Уже светало, когда мы попрощались. Я не хотел уходить, и когда отец попытался выпроводить меня за дверь, уперся бараном. Он пытался убедить меня, что за мной, возможно, следили и в другом месте я буду в большей безопасности, что мне нужно удалить старый почтовый ящик и завести новый, и, наконец, что мы оба не спали всю ночь и нам нужно выспаться. Ничто из этого не помогло, и я по-прежнему отказывался уходить. Только когда он искренне пообещал, что на этот раз будет поблизости, что я смогу приходить и навещать его, когда захочу, и что он больше никогда не исчезнет так же, как в прошлый раз, я с неохотой согласился.

Я выскользнул за дверь и стоял, моргая, на пешеходной дорожке Барбикана. Со всех сторон слышалась суета и шум лондонского утра: открывающиеся двери, звонки и крики, медленный сигнал грузовика, заезжающего задним ходом в гараж. Солнце скрывалось за серыми облаками, а воздух был влажным и холодным.

Я присоединился к людям, выходящим из Барбикана, направляясь на работу. Меня терзали опасения, что кто-то может заметить, что я здесь чужой, но никто не смотрел на меня дважды; все казались рассеянными и изолированными, слишком занятыми своей жизнью, чтобы заметить парня, тихо идущего среди них. Я бросил последний взгляд на многоквартирный дом, в котором жил отец, затем стены сомкнулись вокруг меня, и он исчез.

Сев в поезд, я немного расслабился. Вагон был забит работниками, возвращавшимися с ночной смены, половина из них крепко спала, остальные сонно пялились в свои телефоны. Водители из Бангладеш, уборщицы из Южной Америки и Филиппин, ночные сторожа из Африки — все эти люди выполняют невидимую, низкооплачиваемую работу, о которой никто с определенным уровнем дохода даже не задумывается. В Лондоне их миллионы, дешевая рабочая сила, которую сгребают со всего мира, как уголь в топку. Топливо для машины.

Я был рад, что меня игнорировали. Это давало мне время подумать.

Я не спал всю ночь, разговаривая с отцом. Сначала я говорил, а он расспрашивал меня о моих взаимоотношениях с Крылатыми. Он заставил меня пересказать каждую встречу с Байроном, а также мои ссоры с Марком и Вермилионом. Он разложил каждую драку и встречу по полочкам, иногда хваля меня так, что я испытывал прилив гордости, а иногда критикуя, что заставляло меня морщиться.

С этого момента он перешел в режим объяснений/обучения. За последние несколько лет я столько раз жалел, что не могу обратиться к нему за советом, а теперь у меня была такая возможность. На самом деле, советов было так много, что я с трудом мог все запомнить. Я делал заметки, но уже понимал, что мне понадобятся дни, чтобы все это осмыслить.

В конце концов, мой отец заметил, что я перегружен, и мы перешли к простому разговору. Это было похоже на те старые, бессвязные, непринужденные беседы, которые мы вели раньше, и до сегодняшнего дня я не осознавал, как сильно мне их не хватало. Часть разговора была связана с моей работой, с сиглами и поиском, с тем, как я справляюсь с деньгами и арендой. Часть была более общей, например, наш разный опыт работы с Домами и компаниями друкрафта. А что-то было просто для того, чтобы наверстать упущенное. Очевидно, у моего отца появилась новая девушка, хотя он и уклонялся от подробностей.

Тем не менее, теперь, когда я уехал, мои мысли постоянно возвращались не к сиглам, не к истории моего отца и не к его личной жизни. Они возвращались к той части, когда мы говорили о том, откуда берутся силы Крылатых.

С одной стороны, я понимал, что зацикливаться на этом странно. Нападение Вермилиона на меня произошло менее двух недель назад, и я чуть не умер от потери крови; если бы мне не удалось сосредоточиться на использовании своего сигла починки и если бы скорая помощь не прибыла вовремя, я бы умер. Так что не было ничего удивительного в том, что у моего отца были на этот счет узкие взгляды, и было разумно сосредоточиться на этом, а не на странных метафизических вопросах. Но по какой-то причине мои мысли постоянно возвращались к ним.

Я помнил выражение лица отца, когда спросил его, существуют ли эти вещи на самом деле. Это был единственный момент за всю ночь, когда он выглядел по-настоящему растерянным. Когда я рассказал ему о Вермилионе и Крылатых, он почти мгновенно переключился на то, что я запомнил как его умение решать проблемы: определить масштаб угрозы, принять краткосрочные меры, чтобы ситуация не ухудшилась, а затем начать работать над долгосрочным решением. Но когда я стал расспрашивать его о том, чему поклоняются Крылатые, он вдруг стал выглядеть неуверенным. Почему?

Возможно, потому что только одна из этих проблем была ему знакома.

Но имело ли это значение? Как сказал отец, если я в конце концов буду заколот Вермилионом, то не будет иметь большого значения, верил ли я в странный культ Крылатых. И я вовсе не был уверен, что действительно в это верю. Вчера, когда я бродил по Барбикану в тишине ночи, было легче поверить, что все эти безумные вещи могут быть реальными. В серой унылости лондонского утра все это казалось очень далеким. Я ехал в метро, полном пассажиров, возвращающихся домой уставшими после бессонной ночи, и уже начинал думать, что бы мне съесть на завтрак. Все было очень обычным и прозаичным.

Поезд вошел в поворот, колеса заскрипели по рельсам, и свет замигал, а затем погас. Тьма длилась всего пару секунд, но в этот короткий момент внутри вагона метро стало темно, единственным источником света были разбросанные экраны телефонов, их свечение превратило лица владельцев в жуткие, нечеловеческие маски. Затем свет включился, и все снова стало нормальным.

Я вздрогнул и выглянул из окна в темноту туннеля.

***

Было половина восьмого, когда я наконец вернулся домой. В доме было тихо, если не считать отдаленных звуков лондонского утра. Игнас, Матис и остальные уже ушли, оставив дом тихим и пустым.

Я поднялся по лестнице, открыл дверь и был почти сбит с ног большим и мускулистым серым полосатым котом. «Ай», — сказал я ему.

Хоббс посмотрел на меня, слегка прижав уши, и издал громкое жалобное «мраау».

«Ладно, ладно, прости, что оставил тебя запертым. Я принесу тебе еды».

«МРААААУ».

«Да, я тебя выпущу. Подожди секунду!»

Хоббс исчез в саду за домом, появился снова и энергично боднул меня головой, когда я насыпал ему кошачьего корма, а затем уткнулся в него мордочкой. Я гладил его, пока он ел, чувствуя легкий изгиб в его бедрах. Его кости зажили после перелома, но не совсем симметрично, и это можно было почувствовать, если провести рукой по его шерсти. Но похоже, это его не беспокоило.

Как только Хоббс закончил есть, он запрыгнул на кровать, мяукнул на меня, чтобы я почесал ему голову, а затем свернулся калачиком рядом со мной и уснул. Я продолжал гладить кота, чувствуя силу эссенции жизни, исходящую от сигла на его шее, и думал, что же делать.

В некотором смысле, Хоббс был тем, с кого все началось. Или не началось, а стало глубже, страннее и необычнее, в ту ночь в апреле прошлого года, когда в течение нескольких коротких часов все разбилось и развалилось. Я видел вещи, которые не должен был видеть, и сделал сигл, который не должен был сделать, а в конце потерял сознание и проспал большую часть дня. И на этом все могло бы закончиться. Я видел безумные вещи, но, честно говоря, если бы не было никаких длительных последствий, я бы списал весь этот эпизод на галлюцинации, вызванные голодом и недосыпанием, и забыл бы о нем.

Но были длительные последствия.

Я слегка сосредоточился, очищая свои мысли, и в поле зрения появились цвета. Серо-белые струйки эссенции вились в воздухе, спиралью опускаясь к крошечной зеленой искре огня на шее Хоббса. Она впитывала эти воздушные струйки и зажигала их, превращая в линии силы, которые распространялись по его мышцам и конечностям. Они были медленными, ленивыми, но всегда присутствовали там, давая Хоббсу больше силы, чем должно быть у любого живого существа его размера.

Я моргнул, и изображение исчезло. В последнее время мне стало легче вызывать свое эссенциальное зрение. Каждый раз, когда я его использовал, то как будто становился чуть ближе к тому, иному миру.

За последний год я узнал много нового. Я узнал о Домах, о власти и привилегиях, которыми они обладали, и о том, как они использовали это, чтобы передать свои владения избранным наследникам. Узнал о корпорациях, которые оккупировали тот же мир, посылая армии угнетаемых поисковиков на поиски Колодцев, которые они использовали для массового производства сиглов, продаваемых на Бирже. Узнал об экономике друкрафта, о маске, которую можно увидеть днем, и о темной стороне, которая скрывается в тени. И постепенно понял, как вписываюсь во все это. Что я был манифестором, рангом друкрафта, ценимым среди аристократии Домов, но рассматриваемым всеми остальными как диковинка. О том, что моя мать происходила из той же аристократии, и что она уехала и никогда не связывалась со мной, чтобы я не мешал наследованию Эшфордов. И теперь я знал и роль своего отца. Загадки, над которыми я ломал голову... Я не понимал их всех, не до конца, но думал, что наконец-то могу осознать, как они соотносятся друг с другом.

За исключением одной. Моего эссенциального зрения.

В прошлом году это не беспокоило меня так сильно, потому что у меня было много других забот. Между Эшфордами и моей новой карьерой я была не в своей тарелке и изо всех сил пытался удержаться на плаву, и загадка того, почему у меня внезапно появилась эта странная способность, не казалась очень важной по сравнению с вопросами типа «Как я могу помешать Эшфордам похитить меня?» или «Как я буду платить за квартиру?». Поэтому мне пришлось сосредоточиться на насущных проблемах и предположить, что остальные в конце концов решатся сами собой.

Но это не произошло. И у меня начало появляться ощущение, что это может быть важно.

Когда Вермилион напал на меня неделю назад, он сказал кое-что. Перед тем, как надеть очки на глаза, он небрежно заметил, что если я такой, как «они» говорят, то рано или поздно мы с ним столкнемся. Эти слова застряли у меня в голове, и я обнаружил, что мои мысли постоянно возвращаются к ним. Элита Крылатых была важными людьми; отец сказал, что они рассчитывают на поддержку стран, а не людей. Почему кто-то из них должен заботиться о таком, как я?

Очевидно, это не из-за моей внешности. И не потому, что я друкрафтер. И, вероятно, не из-за того, что я манифестор. Возможно, это потому, что я являюсь наследником Дома Эшфордов, и, учитывая, что мать специально предупреждала меня о людях, пытающихся использовать мой семейный статус, вероятно, именно на этом объяснении я бы остановился... если бы не то, что Байрон уже держал одного члена Дома Эшфордов под каблуком, а когда второй попытался присоединиться, Байрон практически выгнал его из комнаты со смехом. Что у меня было такого, чего не было у Люселлы и Тобиаса?

Как бы я ни смотрел на это, единственное, что действительно делало меня особенным, - это мое эссенциальное зрение.

Но почему? Мое эссенциальное зрение было полезным — очень полезным — но, хотя я гордился тем, чего достиг за прошедший год, у меня не было иллюзий, что это сделало меня крупной рыбой. Несмотря на всю мою тяжелую работу и тренировки, любой, у кого было достаточно денег, мог просто зайти на Биржу и купить сигл, который затмил бы мои самодельные. Чтобы изготовить сиглы высшего качества, нужны не только навыки друкрафта, но и ноу-хау, и Колодец. И именно в этом я не дотягивал.

Что возвращало меня к тому, с чего я начал. Почему Крылатые озаботились мной?

Был один человек, который мог это знать.

Я еще никому не рассказывал о своем даре видения эссенции. Лишь как-то неопределенно упомянул об этом отцу, сказав что-то вроде «мое чутье теперь намного лучше», но он не стал развивать эту тему — он был сосредоточен на проблеме Вермилиона, и, честно говоря, я не особо на этом настаивал. Но был один человек, который практически сказал мне, что знает, на что я способен. Его звали отец Хоук, и когда он навестил меня в больнице на прошлой неделе, то сказал, чтобы я пришел к нему, если хочу узнать больше.

Я не воспользовался его предложением. Отец Хоук несколько раз помогал мне в течение последнего года, и к этому моменту я более или менее доверял ему... но боялся, что, если начну спускаться в эту кроличью нору, ответы мне не понравятся.

Но я уже начал думать, что они могут мне понадобиться.

***

Церковь Вест-Хэма возвышалась в темноте, как монолит из древнего камня. Ветер утих, небо над головой было чистым, и в темноте ярко светили звезды. Воздух был тихим и холодным.

Я дошел до церковного двора и сделал несколько шагов по брусчатке, когда понял, что за мной больше никто не следует. Я обернулся и посмотрел на Хоббса.

Хоббс стоял прямо за низкой оградой церковного двора, помахивая хвостом из стороны в сторону. Он следовал за мной сегодня вечером, как иногда делал, но сейчас вел себя так, как будто граница церковного двора была невидимой преградой. Я наблюдал, как он отступил на пару шагов и сел.

«Ну и ладно», — сказал я ему. «Думаю, увидимся, когда я выйду».

Внутри церкви пахло старым камнем и свечным воском. Рядом с алтарем горел свет, но в остальной части огромной церкви было темно.

«Стивен», — сказал отец Хоук. Он сидел в другом конце нефа. На коленях у него лежала книга, но она была закрыта, и он смотрел в мою сторону. «Добро пожаловать».

Я закрыл за собой дверь.

«Запри ее, пожалуйста».

Я вопросительно посмотрел на отца Хоука. Когда он не стал ничего объяснять, я потянулся назад и вставил холодный железный засов в гнездо.

Отец Хоук наблюдал за мной, пока я приближался, его темные глаза блестели на резко очерченном лице. Он был настолько высоким, что даже сидя его голова была лишь немного ниже моей. Я сел напротив него.

«Я все гадал, сколько времени тебе понадобится», — произнес отец Хоук.

«Чтобы прийти сюда?» — спросил я. В церкви было очень тихо; звуки машин, едущих по Плейстоу-роуд, были приглушены каменными стенами.

«Чтобы задать правильные вопросы».

«Вы сказали мне прийти, когда я буду готов услышать ответы».

Отец Хоук кивнул, но ничего не сказал. Он смотрел на меня. Я смотрел на него.

«Почему Крылатые озаботились мной?» — наконец спросил я.

«Думаю, ты уже знаешь ответ», — сказал отец Хоук. «Помнишь, как в прошлом году ты пришел ко мне и спросил о тех странных способностях, которые, казалось, были у некоторых членов Крылатых?»

Я молчал.

«Что я тебе ответил?» — спросил отец Хоук.

«Вы сказали, что они исходят от духов».

«Дары духовных сущностей», — поправил отец Хоук. «Хотя, если ты имеешь в виду покровителей Крылатых, то их следует называть демонами».

«Вы хотите сказать, что Люселла, Байрон и остальные Крылатые... обладают особыми способностями, дарованными демонами?»

«Внутренний круг Крылатых. Да».

Я начал отвечать, но остановился. Для меня «демон» был монстром, с которым сражались в фэнтезийных играх. Теперь отец Хоук говорил мне, что они существуют на самом деле?

«Как ты получил свой дар?» — спросил он.

«Что вы имеете в виду?»

«Тебе не нужно продолжать притворяться, Стивен», — сказал отец Хоук. «Это хорошо, что ты осторожен, и тебе следует продолжать быть осторожным, но я уже некоторое время знаю правду о твоих особых способностях. Чего я не знаю, так это как ты получил их. Ты не обязан ничего рассказывать, но мне было бы очень интересно».

Я засомневался. Я никогда никому не рассказывал эту историю, даже Колину или отцу, и не хотел начинать сейчас. Отчасти, как сказал отец Хоук, это была осторожность — в прошлом году я получил несколько суровых уроков о том, что может случиться, если я проболтаюсь. Но отчасти это было слишком личное. Я даже не был уверен, что смогу объяснить, что произошло той ночью.

Но я зашел слишком далеко, чтобы отступать сейчас.

«Это произошло в прошлом году, весной», — сказал я отцу Хоуку. «После того, как я пришел к вам со своим котом. Вы сказали мне, что мой лучший шанс спасти его — это исцеляющий сигл. Поэтому я пошел искать Колодец Жизни...»

Запинаясь, я рассказал отцу Хоуку всю историю. Как я уходил из дома днем и ночью. Как наблюдал, как Хоббс угасал, а мои инфузии эссенции все меньше и меньше помогали. Как я перестал есть, чтобы сосредоточиться. Как в конце концов нашел временный Колодец Жизни, но он был слишком слаб, чтобы создать нужный мне сигл; как я все равно попытался и потерпел неудачу.

Когда я дошел до того, что произошло после, мой рассказ стал бессвязным. Мысли разбивались, как стекло. Звезды сияли невидимыми красками. Я падал в небо, удерживаемый на земле нитью.

«Потом, когда я попробовал во второй раз, мне показалось, что это... легко», — сказал я наконец. «Я создал сигл, пошел домой и использовал его. Потом долго спал».

Отец Хоук слушал в тишине. Только пристальный взгляд и то, как он слегка наклонился вперед, выдавали его сосредоточенность. «Увлекательно», — сказал он наконец. «А что потом?»

«На этом все», — ответил я. «Когда я проснулся на следующий день, все вернулось к норме. За исключением того, что я мог видеть эссенцию. Я не думаю, что это действительно усилило мою способность чувствовать — мой диапазон остался прежним, виды эссенции, которые я могу улавливать, остались прежними. Но вместо того, чтобы просто чувствовать их, я их теперь еще и вижу».

«Ты знаешь, почему так сложно научиться чувствовать?»

«Я всегда думал, что просто не умею это делать».

«Ответ кроется в самом названии», — пояснил отец Хоук. «Это буквально отдельное чувство. Другие чувства кажутся естественными, потому что ты всю жизнь тренировал их; когда начинаешь изучать друкрафт, то начинаешь с нуля. Но почему, по-твоему, это требует столько усилий? Младенца не нужно учить слышать. Как ты думаешь, почему все не могут сделать то же самое с эссенцией? Просто обнаруживать ее естественным образом, с рождения так же, как они слышат звуки?»

Я покачал головой.

«Краткий ответ заключается в том, что люди просто не очень хороши в этом», — сказал отец Хоук. «Для всех других чувств у нас есть специальная часть мозга, которая интерпретирует информацию, поступающую от чувств, а затем представляет ее нам в формате, понятном нашему разуму. Например, в задней части нашего мозга есть область, называемая затылочной долей, которая принимает и обрабатывает исходные данные, поступающие от наших глаз. И это на самом деле фантастически сложно. Ты когда-нибудь задумывался, сколько информации дают нам наши глаза? Достаточно одного взгляда на комнату, и ты сможешь оценить ее форму, цвет и размер, увидеть, насколько она светлая и сколько внутри людей, и даже узнать их по лицам. И все это ты можешь сделать менее чем за секунду. Это удивительная способность».

Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. «Я... думаю, что да».

«У людей нет ничего подобного для восприятия эссенции», — продолжил отец Хоук. «В нашем мозгу нет такой части, которая выполняла бы всю тяжелую работу по обработке и систематизации информации. И поэтому мы должны изучать все это самостоятельно. Медленно, терпеливо, шаг за шагом. И даже в этом случае мы навсегда ограничены нашими природными способностями точно так же, как наше обоняние никогда не сравнится с обонянием собаки, даже если мы будем тренироваться всю свою жизнь.

Я думаю, что твоя особая способность позволяет обойти это ограничение. Она получает необработанные данные от твоих органов чувств и передает их в затылочную долю таким образом, чтобы твой мозг мог использовать весь этот сложный аппарат обработки визуальных данных для преобразования информации в форму, которую ты сможешь быстро и легко понять. Чем больше ты совершенствуешь свое восприятие, тем более полезным оно становится. Это довольно замечательный дар».

«Хм», — протянул я. Я немного посидел, размышляя над тем, что сказал отец Хоук. «Так это... направляет мои ощущения через ту часть мозга, которая позволяет мне видеть, хотя на самом деле я ничего не вижу?»

«Верно».

«Но вы только что сказали, что человеческий мозг так не работает».

«Верно».

«Тогда как я могу это делать?»

«Ты был изменен».

«Изменен?»

«Возможно, путем прямых модификаций твоего мозга, а возможно, чем-то более тонким», — сказал отец Хоук. «Теория модификации мозга довольно очевидна, поэтому, как я уже сказал, я очень рекомендую тебе продолжать держать детали твоей способности в секрете. Модификация испытуемых-людей для более эффективного использования или восприятия эссенции — это давняя мечта исследователей друкрафта, и есть много компаний, которые с радостью заплатили бы миллионы за возможность изучить твой дар. И когда я говорю «изучить», то имею в виду разобрать твой мозг, чтобы посмотреть, как он работает, желательно пока ты еще в сознании».

Ну, это была ужасающая картинка, которая не даст мне уснуть ночью. Я вытеснил ее из головы. «Изменен кем?»

«Чем», - поправил отец Хоук. «И я уже сказал тебе».

Я замялся. «Демоном», — произнес я наконец. Мне хотелось, чтобы это прозвучало скептически — мысль о том, что какой—то дух витает вокруг и просто решил «переделать» меня, казалась нелепой, - но теперь, когда я произнес это вслух, это не прозвучало нелепо. Это звучало довольно пугающе.

«Возможно. Но какая бы сущность ни дала тебе твой особый дар, я не верю, что это был один из покровителей Крылатых».

Ну, это было облегчением, но... Нет! Я не верю в такие вещи. «Почему?»

«Из-за природы дара», — объяснил отец Хоук. «Духи загадочны, и даже самый низший из них — это существо, которое мы никогда не сможем по-настоящему понять. Но мы можем, в некоторой степени, понять дары, которые они приносят. И во всех основных культах их покровители дают дары, которые, как правило, следуют определенным шаблонам». Отец Хоук слегка откинулся на спинку стула. «В случае с Крылатыми их дары, как правило, дают силу в социальном контексте. Способность очаровывать, соблазнять, доминировать. Трудно представить, чтобы слуга — демон Крылатых — когда-либо даровал одному из своих последователей способность лучше воспринимать нематериальное».

«Если это было не от Крылатых, то откуда же?»

«Ах, — вздохнул отец Хоук. «Здесь мы вступаем в область догадок. Духовные дары, похоже, делятся на две категории... или, возможно, правильнее будет сказать, что они даются по одной из двух причин. Первый вид, более распространенный, даруется тем, кто воплощает что-то. Представь, что предмет культа представляет собой... состояние бытия, концепцию. Для даров выбираются те, кто наиболее близок к этому состоянию. В случае Крылатых это отказ от ограничений. Желание быть кем-то большим, делать больше, быть способным на все... те, кто привлекает к себе внимание, - это те, у кого самые большие амбиции, самые сильные желания. С другими культами дело обстоит аналогично. Не всегда легко сказать, почему один выбран, а другой нет, но это всегда экстремальные личности.

Второй вид даров встречается реже. Они могут быть дарованы тем, кто воплощает в себе какое-то особое качество, но могут быть дарованы и тем, кто кажется вполне обычным. Что отличает этих людей, так это не то, кем они являются, а то, что они делают. Или, точнее, то, что они собираются делать. Эти дары даются с определенной целью». Отец Хоук посмотрел на меня. «Я считаю, что твой дар относится ко второму типу».

«Цель?»

«Я так считаю».

«Какая цель?»

«Понятия не имею».

«Что?»

Отец Хоук весело посмотрел на меня.

«Подождите, после всего этого вы не можете сказать мне то, что действительно имеет значение?»

«Стивен, — сказал отец Хоук, — боюсь, что люди, наделенные этими дарами, обычно проживают всю свою жизнь, так и не узнав их цель».

«Но это не имеет никакого смысла», — воскликнул я в расстройстве. «Вы говорите, что это... существо, что бы там ни было, дало мне эту способность, потому что хотело, чтобы я что-то сделал. Если бы оно действительно этого хотело, разве оно не сказало бы мне об этом?»

Отец Хоук несколько секунд смотрел на меня. «Ты все еще не понимаешь».

«Не понимаю что?»

«Когда ты шел сегодня вечером в эту церковь, — сказал он, — сколько насекомых ты встретил по пути?»

«Что?»

«Насекомых. Муравьев, жуков, мокриц. Сколько?»

«Не знаю. Много».

Отец Хоук кивнул. «Представь, что по дороге сюда ты увидел насекомое, барахтающееся в луже. Если бы ты наклонился, поднял его и перенес в сухое место... объяснил бы ты ему свои мотивы? Смогло бы оно тебя понять, если бы ты это сделал?»

Я попытался придумать, что на это ответить.

«Существа, дарующие эти дары, настолько же выше нас, насколько ты выше муравья», — пояснил отец Хоук. «Их мотивы нам неизвестны, так же как наши мотивы неизвестны муравью. Они старше, чем мы можем себе представить, и существуют на уровне, который никто из нас не может по-настоящему понять. Все, что мы можем сделать, - это собрать воедино то, что можем, из того, что нам открывается».

Я посмотрел в темные глаза отца Хоука. Внезапно церковь показалась мне очень холодной.

«Посмотри на то, что тебе дано, и на вызовы, с которыми ты столкнулся», — сказал мне отец Хоук. «Я верю, что со временем твое предназначение станет ясным».

Я посидел там еще несколько секунд, затем поднялся и пошел прочь. На полпути к двери церкви я остановился и обернулся. «Почему я должен делать то, чего хочет это существо?»

«Все мы служим чему-то большему, чем мы сами», — ответил отец Хоук. «Единственный выбор, который нам дан, — это чему служить и насколько охотно». Он слегка улыбнулся. «Выбирай с умом».

Я начал отворачиваться.

«О, Стивен?» — позвал отец Хоук. «Пока ты принимаешь решение... подумай о том, что бы произошло, если бы эта сущность не протянула к тебе руку в ту ночь». Отец Хоук кивнул в сторону двери. «До следующего раза».

***

Когда дверь церкви закрылась за мной, звуки города вернулись, отдаленные, но отчетливые. Звезды холодно сияли вверху.

Хоббс ждал меня у границы церковного двора, обернув хвост вокруг ног. «Мраау», — объявил он, когда я вышел.

«Привет», — устало ответил я. Я присел на низкую ограду, отделявшую церковный двор от улицы. Хоббс потерся об меня щекой, и я наклонился, чтобы погладить его, позволяя ему обвиться вокруг моих ног.

«Я все еще не верю во все это», — сказал я ему.

Хоббс моргнул, глядя на меня, его глаза блестели в темноте. Вокруг него, на краю моего поля зрения, мерцала зеленая аура.

Я вздохнул и почесал ему голову. Хоббс счастливо закрыл глаза.

Подумай о том, что бы произошло...

Хоббс был бы мертв. Я, возможно, тоже. Вместо этого он выжил, и все потому, что я изменился.

Нет, не изменился. Был изменен.

«Почему?» — спросил я вслух.

Их мотивы нам неизвестны, так же как наши мотивы неизвестны муравью.

«Я ни о чем таком не просил», — сказал я в ночь. «Все, что я хотел, — это спасти своего кота, найти отца и...»

Я замолчал, ответ пришел мне в голову сам собой. И ты получил и то, и другое.

Какова будет цена за это?

Меня пробрал озноб, и я поежился. Стена, на которой я сидел, была старой и потрескавшейся, и, поддавшись внезапному порыву, я наклонился поближе. Через несколько секунд мне удалось заметить движение: крошечный муравей пробирался по гальке и трещинам стены.

Я посмотрел на насекомое, а затем опустил палец, чтобы преградить ему путь. Муравей наткнулся на него и остановился, ощупывая его усиками. Он колебался несколько секунд, затем изменил направление и стал пробираться вокруг кончика пальца. Как только путь был свободен, он продолжил свой путь, взбираясь к верху стены, пока не исчез в темноте ночи.

Несколько секунд я смотрел ему вслед, а холодный ветерок, гулявший по церковному двору, трепал мои волосы. Наконец я встал, в последний раз посмотрел на церковный шпиль, устремленный в небо, и повернул к дому, а Хоббс потрусил рядом.