Как и было условлено, близнецы в темноте досчитали до ста. Саша поднялась первой. Рядом, будто запоздалое отражение, сел Валера.

— Готов?

— Спрашиваешь!

Валера скатился на пол и залез под кровать. Вернулся он с кучей простыней и одеял, стащенных из стирки в подвале. Пока он комками складывал всё это богатство на кровати, прикрывал одеялом и придирчиво оценивал, похожи ли кучи на спящих детей, Саша из двух простыней вила верёвку. Закончили одновременно.

Один конец верёвки Валера привязал к ножке кровати, а второй Саша выкинула на улицу через окно. Близнецы перевесились через подоконник и посмотрели вниз.

«Страшновато», — подумали они и переглянулись в поисках поддержки.

— Боишься? — шепнула Саша.

— Ещё чего!

— Сразу видно, что ты — трусишка.

— Сама такая!

— Я ничего не боюсь.

Подбодрив таким образом себя, Саша первой перекинулась через подоконник и, схватив «верёвку», принялась спускаться.

Сама технология была для неё, в общем, знакома. В ныне несуществующем садике на заднем дворе на ветке висел канатик, по которому близнецы учились лазать как вверх, так и вниз. Вообще, мы, конечно, старались развивать детей гармонично, вкладывали не только в интеллект, но и в физическое развитие. Диль занималась с ними гимнастикой, а раз в неделю они упражнялись в верховой езде.

Длины двух простыней хватило, нижний конец мёл по земле. Спустившись, Саша подняла голову и громким шёпотом крикнула:

— Ну⁈

Валера вздохнул и повторил маршрут сестры. Всё-таки канатик на дереве висел не так высоко… Но руки не подвели, и через несколько секунд близнецы стояли рядом, озадаченные тем, куда девать «верёвку», которую могут заметить с улицы, и которая совершенно точно бросится в глаза тому, кто зайдёт посмотреть, как они спят. Сложно будет не понять фальшивость куч белья, если окно раскрыто, и в него уходит самодельная верёвка…

У близнецов сложилось впечатление, что они недостаточно проработали план. Однако менять что-то было уже поздно, и они, как истинно русские дети, вознесли мысленную молитву богу Авосю. После чего, посчитав, что все возможные меры приняты, побежали к калитке.

Стараниями Ульяна в доме всё работало как часы и даже лучше. Мусор подметён, что должно блестеть — блестит, а самое главное — все петли смазаны, и двери открываются бесшумно, как в немом кино. В том числе и калитка.

— Мама нас убьёт, — угрюмо сказал Валера, оказавшись на улице.

— Она ничего не узнает!

— Ты и в прошлый раз так говорила.

— В прошлый раз я говорила не так.

— Нет, так.

— Нет, не так!

— Так, так!

— Даже если так — не убила ведь!

— Лучше бы убила. Она почти плакала, а когда мама плачет, внутри меня что-то немножечко умирает.

— Ой, Валера, всё, фр на тебя. Мы быстро вернёмся.

— Угу.

— Задолго до света!

— Ну-ну.

— Фр!

Тут, словно пародируя эту милую семейную манеру, передающуюся по женской линии, сзади послышалось фырканье, сопровождающееся цокотом копыт и прочими звуками, характерными для едущего экипажа. Близнецы прянули в сторону, уступая место, и попытались затаиться в тени растущего возле дороги дерева. Но — тщетно. Стараниями некоего энтузиаста — не будем называть его имени — улицу ярко освещали магические фонари, и тень была такая себе.

Экипаж остановился.

— Нас убьют, — сказал Валера без всяких эмоций, просто констатируя факт.

— Тс! — невесть зачем сказала Саша и толкнула его локтем в бок, как будто бы соблюдая тишину, близнецы могли сделаться заодно и невидимками.

Кучер повернул голову и посмотрел на них. И тут близнецы с облегчением выдохнули, приметив зелёную ушанку.

— Кирилл Умоляевич!

— Верно, — отозвался Килька каким-то похоронным тоном. — Эмиль Германович просил вас встретить и довезти. Обратно, разумеется, тоже доставлю. Если желаете посетить Эмиля Германовича — садитесь.

Близнецы не придали никакого значения тому, как Килька произнёс «если желаете посетить». Этак медленно, раздельно, как будто давал близнецам возможность тщательно обдумать свои действия. Увы, они уже всё обдумали, потому бросились к повозке. Килька вздохнул и, спрыгнув с козел, помог детям упаковаться.

— Не открывай окна, — сказала Саша брату, когда повозка тронулась.

— Почему бы это?

— Потому что нас могут заметить.

— А если бы мы пешком шли — не могли бы?

— Но мы же не идём пешком.

На это возразить Валере было нечего. Женская логика уделала его, он лежал на ринге, поверженный, слушал, как судья считает до десяти, и просто не мог понять, в чём была ошибка. С нетерпением ждал, когда будет возможность разобрать поединок с тренером.

Потребовалось каких-то минут пятнадцать, чтобы достичь места назначения. Экипаж остановился, дверь открылась.

— Прошу, господа Соровские, — сказал Килька и предложил даме руку. Воспитанная дама поблагодарила и воспользовалась.

В гостиной уже знакомого дома их встретила Сфера Семёновна, которая сидела в кресле и вышивала при свете магического алмаза. Она улыбнулась детям.

— Уделите мне чуть-чуть времени?

Близнецы переглянулись. Времени у них было катастрофически мало, а работа предстояла большая.

— Буквально минуту, — верно истолковав их замешательство, добавила Сфера Семёновна.

Дети приблизились к красивой даме. Та отложила пяльцы и внимательно посмотрела сначала на Сашу, потом на Валеру.

— Зачем он вас приглашает? Чего хочет?

— Мы не можем сказать, госпожа Тулпанова, — тихо сказал Валера. — Это тайна.

— Тайна, вот как… Значит, вы полагаете, это хорошо — иметь тайны от своей жены?

— Н-нет, — потупился Валера.

— Значит, мой супруг поступает плохо, а вы ему в этом помогаете…

Валера совершенно стушевался, но Саша вдруг дерзко ответила:

— Да, госпожа, полагаю, всё именно так.

Лицо Сферы Семёновны на миг ожесточилось, и Саша отметила, что дама эта вовсе не столь юна и прекрасна, как показалась во время первой встречи. От уголков её глаз и губ начинали расползаться паутинки морщинок.

— Госпожа Тулпанова, хозяин ждёт детей, — напомнил Килька.

— Да, верно. Что ж, ступайте, дети. Я полагала, мы можем с вами подружиться, но, как видно, вы свой выбор уже сделали…

Килька провёл близнецов наверх, в единственное на втором этаже освещённое помещение — библиотеку. Эмиль Германович уже был там — сидел за столом в своём неизменном кресле. Услышав шаги, он поднял голову от книги и улыбнулся гостям.

— Валерий, Александра! Как же я рад вас приветствовать. То, что вы решились повторить свой визит, значит для меня чрезвычайно много.

— Как вы могли в нас сомневаться! — всплеснула руками Саша. — Разве мы бы оставили вас в беде?

— Верно, верно… Ну, садитесь. Желаете чаю? Есть пирожные. — Дети определённо желали пирожных. — Килька! Принеси. И мне бокал… — Зиновьев глухо закашлялся и поморщился. — Бокал минеральной воды.

Дети, разумеется, уже знали, что Килька — фамильяр. Поэтому не удивились, когда мгновение спустя перед Зиновьевым очутился бокал с пузырящейся водой. Потом Килька исчез и вернулся с подносом спустя десять минут — видимо, столько времени потребовалось, чтобы вскипятить чайник. Все эти десять минут они разговаривали с дедушкой Эмилем.

— Отец не сильно ругал вас за предыдущий визит?

— Вовсе не ругал, дедушка Эмиль. Папа никогда нас не ругает. И мама тоже.

— Хм! Странный подход к воспитанию. Что же они с вами делают?

Близнецы переглянулись и пожали плечами.

— Хвалят…

— Хвалят? За всё подряд?

— Нет. Когда мы сделаем что-то хорошо, они нас хвалят. А ругает — тётя Дарина.

— Это, я так понимаю, Догадкина?

Дети вновь переглянулись. Они, к стыду своему, вынуждены были признать, что никогда не задумывались, какая фамилия у тёти Дарины.

— Мама может наказать, — аккуратно перевела тему Саша. — А ругаться не будет.

— Так вас наказали?

— Нет! — хором сказали близнецы.

— Да… Признаться, ваш отец всегда представлял для меня загадку. Я и теперь с трудом понимаю этого человека. Но что-то же он сказал?

И вновь дети быстро обменялись взглядами. На этот раз смелость проявил Валера. Он глубоко вдохнул и выпалил:

— Папа сказал, что вы — его враг, дедушка Эмиль.

— И ты ему поверил?

— Папа никогда нам не лжёт.

— Неужели? А вы спрашивали его, откуда берутся дети?

— Спрашивали!

— Что же он сказал?

— Сказал, что сам не видел, как это происходит, и как только увидит — сразу же нам расскажет. А нас, как он сказал, ему сразу появившихся принесла Диль.

— Да, узнаю Александра Николаевича… Эта его знаменитая способность найти выход из любой ситуации, не поступаясь своими принципами… пожалуй, вызывает уважение. Некоторым образом против воли.

— Вы действительно враги? — спросила Саша, от которой не ускользнуло, что никаких комментариев по этому поводу Зиновьев так и не предоставил.

Эмиль Германович откинулся в кресле, уставив в потолок, на люстру задумчивый взгляд.

— Хм. Хороший вопрос, Александра Александровна. А любой хороший вопрос заставляет вопрошаемого не на шутку задуматься. — Зиновьев поднял бокал, пригубил пузырящейся воды и поморщился. — Мы были врагами. Однако потом заключили пакт о ненападении. С тех пор минуло пять лет… И — нет, я не думаю, что теперь ваш отец — враг для меня. Ту войну я проиграл, и это невозможно оспорить. Мужчина должен уметь признавать поражения… И я проиграл. Эту жизнь. Целиком. Никого, кроме себя, винить в этом не могу, ведь никто не заставлял меня ставить на кон жизнь. Какого ответа вы ждёте от меня? Я не собираюсь вредить ни вам, ни вашему отцу. Я не хочу больше враждовать.

— Вы подружитесь? — предположил Валера.

— Подружимся? Мы? — Зиновьев, казалось, нешуточно озадачился от такого предположения. — Не думаю, что такое возможно… Ни при каких обстоятельствах. Нет, увы. Я вижу огорчение на ваших лицах, дети. Не стоит того. Так уж устроена жизнь: некоторым людям в ней никогда не стать друзьями. В этом нет ничего страшного. Жизнь, как я однажды сказал, и как подтвердил ваш отец, тем и прекрасна, что разнообразна. Нам приятен огонь, горящий в камине промозглым зимним вечером, и нам радостна прохладная вода в горячий летний полдень. Между собой эти две стихии не подружатся никогда, но в жизни есть место для них обеих.

Появился Килька с подносом, на котором стояли заварочный чайник, две чашечки на блюдцах, а также большая тарелка с обильно покрытыми кремом пирожными.

Близнецы хором выдохнули, демонстрируя восхищение увиденным. Дома их не очень-то баловали сладостями. По праздникам бывал торт, да на прогулках тётя Дарина иногда покупала конфет, строго-настрого наказывая не говорить родителям — вот и всё. Сам я со сладостями завязал, когда обнаружил после тридцати признаки набора веса, а Танька — та и вовсе не была фанаткой (если не считать серебряковских пряников, от которых она отреклась после того как решила выйти замуж за меня). И в целом, как я понял, в среде аристократов это было нормой — ограничивать детей в потреблении сахара. Дети с пелёнок учились получать дофамин более сложными путями, пусть и не знали такого слова. Однако бабушки и дедушки для того и созданы, чтобы баловать внуков. Даже если этого дедушку зовут Эмилем…

Близнецы накинулись на угощение, как голодные… аристократы. То есть, положили на колени салфетки, взяли чашечки, пили мелкими глоточками, пирожные кусали осторожно, по чуть-чуть, чтобы набитый рот не мешал беседе, и ограничились тем, что съели по одной штучке.

— Ешьте больше, — уговаривал Зиновьев. — Ешьте всё, хотите — заберите с собой.

— Благодарим вас, дедушка Эмиль, но мы, право вполне сыты. Пирожные были очень вкусны, а чай великолепен.

Зиновьев вздохнул и махнул рукой.

— Право слово, на склоне лет начинаешь понимать, что, возможно, дети мещан и рабочих более… Впрочем, оставим. Килька, забери поднос! Повтори мне минеральной воды. И положи уже на стол книги, сколько можно ждать!

Опытный Килька не растерялся и выполнил задачи в том порядке, в котором они были озвучены. Сперва исчез с подносом, потом появился с бокалом воды и, наконец, грохнул на стол три старинных фолианта, которые распределил между тремя участниками кружка заговорщиков. На середину стола он положил странное устройство, напоминающее часы с одной стрелкой и без делений на абсолютно гладком циферблате. Взглянул на хозяина и, получив в ответ на взгляд кивок, щёлкнул по стрелке. Та завертелась.

— Уходи, — сказал Зиновьев. — Дальше мы сами.

Килька исчез. Стрелка крутилась, постепенно замедляясь, и остановилась, указав на Валеру. Тот открыл книгу на заложенной странице и, глубокомысленно откашлявшись, начал читать:

— Аллёй мэ́н ра тхэо́й тэ ка́й анэ́рэс иппокорюста́й…

Эмиль Германович прикрыл глаза, наслаждаясь умолкнувшим звуком божественной эллинской речи. Саша в нетерпении ёрзала на стуле: ей список кораблей всегда казался скучнейшей частью поэмы, к тому же она вовсе предпочитала «Одиссею», которая ей и досталась.

Минут пять спустя Зиновьев заметил её страдания и остановил Валеру.

— Александра, теперь вы, — попросил он.

Валера не скрывал облегчения. Читать вслух ему не нравилось никогда, он предпочитал, чтобы читали ему, и теперь с интересом уставился на сестру.

— С первой песни? — спросила Саша, открыв книгу.

— Я полагаю, с любой, — мотнул головой дедушка Эмиль. — Видите ли, это очень, очень хитрое заклятие. Вам следует действовать в согласии со своим сердцем. И ваш непробуждённый дар непременно вас приведёт к нему. Лишь только вы его прочтёте, оковы падут.

— А кто вас заколдовал? — спросил Валера, пока сестра шуршала страницами, изыскивая сцену встречи Одиссея с Навсикаей.

— Это грустно вспоминать, мальчик мой…

— Это ведь была Сфера Семёновна, правда?

— Она была одной из тех, кто наложил на меня это проклятие. Проклятие, благодаря которому я не могу покинуть дом, не могу вновь увидеть солнце… Но — не важно. Не важно, кто послужил причиной. Главное, что я нашёл способ освободиться, и вы, мои возлюбленные дети-Ананке, согласились мне помочь.

— Мы обязательно отыщем его, — пообещала Саша и, ткнув пальцем в текст, заявила: — У меня предчувствие, что я найду его прямо сейчас! — И начала читать: — Ос о мэ́н э́нтха катхэ́ўдэ полю́тляс ди́ос Одюссэ́ўс…

Счастливы дети. Они готовы купиться на всё, что угодно, и не видят в упор торчащих отовсюду белых ниток. Какое-то странное заклинание, которое почему-то таится в совершенно не магических книгах, и его нужно поймать, что могут сделать лишь дети с запечатанным даром Ананке. Какая-то рулетка, вообще непонятно зачем сюда присобаченная. Но они верят, им хватает. Пройдут годы, они подрастут и начнут морщить носы, встречая в книге недостаточно внятное объяснение того или иного. Писателям придётся изрядно попотеть, чтобы захватить их внимание, убедить их в серьёзности происходящего. Но будут ли они счастливы, став такими разборчивыми? Безусловно, да. Но не счастливее, чем сейчас, когда они готовы ночи напролёт оглашать тишину библиотеки невесть как произнесёнными древнегреческими словесами, позабыв про верёвку, свисающую из окна спальни. Ведь они — главные герои этой истории, только они могут спасти несчастного заколдованного дедушку Эмиля. Что ещё нужно, чтобы начать действовать? Если тебе нужно больше — нет у тебя сердца, так и знай.