Где-то на середине пути у меня возникла мысль, что я поступаю опрометчиво. Еду один в логово зверя. Однако я выдал себе мысленного подзатыльника и мысленно же сказал: «Стыдись, Соровский! Глупости своей стыдись! Зиновьев связан пактом. И если бы он ценою жизни решился его нарушить, то нет никакой разницы, находишься ты у него дома или же нет. Если решит взбрыкнуть тульпа — к тульпе ты невосприимчив. И потом: твои дети провели ночь в этом доме без тени страха! А ты что же? Соберёшь армию аристократов для одного дневного визита⁈»

И мне действительно сделалось стыдно, и потупил я очи долу, и смежил веки, и чуть не заснул, пока ехали. Ночь-то у меня тоже прошла беспокойно. Половину её мы убегали от призраков, а другую половину сидели с Серебряковым в столовой, пили чай и рядили, как так всё получается, и что с этим всем делать. Несмотря на целую бутылку сливового сока, ни к какому выводу так и не пришли, но осталось ощущение продуктивно проведённого совещания.

— Приехали, барин!

Я тряхнул головой, сбрасывая сонливость, зевнул, потянулся и вышел из экипажа. Заплатил извозчику.

— Многовато, — заметил тот.

— Не уезжай далеко, подожди часик. Если не выйду — езжай к Серебрякову, должен знать. Скажи ему, что с Соровским какая-то беда, пусть разбирается.

Извозчик ещё раз подбросил на ладони монеты, всё посчитал и кивнул. Я направился к воротам, которые так и стояли открытыми.

Дверь отворил уже знакомый дворецкий. Совершенно не удивился моему визиту.

— Господин Зиновьев не принимает уже давно, — сказал он в ответ на высказанное мною пожелание.

— Будьте любезны, передайте господину Зиновьеву, что граф Соровский настаивает. И что если желание графа Соровского не будет удовлетворено, господину Зиновьеву придётся иметь дело с последствиями, масштаб которых он легко может себе вообразить. И на очевидный глупый вопрос, который может задать господин Зиновьев, могу дать категорический ответ: да, это именно угроза.

Дворецкий помрачнел.

— Прошу вас обождать в гостиной.

— Охотно. Не беспокойтесь на мой счёт, я знаю, где гостиная.

Я сел в кресло в пустой гостиной. Дворецкий ушёл докладывать. Но посидеть в одиночестве мне не дали. Передо мной тут же появился Килька. Он воровато огляделся и зашептал:

— Господин Соровский, я хожу в опасной близости от нарушения прямого приказания моего хозяина, что повлияет на меня самым пагубным образом, иными словами, попросту развоплотит.

— Скверно, — посочувствовал я. — А оно того стоит?

— Я стараюсь не переступать черту. Но не пускайте сюда детей, умоляю!

— Кирилл Умоляевич, вы же не предполагаете, что я благословляю эти визиты?

— Н-нет… Но я призываю вас проявить больше рвения в их ограничении.

— Вот как раз именно поэтому я здесь. Моя — крайне непопулярная, разумеется, — логика заключается вот в чём. Проблему надо решать там, где находится её источник, а не там, где как будто бы проще. Мои дети — свободные люди, аристократы, на минуточку. Этот мир принадлежит им. Я не опущусь до неработающих запретов, которые лишь растратят мои энергетические ресурсы и меня же превратят в посмешище, не достигнув более никакой цели. Нет, я пойду туда, где сложно, и решу проблему радикально.

Килька в задумчивости несколько раз переместил голову от левого плеча к правому и обратно.

— Однако мой хозяин тоже аристократ…

— Да кто бы спорил. Вот два аристократа уж как-нибудь да разберутся в ситуации, хотелось бы верить.

— Мне бы тоже хотелось верить, что более я не повезу ваших детей в этот дом. Вы уж постарайтесь, Александр Николаевич. Во имя моей любви к Диль!

— Вот именно ваша любовь к Диль и ведёт меня как сегодня, так и по жизни.

— Благодарю. Вы такой чуткий и понимающий хозяин… Жаль, что не мой.

Тут вернулся дворецкий.

— Александр Николаевич, вас просят.

— Ну, если просят, не буду отказывать. — Я поднялся. — Веди меня, Вергилий, к Люциферу, вмёрзшему в лёд.

Дворецкий ничего не понял, но повёл. А вот Килька усмехнулся.

— Ваши шутки, Александр Николаевич, порой нечаянно преодолевают некий принципиально качественный уровень… Впрочем, сами увидите.

Мы поднялись на второй этаж. Я здесь ранее не бывал, но столько раз слышал, что обстановка казалась знакомой. Вот этот никчемушний зал для размышлений, вот балкон, на котором, наверное, до сих пор стоит мина с отключенным детонатором — чемодан золота. Дворецкий повёл меня направо. Одна дверь, другая — и мы входим в библиотеку.

Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы у него не было самой лучшей библиотеки как минимум в Белодолске. Помещение размером с гостиную, шкафы под самый потолок, да плюс ещё некоторое количество этажерок — не то с новинками, не то просто с особо любимыми изданиями.

Увидев человека, сидящего за столом, я остановился и моргнул. Видение не рассеивалось.

— Граф Соровский, — тихо сообщил дворецкий и вышел, оставив нас наедине.

Человек опустил на стол книгу и поднял на меня взгляд запавших глаз. Передо мной сидел глубокий старик. Я бы дал ему лет девяносто навскидку. Ну, если прям очень сильно постараться, сделать над собой усилие, захотеть увидеть то, чего нет, то восемьдесят. В изборождённом морщинами лице с трудом угадывались зиновьевские черты.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — произнёс сиплый голос.

— Так вот ты какой, дедушка Эмиль, — нашёл я силы высказаться хоть как-то.

Зиновьев развёл сухими морщинистыми трясущимися руками и тяжело вдохнул.

— Килька!

— Да, хозяин?

— Минеральной воды. Спроси у графа, чего он хочет.

Килька вопросительно посмотрел на меня. Я мотнул головой. Килька исчез и появился с бокалом шипучки.

Не дожидаясь приглашения, я отодвинул один из стульев и сел напротив Зиновьева. Тот, пригубив напитка, заменившего шампанское, усмехнулся.

— Минувшей ночью, Александр Николаевич, на этом самом месте сидел ваш сын.

— Приятно, что вы сами перешли к делу, Эмиль Германович. Прежде чем я прибегну к угрозам и ультиматумам, хотелось бы хоть в самых общих чертах понять: вам мои дети — зачем? К чему этот читательский клуб?

Улыбка Зиновьева выглядела удручающе. Она вызывала в памяти бессмертную классику, стихотворение, заканчивающееся строчкой: «Дедушка старый, ему всё равно». Чем вообще можно грозить человеку, который, судя по внешнему виду, стоит в могиле сразу двумя ногами и просто опирается локтями о её край, бросая последний взгляд на окружающий мир?..

— Вы могли бы и догадаться, — просипел он. — Глядя на то как охотно ваши дети бегут ко мне…

— Да, я знаю, что такое магия Ананке. И вы знаете, что такое магия Ананке. И вообще, за прошедшие пять лет, магия Ананке перестала быть таким уж страшным жупелом.

Это, кстати, действительно было так. С тех пор как я деанонизировался перед Елизаветой Касторовной, у нас не было выбора. Танька носила детей к Хранительнице озера, и та закономерно обнаружила у обоих близнецов дар Ананке. Об этом необходимо было сообщить — и мы сообщили. Соответственно о том, чтобы впоследствии обучать близнецов в обычной академии на факультете, скажем, стихийной магии, не могло быть и речи. Им уготована совсем другая судьба. И, разумеется, сделать из этого тайну было невозможно. Так что — да, общество обо всём узнало, и общество это пережило.

Зиновьев дёрнулся от неудовольствия. Это движение было мне хорошо знакомо, оно возникало всякий раз, когда Зиновьева тыкали носом в то, что он ведёт нечестную игру и пытается этого не замечать.

— Это лишь в первый раз их призвала магия Ананке. Потом… они приходили сами.

— И что?

— Что?

— Да: что? Что из этого? Я спросил, зачем они вам.

— А вы не понимаете?

— Право, меня начинает утомлять этот разговор…

— Александр Николаевич… Вы удивляете меня. Мы заключили пакт, но это не значит, что война закончена. Я ведь сказал, что она продолжится, но другими методами, не сопряжёнными с прямым нанесением вреда. Ваши дети подросли, и теперь я сделаю так, чтобы они любили меня больше, чем вас. Вы будете смотреть, как они рвутся ко мне, какими счастливыми возвращаются, как говорят обо мне и только обо мне. И будете понимать, что я победил. Ваши собственные дети…

— Ты больной? — перебил я, заодно перейдя на «ты». — Нет, я вижу, что ты определённо не воплощение здоровья, но речь про голову. Ты серьёзно хочешь настроить моих детей против меня?

— Смените тон, господин Соровский, вы унижаете себя, — нахмурился Зиновьев. — Разве я сказал, что собираюсь настроить детей против? Нет. Речь идёт исключительно о том, чтобы отобрать у вас их любовь. Я стану в их жизнях тем, чем никогда не станете вы. И меня они будут вспоминать с благодарностью, когда я уйду. Может быть, вам и достанется Белодолск, даже весь мир… Но ваши дети будут принадлежать мне. С их ведома и их же любезного согласия.

Мне было трудно сменить тон просто потому, что я лишился дара речи. В голове тоже было феерически пусто. Зиновьев говорил совершенно серьёзно. Этот разваливающийся на части старик продолжал вести войну. Он искренне верил, что сумеет меня достать, зацепить, уязвить… И я мог бы сейчас разнести его в пух и прах. Высмеять. Предложить ему вовсе переехать к нам, если ему того хочется. Но… я не мог. Этот человек, похоже, мог жить лишь в состоянии войны за первое место, пусть даже это будет место в глазах двух детей. Если я у него отберу эту мелочь — он же вовсе развалится. Ну нет у человека больше ничего, не на что опереться в жизни. Выбить у него из-под ног эту шаткую табуретку? Как-то нога не поднимается. Чёрт, ну почему я настолько добр и сентиментален? Главное ему этой доброты с сентиментальностью не показывать — сломается. Как бы так изобразить, что я действительно обеспокоен, что боюсь его победы… Нет, увы, столько актёрского таланта я в себе не наскребу. Одно, впрочем, очевидно: валить отсюда надо. Чем скорее — тем лучше.

— Вы сошли с ума. — Я встал и обозначил лёгкий поклон. — Больше нам не о чем разговаривать. Честь имею.

Мне оставалось три шага до двери, когда он меня окликнул.

— Ваше сиятельство!

И послышалось поскрипывание.

Я обернулся и понял, на что намекал Килька, и чего я не заметил сразу. Зиновьев, прилагая, судя по виду, титанические усилия, крутил колёса инвалидного кресла, в котором и сидел. Он не мог ходить.

Запоздало дошёл до меня намёк Кильки. Ну да, Люцифер, вмёрзший по пояс в лёд, и прикованный к креслу Зиновьев… Тонко, весьма.

— Александр Николаевич… До меня дошли слухи о постигшем вас несчастье.

— Не берите в голову, никуда он не уйдёт, проработает ещё лет десять, как миленький.

— Вы это о чём? — нахмурился Зиновьев.

— А вы о чём?

— О метеорите, разумеется.

— Ах, метеорит… И что вы имеете мне сказать про метеорит?

— Ничего. Просто если у вас сложности с новым жильём, вы всегда можете отправить своих детей ко мне. Уверяю, здесь они найдут такие условия, что не захотят возвращаться.

Хотелось по-простому, бесцеремонно заржать, но я заставил себя дождаться, пока заржёт Зиновьев. Сипло засмеётся, полагая, будто это звучит величественно и угрожающе.

— Благодарю вас, приму во внимание. До свидания!

Я покинул библиотеку. Потом, всё ещё в напряжении, вышел в тот бестолковый зал с балконом, и лишь там позволил себе выдохнуть.

— Теперь вы понимаете мои опасения, Александр Николаевич?

Я вздрогнул, повернулся. Тульпа стояла справа от двери, видимо, поджидая меня.

— Что ты с ним сделала, дьявольское создание?

— Я создание человека, Александр Николаевич. Не стоит приписывать инфернальным силам своих заслуг. Сделала — то, что единственное только и могла. Иссушила его, выпила, измотала. Вы были правы тогда: это — удивительный человек. Пищи в нём хватило на годы, тогда как любой другой продержался бы не дольше недели. Но всему приходит конец. О да, он и сейчас ещё силён, не сломался, не прогнулся, хотя я всё чаще вижу в его глазах это беззащитное чувство, это желание, едва ли не мольбу, чтобы я просто улыбнулась, обняла его, погладила по голове… Но всякий раз, когда я соберусь нанести удар туда — он закрывается и встречает мою атаку контрвыпадом. Это по-прежнему занимает меня, но, думаю, вы видите, что долго так продолжаться не может.

— А как насчёт сбавить напор?

— Тогда я стану выглядеть хуже него, и неизвестно, кто из нас первым шагнёт в объятия тьмы. Ну же, ваше сиятельство! Я не виновата в том, что была создана такой. Проявите милосердие!

— Знаешь, что? Мне кажется, что я уже достаточно был милосердным. Этот полоумный старик пытается отбить у меня детей, что хоть и смешно, однако раздражает. Ты почти сожрала его и теперь хочешь, чтобы я подыскал тебе ещё кормёжки. А может, лучше нам всей семьёй уехать в отпуск куда-нибудь, скажем, на год? А когда вернёмся, здесь уже никого не будет. Останется продезинфецировать и открыть, скажем, музей. Или общественную библиотеку. Дом культуры, я не знаю…

— Накручиваете себя, а на самом деле ничего такого не чувствуете.

— Я уже в том возрасте, когда можно себе позволить не руководствоваться чувствами.

— И всё же — прислушайтесь к ним. — Тульпа самым наглым образом прикоснулась к моему плечу. — Признайте, что пять лет назад вы приняли решение, которое лишь отсрочило решение проблемы. И знали об этом уже тогда. Пришёл час исправлять ошибки.

Визит не занял часа. Когда я вышел за ворота, извозчик обнаружился неподалёку — спал на козлах, низко надвинув шляпу на глаза. Я хлопнул его по коленке, тот встрепенулся.

— А⁈ А, барин… Куда теперь?

— Давай к дому Соровских.

— Это куда каменюка упала?

— Нет! А впрочем… Да, давай туда. Там посмотрим.

— Барин?

— Ну?

— А тут что, живёт кто-то? Сколько проезжал — как будто пустой дом стоит. Аж жуть разбирает.

— Живут, — поморщился я. — Если можно назвать такое жизнью. Поехали.

Пока ехали, я немного успокоил взвинченную нервную систему. Ситуация, конечно, сложилась… И что с ней делать — совершенно непонятно.

— Диль! — позвал я.

— Да, хозяин? — появилась рядом фамильярка.

— Насколько ты погружена в ситуацию с Зиновьевым?

— Эм… Твои дети были у него в гостях, призванные магией Ананке?

— Неглубоко… Ладно, слушай.

Я рассказал обо всём, что видел и слышал. Диль внимательно выслушала и пожала плечами:

— Так что тебя беспокоит, хозяин? Скоро всё само уладится. Детей он не отобьёт, как бы ни старался. Разве что пропишет это на бумаге и сожжёт… Но он только чтобы залучить их к себе один раз потратил столько энергии, что к тебе упал метеорит. Любовь будет стоить ещё дороже, особенно затмевающая любовь к родителям.

— Да я за эту сторону не переживаю. Мне грустно оттого, что я собственноручно устроил токсичные созависимые отношения, которые вот-вот приведут к трагической развязке. И пусть оба участника этих отношений не вызывают у меня симпатий, и так им обоим и надо, но… За всё время, что я… тут… ещё никто не был наказан столь страшно и безнадёжно. Мне не нравится.

— А Назимов?

— А что Назимов? — Я пожал плечами, вспомнив оскандалившегося ректора академии на Побережной.

— Он так и сидит в тюрьме.

— Ну так он себе честно наскрёб и честно сидит. И у него там каждый день миллион шансов увидеть Бога. А у Зиновьева таких шансов нет, он погребён в себе. У тульпы их и вовсе никогда не было…

Диль с минуту молчала, потом тихо произнесла:

— Хозяин, ты позволишь мне высказать правдивую, но неприятную вещь?

— Валяй.

— Когда любую проблему можно решить так, чтобы все остались, в целом, счастливы, а негодяи получили по заслугам и их не было жалко — это называется «детство». Чтобы повзрослеть, необходимо принять, что не каждому дано, как ты говоришь, «увидеть Бога». И даже не всем нужно…

— Хочешь сказать, что у нас меняется жанр?

— Может быть. Всё когда-то меняется. Даже мы, фамильяры, не остаёмся неизменными.

— Грустно как-то.

— Что поделаешь.

— Вот я тебя и вызвал, чтобы ты прикинула, что можно поделать. Может, изъять тульпу и вернуть в тюрьму?

— И сколько проживёт человек, у которого отобрали то единственное, что он любил?

— Да что ж такое…

— Не всё заканчивается хорошо, хозяин. Не всё можно спасти.

— Давай поспорим.

— Со мной⁈

— Угу. На выходной. Я ставлю на то, что в итоге эта ситуация разрешится максимально позитивно каким-то совершенно неожиданным образом, и не надо будет никого жалеть.

— Неделя выходных, — подумав, предложила Диль.

— Неделя так неделя. А что получу я?

— Ты не выиграешь, хозяин…

— И всё же?

— Что я могу предложить? Я и так в полном твоём распоряжении.

— Будешь неделю ходить с хвостом и ушками и в каждой фразе употреблять «ня».

— Хозяин! Это совершенно не вписывается в мой стиль и образ!

— Но ты ведь ничем не рискуешь?

— Да, но… Но зачем тебе такая дикая фантазия?

— Сам не знаю. Но, может, это будет весело…

Тут экипаж остановился, и кучер крикнул:

— Приехали, барин! Экая тут оказия!

Перед тем как выйти, я выглянул в окно, и у меня отвисла челюсть.

Призраки зря времени не теряли…