
Миг и разум взрывается адской паникой, среди волн которой зациклено трепыхается мысль. Бьется, рваными вдохами прорываясь внутрь грудной клетки, словно располосованной скальпелем.
– Можно ли избежать заражения при незащищенном половом контакте? – отрешенно спрашиваю я.
Взгляд доктора поверх бесцветных стекляшек очков внимательный и проницательный.
– При однократном вагинальном контакте риск заражения составляет один-два человека на тысячу. При однократном анальном – выше: от восьми до тридцати двух на тысячу.
Испытываю несуразное для обстоятельств облегчение. Вероятность маленькая, и мне остается лишь надеяться, что моя собственная “везучесть” не заденет Рио.
Поднимаюсь и быстрым шагом покидаю кабинет. Прохожу через турникет, пересекаю парковку и, выйдя за ворота медицинского учреждения, попадаю на оживленную Мерсер-стрит.
Тротуар Манхэттена залит жарким солнцем. Раскаленная помесь из запаха асфальта и уличной еды забивает ноздри удушливым сочетанием. Жжется.
Иду. Просто вперед, без плана, без маршрута.
Считаю извилистые трещинки в горячем покрытии и после пятьдесят третьей сбиваюсь. Слишком много. Как и безвкусной обуви, на которую я то и дело натыкаюсь глазами.
Не поднимаю головы. Не могу.
Они знают. Они все всё знают. Я чувствую это по их пронизывающим взглядам, наполненным отвращением.
Я отвратительный.
Толпа. Гудящая, несущая тебя течением, которому невозможно противиться. И голоса. Обилие голосов. Смех, плач, громкий мат. Где-то вдалеке орет сирена. И касания. Грубые столкновения плечами, корпусами. Они задевают намеренно, жестко, будто хотят выпнуть, вычленить из своего стада.
Заткнитесь!
Закрываю уши ладонями. Волосы горячие, обожженные солнцем. Коже жарко, а глаза слезятся из-за ярких лучей. Или не из-за них вовсе.
Сворачиваю на узкую улицу.
Незнакомый бар, деревянная стойка и дешевая бутылка виски, способная своим волшебством отправить меня в мир, в котором Эван Мур чище младенца ангела. Проходит час, а может, два. Обстановка вибрирует, раскрашивается танцующими черными кругами, а сидящая на соседнем стуле блондинка вполне ясно обозначает свои намерения, когда хватает меня за руку и тащит в туалет. Рывком дергает ремень на моих брюках, пытаясь добраться до члена. Не реагирую. Неотрывно смотрю на проворные короткие пальцы с треснутым на ногтях черным лаком и ощущаю нарастающий бунт в восставшем желудке.
Грубо отталкиваю девушку и, ворвавшись в пустую кабинку, падаю на колени перед унитазом. Отдаю ему честь, выплескивая на белоснежную эмаль едко пахнущую слизь, и астмически закашливаюсь, выжимая из легких каждую вязкую каплю.
– Урод! – возмущённо звенит за спиной перед хлопком двери, сотрясшим стены.
Сажусь на задницу и, прислонившись затылком к стене, мысленно прокручиваю только один вопрос: “Я умираю или еще нет?”
Вытерев слезящиеся глаза, осматриваю обстановку и буквально пришпиливаюсь взглядом к полу. На нем лежит закрученная кольцом темная волосинка, притоптанная сверху не одной парой ботинок. Длинная, мерзкая и словно живая. Сглатываю, чуть ли не всерьез ожидая, что она поползет, и, встряхнув шевелюрой, поворачиваю голову влево. На ободке унитаза разбрызганы желто-коричневые капли, и не нужно быть гением, чтобы распознать их природу.
Маниакальное желание помыться накрывает внезапно. Оно зудит под кожей и за секунды разрастается до масштабов, которых не было уже несколько лет. Задыхаюсь. Цепляясь за липкую стену, встаю и, удерживая равновесие с таким трудом, словно я на цирковом канате, добираюсь до раковины. Подтеки на серой ручке вызывают гадливое отторжение, грязные следы – новый рвотный позыв. Раздосадовано скриплю зубами и бегом покидаю зловонную комнату моих триггеров. Мчу к выходу мимо изумленного бармена, скривившейся блондинки и кучки мускулистых парней, пялящихся на монитор с футбольным матчем.
Ловлю такси и через пятнадцать минут страданий под опасливым взглядом водителя стою у ворот жилого комплекса. Лифт, восемнадцатый этаж и родная дверь, за которую я вваливаюсь с таким грохотом, будто за мной гонится весь мексиканский картель.
Квартира. Слишком светлая, слишком неправильная. Срываю рубашку, одолженную Крисом, и лезу под душ прямо в штанах. Хочу смыть вонь, запахи. ВИЧ. Но с последним и экзорцизм бессилен. Мучаюсь с ширинкой, вырываю нахрен замок и чуть ли не вою, стараясь отодрать от бедер мокрые брюки. Беру ножницы, режу по шву, разрываю и трясу ногой, свирепо скидывая противный слой ткани.
Вода ледяная, а от тела идет пар. Выливаю на себя флакон геля, деру мочалкой плечи, живот, шею и даже лицо. Молча, остервенело. Повторяю. Снова и снова. До колющего огня на каждом дюйме и чистого скрипа. Полотенце мягкое, а кажется, жестким. Скребет ворсинками по воспаленной коже.
Таблетки и стакан виски. Первый, второй, третий. Недолгая отключка, и раздражающие лучи влетевшего в окно солнца, которое я с радостью потушил бы. Выкинул из космоса.
Сижу, хожу. Двадцать минут сверлю зрачком дверной глазок. Там кто-то стоит. Но он прячется и чего-то ждет. Возвращаюсь в комнату, выкуриваю сигарету и крадусь обратно. Резко дергаю ручку, рассчитывая поймать с поличным, но ловлю лишь пустоту и ослепление светом, автоматически вспыхнувшим на площадке.
Никого нет. И не было. Чтобы так и оставалось, закрываюсь на все замки и трижды перепроверяю каждый.
Уровень тревоги запредельный. Непостоянный. Набегает и опять утекает. Как сквозь пальцы воздух, с которым я играю на балконе, махая ладонью из стороны в сторону как полнейший дебил. Ветер успокаивает и отвлекает, охлаждая порывами расцарапанное лицо.
– Хватит звонить! – ору на телефон и яростно кидаю его в бормочущий телевизор. Переворошив всю аптечку, хватаю спасительные блистеры и пихаю их в рот. Забираюсь с головой под одеяло. Засыпаю или нет. Паршивая полудрема, в которой я бегу, но не бегу.
День новый. А сигарета с виски – нет. Курю прямо на кухне, глядя на солнечный Нью-Йорк, сверкающий жизнью. Рисую в воздухе дымный круг и рассеиваю. Рисую новый. Безумно тычу в центр кольца и пинаю его ногой, искажая границы. Психую, задергиваю шторы и, потушив окурок в переполненной пепельнице, врубаю стереосистему. Rammstein разрывает стены гостиной и мои кровеносные сосуды. Танцую, кружусь как на рулетке: подпрыгиваю и замираю, подпрыгиваю и замираю. Валюсь на пол и, надрывая мышцы живота, ору во всю глотку их трек Sonne.
Упираясь ладонями в обод унитаза, блюю. Глотаю ком горькой желчи и разглядываю свои руки, замазанные розовыми кляксами. Горящими, сверхчувствительными. Из мелких трещинок сочится кровь. Оранжевая и какая-то жидкая.
Душ, антисептик и поиск таблеток, которых нигде нет. Закончились.
Где этот чертов телефон?!
Падаю звездой на кровать и таращусь в потолок, светящийся неоновыми лампочками. Подсветка выключится, когда догорит последняя. Сотая. Или тысячная. А человек выключится раньше, потому что в запасе у него всего одна лампочка. И та недолгая.
Несправедливо.
Хотя… плевать.
Так я умираю или еще нет?
***
Темно, а еще больно. В голове. Словно к середине лба приставили острую иглу и упрямо загоняют ее в мозги в самый эпицентр мозжечка. До упора и обратно, снова и снова, безжалостно повторяя насильственный акт. Веки печет, губы склеены, а язык покрыт сухой растресканной коркой.
Жужжание. Навязчивое. Мерзко ерзающее по издерганным нервам.
Слепо шарю рукой по кровати в целях убить его источник и, наугад мазнув пальцем по шероховатому дисплею, прикладываю телефон к уху.
– За последние два дня я звонила тебе чаще, чем своему ребенку! – тон малышки Сюз сечет похлеще розг. – Какого хрена, Мур, ты не берешь трубку?
Под вой мышц переворачиваюсь на спину и, морщась от бешеной пульсации в висках, приоткрываю глаза. Комната. И, слава богу, моя. Время суток неопределимо из-за непроницаемо плотных штор.
– У тебя есть ребенок? – мой голос прорезается из недр похмельного организма. Незнакомый, сухой и какой-то опилочный.
– Да. Бывший бросил меня, узнав о беременности.
Как много я пропустил в этой жизни… Потому что с чего вдруг такие признания?
– Он тебя недостоин.
– Он недостоин даже свиньи, – фыркает Сюзи. – Возьми из архива файлы за 2022 год по TechNest. Распоряжение Миллера.
– Куда?
Молчание. И весьма красноречивое.
– Эван, – настораживается Сюз, – начало презентации через двадцать минут. Ты же сам назначил дату. Ты что? – интонация окрашивается всеми оттенками ужаса. – Забыл?!
Презентация… точно. По чему?.. По продукту TrustWave и TechNest… Слияние…
Резко сажусь на кровати и попадаю на самую головокружительную карусель.
– Эван, что происходит? Ты заболел? Сломал что-то? Попал в аварию? У тебя рак?!
Сюзи яростно ищет аргументы для моего спасения. Но это лишнее. Для босса уважительной причиной будет только моя смерть. А я жив. И в данной ситуации это ощущается до странного неправильно.
Вскакиваю с кровати. Желудок вместе со мной, совершая филигранное сальто. Игнорируя его рвение к свободе, натягиваю первый попавшийся костюм и несусь на парковку, на ходу приглаживая спутанные волосы. Хлопок дверей, рев мотора, и визг шин разносятся по утреннему Манхэттену.
Лавирую между тачками до первой пробки. Не жду. Выруливаю на встречку, дважды проезжаю на красный, получая оглушительные сигналы возмущенных водителей, и, чуть ли ни дрифтом влетев на подземку, криво торможу между двумя красными столбами.
Беспрерывно жму на кнопку лифта, будто это идиотское действие способно его ускорить, и пока поднимаюсь на восьмидесятый этаж, трижды перебарываю желание выплеснуть дурно пахнущую жидкость на начищенный мраморный пол. Мои внутренние ценности должны остаться внутренними, иначе наш дотошный персонал, занимающейся уборкой, проклянет меня на ближайшем кладбище.
Просторные коридоры Miller Health Corp. сегодня клаустрофобно узкие, а дверная ручка конференц-зала – неприветливо холодная. Как и атмосфера, обрушившаяся на меня после ее нажатия.
Мое появление производит фурор. В целом, я всегда вызываю эмоции, но сейчас они ощущаются как перевертыш. В помещении стоит оглушительная тишина, а пять пар глаз рассматривают меня, как умирающего в зоопарке льва.
По одну сторону длинного прямоугольного стола сидят Миллер и глава нашего юридического отдела Энди Шайн. По другую – трое неизвестных мне мужчин и… Ариэль. Дыхание дает сбой. Я не надеялся на такую скорую встречу.
– Добрый день. Приношу извинения. Пробки, – откашлявшись, извиняюсь я и продолжаю стоять, ожидая вердикта Алекса.
Опоздание на тридцать минут для Миллера, пунктуальности которого позавидовал бы и Биг-Бен, равносильно измене короне. Как следствие – лишение всех титулов и земель. А главное – увековеченная в эпохе немилость короля, который одним словом способен испоганить мне жизнь. Вероятно, уже недолгую.
– Глава пиар-отдела – Эван Мур, – тон Алекса безмятежен, лицо бесстрастно, но глаза – бескрайний лед. – Генеральный директор TrustWave – Энтони Фелдман, – босс указывает на темноволосого мужчину и поочередно представляет оставшихся: худого шатена в огромных очках и высокого блондина со светло-голубым, почти прозрачным цветом глаз. – Главный юрист – Даниэль Брукс и руководитель отдела маркетинга – Лео Митчелл.
Казнь отсрочивается. Воздерживаюсь от рукопожатия и занимаю место рядом с Энди.
Прямо напротив Рио.
Избегаю контакта. Беру первую попавшуюся бутылку воды и, открутив крышку, лью в стакан, замечая ошарашенный взгляд Даниэля на своих ободранных кистях.
– Хм, – смутившись, он утыкается в документы и нервно переворачивает страницу. – Прежде чем мы перейдем к презентации продукта, я бы хотел обсудить еще один момент. В пункте 5.5. мы настаиваем о внесении дополнения касательно повышения процента в условиях критического…
Наш юрист вступает в обсуждение, а я все же сдаю позиции и врезаюсь глазами в Ариэль. Скольжу по ней взглядом и будто… упиваюсь. Ее красотой. Броской, но какой-то не растушеванной. Живой и настоящей. Красотой, которую я собственными руками похоронил. А может, нет. Это незнание убивает. Я хочу отмотать время назад и не поддаваться инстинктам, последствия которых сейчас замурованы шелковым платком, завязанным на ее шее.
Отчаянно ищу на Рио признаки болезни и, наверное, выгляжу как псих, потому что она вопросительно приподнимает бровь. Ждет, а ответа у меня нет. Внутри все стихийно и сложно контролируемо.
Страх расползается колючей паутиной, поглощая все мысли. Кроме одной. Я должен сказать. Как можно скорее. Пока не вернулся Зенон. Вдруг она заразилась? И заразит его. А что если она спит с кем-то еще? Не могу об этом думать. Но думаю. Я же ничего не знаю о ее жизни. Пострадают люди. Невинные.
Оттягиваю узел галстука и механически шарю по карманам в поисках таблеток, забыв, что их нет. Их, черт возьми, нет! Мне срочно нужен психотерапевт. С последним как-то не задалось.
Замечаю, что Энтони Фелдман не особо поддерживает разговор, а вместе с тем вспоминаю важный факт его биографии. Он – родной брат Зенона. У них у обоих темные волосы и серые глаза. На этом сходство заканчивается. Энтони серьезен, собран и полностью сосредоточен. В отличие от своего старшего брата, на нем нет никаких вычурных деталей, как и снисходительно противной улыбки.
– Хорошо, – подытоживает дискуссию Фелдман. – Мы готовы выслушать вас, мистер Мур.
Мой час пробил. Поправив пиджак, направлюсь к интерактивной доске. Презентация уже настроена, а материал выучен наизусть. Осталось только рассказать. Сущая мелочь.
Начав с целевой аудитории, постепенно перехожу к торговым предложениям и стратегическому плану. От профессионального оратора Эвана Мура во мне сейчас нет ничего, но радует, что и не мямлю как первокурсник-неудачник. На моменте пресс-релизов запас слов неожиданно кончается, а на лбу выступает пот. Ткань на спине намокает, неприятно стирает кожу, как и нить моего измученного монолога. Антидепрессанты с алкоголем – чистейшей токсин, и в это мгновение я в полной мере ловлю эффект своей опрометчивости.
С каждым невнятным набором букв взгляд Алекса тяжелеет, наливается свинцом, прибивая меня к месту. Обстановка раскаляется, вынуждая меня заткнуться и судорожно сгибать и разгибать пальцы. Впервые не знаю, как себя повести. Уйти или остаться?
– В договоре есть пункт, что вы имеете право, не согласовав с руководством, вносить изменения в пиар-кампанию по своему усмотрению, – ситуацию неожиданно спасает брат Зенона, который смотрит на меня бесстрастно, словно не замечает, что еще секунда – и я потеряю сознание.
– Это касается кризисных ситуаций, – облизав сухие губы, поясняю я. – Негативные отзывы или скандалы. Здесь нужно среагировать быстро и предоставить разъяснения. Организовать встречу с журналистами для обсуждения ситуации и предоставления контекста. Если критика обоснована, признать ошибки и рассказать о планах по их исправлению, – голос охватывает дрожь. Зарекаюсь не смотреть по сторонам, но взгляд сам падает на взволнованную Ариэль, а следом на Миллера, который, очевидно, готов прямо здесь и сейчас вспомнить на мне свои навыки метателя ножей.
– Еще неудачный маркетинговый ход, – сделав глубокий вдох, не так уверенно продолжаю я. Лихорадит. Сильно. Смахиваю со лба капли пота, из последних сил контролирую тремор тела. Надо валить. Ни чем хорошим для меня эта встреча не закончится. Погребенная под руинами карьера – мелочь на фоне вцепившейся в мой организм отравы.
– С вашим опытом вы способны допустить такую ошибку? – безэмоционально уточняет мистер Фелдман. Он настолько монолитно спокоен, что не будь здесь других людей, я решил бы, что мои припадки – мистическая фантасмагория9[1].
– Вероятность мала, но она есть, – спотыкаюсь, замечая повышенное внимание Лео на моих кистях. Непонятно, почему вопросы задает лишь Фелдман, ведь пиар – зона ответственности Митчелла. Размышлять некогда. Поспешно запихиваю руки в карманы брюк и отрывисто продолжаю: – Если я увижу малейшее недовольство общественности, я тут же удалю спорный материал. Медицина – не та сфера, где можно зарабатывать на противоречиях.
Энтони бросает взгляд на Лео. Тот согласно кивает и, сделав себе какую-то пометку, перехватывает инициативу допроса:
– Сколько понадобится месяцев для полной раскрутки?
Подсчитывая временной разбег, задумчиво опускаю глаза в пол и мгновенно забываю все, что хотел сказать. На мне темно-бордовые брюки. И вроде не критично, но пиджак… Он синий! Смешанные детали гардероба абсурдно рябят, а зафиналивают этот клоунский образ – носки. Один черный, другой – светло-серый.
Улыбаюсь. Сначала слабо. Потом – шире. Пытаясь подавить рвущиеся наружу бурлящие звуки, заслоняю рот рукой и обнаруживаю удивительное – щетину. Она колется и она… длинная! Наверное, меня никто и никогда не видел с такой бородой. Даже я сам.
Не выдерживаю и начинаю смеяться, всего за несколько секунд достигая предельной громкости дикого ржача. Хохот выливается раскатистой истерикой, напитывая и без того напряженную атмосферу характерным сумасшествием.
Алекс в убийственной ярости, Фелдман – в привычном безразличии. Энди, Даниэль и Лео в явном недоумении: крутят головами, отслеживая реакцию друг друга, и явно не знают, как себя вести. На Ариэль не смотрю. Иначе выложу все, как есть. Сейчас. При всех.
– Выйди. Немедленно.
Миллер – гребаный знахарь. Сверкнет своими бездушными глазами, и истерика гаснет. Жаль, такое нельзя провернуть с ВИЧ.
Раскаянно смотрю на взбешенного босса и молча покидаю комнату позора. Стремглав несусь к ближайшему туалету, на ходу отдирая приклеенные ко лбу влажные волосы.
Толкаю дверь и принимаю уже родную позу возле унитаза. Долго и изнурительно булькаю, хриплю и сплевываю бесконечно текущую слюну. Вытираю рот и, проковыляв к зеркалу, целую минуту смотрю на свое отражение. На голове правит хаос, под глазами залегли черные круги, а расцарапанная щека и небрежно отросшая щетина придают дополнительный лоск пьяного бомжа из Брайант Парка. Удивительно, что Миллер вообще позволил мне переступить порог конференц-зала.
Опускаю горящие ладони под ледяную струю воды. Шиплю от первого столкновения и облегченно выдыхаю, когда жар спадает. Понемногу прихожу в себя, ополаскиваю лицо и, сняв пиджак, задираю до локтей рукава рубашки. Дозатор автоматически выдает каплю мыла: одну, вторую. Размазываю густую жидкость до пены и тру. Полируя конечности с такой маниакальностью, словно ковырялся в куче лошадиного дерьма. А ведь лучше бы я ковырялся в ней.
Дверь распахивается, пропуская в туалетную комнату ту, которую я бы хотел сейчас видеть в самую последнюю очередь. Так и держу руки под водой, пока Рио неотрывно сверлит взглядом раковину, а затем медленно поднимается глазами к моему лицу. Внутри молниеносно раскрывается целая радуга чувств: бессильная злость, страх, горечь и вина. Меня потряхивает – от волнения. От ситуации в целом.
– Уйди. – Разорвав зрительный контакт, агрессивно истязаю кожу вокруг ногтевых пластин. Жду, когда ощущение чужого присутствия исчезнет. Но оно не исчезает. Более того, оно становится гуще, ближе.
– Перечисли слова на букву “р”.
Останавливаюсь. Прикрыв глаза, впитываю нашу маленькую операцию из прошлого. Раньше Бейкер всегда меня спасала именно так.
– Ну же, Эван, – уверенно повторяет Рио, делая широкий шаг ко мне. – Буква “р”.
– Рис, рагу, рыба… рулет, ризотто… – запинаюсь и делаю глубокий вдох.
– Ты жрать что ли хочешь? – ерничает, а я всерьез прислушиваюсь к урчащим звукам в животе. Когда я ел последний раз?
– Кажется, да.
Черты лица Рио смягчаются. Она берет мои руки в свои и тщательно смывает пену. Аккуратно промакивает бумажным полотенцем и дует, приятно охлаждая воспаленную кожу своим дыханием.
– Как закончишь полоскаться, Лейквуд, я угощу тебя самой вкусной шаурмой.
– С секретным ингредиентом?
– Каким еще ингредиентом?
– Невидимым. Ты узнаешь о нем, только сидя на унитазе.
– Ты – ужасный сноб.
Никаких предложений о шаурме не поступает. А ведь сейчас я съел бы и ее, несмотря на то, что оказался пророком, и мы оба пролежали с отравлением целых два дня.
– Хочу шаурмы, – идиотски выдаю я.
Глаза Ариэль расширяются. А затем происходит нечто фантастическое. Она улыбается. Очень искренне красиво.
– Я была неправа. На яхте.
Шок. Полнейший. Хочется ущипнуть себя, чтобы проснуться. Но это не сон. Зеленые глаза сверкают влажным блеском и неподдельным, черт возьми, сожалением.
– Я сказала так, потому что приревновала. Потому что злилась, – очередное признание раскалывает воздух.
Слышать такое от Ариэль равносильно погружению дайвера в Марианскую впадину без акваланга – невозможно.
– Между нами все еще что-то есть, Эван, – с придыханием произносит она. – Я чувствовала с самого начала, но не хотела признавать. А после ночи на яхте… я просто устала сражаться.
Высвобождаю руки и отступаю. Эти метаморфозы мне совсем не нравятся. Они кормят вину, которой всегда мало.
А еще я болен. И, может быть, больна она. И если так, то мы – как пожухлые старики на самой страшной картине средневековья «Мёртвые любовники». Эпично и хоррорно. Пара смертников с горящими разумом глазами, один из которых еще не знает о грядущем финале. А когда узнает… Это станет худшим моментом в моей жизни.
Я скажу. Обязательно скажу. Только не сегодня, не здесь, не сейчас.
– Ты ошибаешься, – увеличив дистанцию, нервно натягиваю пиджак.
– Я не могу забыть, как ты смотрел на меня, – осторожно приблизившись, Рио волнительно заглядывает мне в лицо, ласково гладит мою колючую щеку. – Как целовал, – нежно убирает мокрую прядь волос с виска и вжимается лбом в мое плечо, крепко стискивая пальцами шуршащую ткань пиджака. – Как двигался во мне.
Не верю и в то же время очень хочу это сделать, нещадно утопая в двойственном коктейле чувств. Насколько же сильной была та блядская любовь и страсть, что даже спустя столько лет я как больной впитываю каждое ее слово и ненавижу себя за то, что так феерично облажался. Влюбленный кретин, оказывается, до последнего верил в какой-то призрачный шанс.
– Мы будем встречаться тайно, Зен не узнает, – Ариэль фантомно врезает мне битой, и этот удар не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал, когда бита была вполне реальна.
Внутри взметается волна непонимания и оправданной агрессии. Я бы мог возмутиться, наорать, встряхнуть ее. Но все это не будет иметь смысла, потому что…
– Я больше никогда не прикоснусь к тебе.
– Почему? – вопрос ужасает, а обида в голосе Рио звучит иррационально.
“Как ты могла подумать, что я соглашусь делить тебя с кем-то другим?” – так ответил бы здоровый я. Но нынешний я должен поступить правильно.
– Потому что не хочу, – чеканю холодно и твердо, неотрывно глядя в обескураженные глаза.
Обхожу застывшую Ариэль по максимальному радиусу и иду к лифтам, на ходу отдавая распоряжение своему помощнику явиться в конференц-зал для завершения проваленной мной презентации. У меня всегда есть запасной план.
К черту встречу. Мне нет смысла лезть из кожи вон – Миллер все равно уволит меня, узнав правду.
Нажимаю кнопку паркинга, и пролистывая мессенджер в телефоне, изрядно потрепанном моим психозом, останавливаюсь на одном входящем.
V: “Есть идея полететь на Рождество на Сент-Бартс. Мы, Элфорды и ты. Что скажешь?
P.S. Я стерплю твой любой белобрысый +1, потому что я идеальный друг. Хотя нет. Возьми Кайли, она хотя бы знает, что тест IQ никак не связан с венерическим заболеванием.”
Я: “Идея огонь”.
Будет, где утопиться, если сильно припрет.
Блокирую экран и не испытываю угрызения совести из-за своего вероломного обмана. До праздника еще полгода, и к тому времени двери дома Миллер не оставят для меня даже щели. Алекс ни за что не позволит заразному приблизиться к своей семье. А Рождество…
Я встречал его в жарких тропиках и заснеженных горах, в большой компании и в узком дружеском круге. Было по-разному: весело и пьяно, тихо и уютно. Но ни разу не было так, как десять лет назад. В доме, в котором пахло елью, зелеными яблоками… и счастьем.