Шесть лет. Шесть прекрасных, можно даже сказать, тучных лет мы прожили в этом доме. Полюбили его всем сердцем… Или сердцами? Пусть будет душами. Душа ведь всяко главнее сердца.

И вот теперь я стоял перед ним и понимал: это конец дома. Конец эпохи. Второй раз в эту реку войти не получится. Даже если мы сумеем устранить призраков, дом уже не станет прежним как минимум в моих глазах, видевших весь этот кошмар, места которому не должно быть под солнцем человеческим.

Наша с Танькой кровать стояла на крыше. Разорванный матрас растянулся на заборе. На газоне перед домом, по ощущениям, стадо слонов устроило чаепитие в честь успешного окончания какой-то слоновьей школы. Вся посуда — разумеется, побитая, — валялась тут.

Всё это великолепие окружала жёлтая матерчатая лента, по которой тянулись чёрные буквы: «Не входить! Опасная зона. Магическая управа».

Ну, зная, что управа — магическая, можно было предположить, что лента — всего лишь намёк для умных. А для тупых наверняка стоит какое-то дополнительное заклинание.

— Может, в другое какое место, барин? — предложил извозчик.

Сочувствие в его голосе было не казённым. Он прекрасно понимал чувства человека, который смотрит на руины своего дома. Ну ладно, пока не руины… Однако есть ощущение, что призраки на этом не остановятся.

— Нет, — сказал я.

— Уверены? А то денег-то достатно дали…

— Езжай с богом, спасибо тебе.

— Ну, как прикажете.

Сначала я услышал скрип и цокот копыт, удаляющиеся от меня, потом примерно такие же, но — приближающиеся. Обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть выходящего из экипажа Борю Муратова.

— Александр Николаевич! — воскликнул тот, направляясь ко мне. — А я как чувствовал, что вас тут найду. Вы за ленту не заходите, пожалуйста, там сигнальные заклинания выставили, в управе тут же тревога поднимется.

— Догадался.

— Прошу прощения, на всякий случай сказал.

— Чего в управе говорят?

Муратов буквально побледнел от злости. И зацедил сквозь зубы:

— Говорят! Они там именно что только говорить и горазды! Меня просили вам ничего не рассказывать, однако я считаю себя вашим другом, поэтому не буду скрывать правды. Уничтожение полтергейстов даже в отдалённых планах не стоит! Месту действительно присвоят статус аномалии, поставят основательную ограду и будут формально изучать. В действительности, разумеется, никто ничего изучать не будет, а будут просто бояться и писать наверх отписки.

— Ну, чего и следовало ожидать. Доктор как?

— Касаемо вашего дворецкого. Жив! Здоров! Полностью обследован, никаких проблем. Возраст установлен приблизительно в районе тридцати лет, может, чуть больше, но никак не меньше.

— Выпустят его когда?

— Если не пнуть, Александр Николаевич, то и вовсе никогда не выпустят. Доктор сейчас переживает крайне непростые времена. Будучи сам психиатром, он столкнулся с ужасающим к себе отношением. Пока сидит тихо, никто на него внимания не обращает. Начинает возмущаться и чего-то требовать — сразу говорят, что на психику повлияло купание в инопланетном «молоке» и что-то записывают. Так что пинать необходимо снаружи.

— Ну, поехали, попинаем, что ли. Настроение ни к чёрту, хоть какое-то доброе дело сделать…

— Едем, разумеется. Но, Александр Николаевич, я хочу, чтобы вы знали: я не сдался. И сутки неполные с нашего расставания прошли не даром. Я отыскал господина Нестерова.

— Кого?..

— Если вы помните, когда мы работали с полтергейстом в библиотеке…

— А, да. Припоминаю.

— Ну так вот. И вся, в принципе, команда в сборе! Мы готовы сражаться.

Тут послышался новый голос:

— И на меня можете рассчитывать.

Я повернул голову и увидел соседа, господина Акиньшина, который когда-то давно приходил ко мне ругаться из-за поведения профессора Сицкого.

— Я тоже спиритуалист, Александр Николаевич. Мало-мало что-нибудь да умею. Как говорилось у великого Гомера: «Сила и слабых мужей не ничтожна, когда совокупна».

— Опять Гомер, — вздохнул я, но тут же заставил себя улыбнуться. — Спасибо вам, господа!

— Относительно меня — так вовсе не за что, — покачал головой Акиньшин. — Мне намекнули, что весь квартал расселять будут. Нет уж! Я не работяга какой-нибудь, чтобы как ветер в поле носиться. Я за своё постою!

И господин Акиньшин воздел к нему увесистый кулак.

* * *

В магической управе я оказался второй раз в жизни. Первый был пять лет назад, в качестве заключённого. На выходе приходилось подписывать кучу бумажек, так что впечатление осталось неприятное. И сейчас оно подтвердилось.

Контора являла собой худшее, что можно было взять из моего мира. А именно — офисное помещение, забитое людьми, озабоченными лишь своими карьерными перспективами, либо отсутствием оных. Соответственно, лица делились на два типа. Одни горели энтузиазмом делать всё, что угодно, без малейшего подключения ума, лишь бы было. А другие смотрели на тебя с выражением типа: «Ну и чего ты припёрся? Не видишь, у нас обед!»

Про обед — это я фигурально. Мы приехали под конец рабочего дня.

— Поймите, Александр Николаевич, — завывал дяденька лет сорока, напрочь лысый, в сером костюме. — Поймите, господин Снуль нам очень важен!

— Почему?

— Мы проводим исследования!

— Какие?

— Н-не могу сказать…

— А вы попробуйте, вдруг получится.

— Важные исследования, Александр Николаевич.

— Евгений Маркович, человека нельзя, как вещь, держать в кладовке по принципу «вдруг когда-нибудь пригодится». Я знаю, что никаких исследований вы не проводите, вы знаете, что никаких исследований не проводите. Верните человеку свободу, гарантированную конституцией.

Лысый понурился и бросил на Борю быстрый взгляд исподлобья.

— Вам, господин Муратов, следовало бы определиться, на чьей вы стороне.

— Я на стороне чести и достоинства! — ответил Боря, вскинув голову.

— Ваша карьера…

— Моя карьера рухнула в тот самый миг, когда я поступил на эту службу, и вам нечем меня устрашить. Я смирился с тем, что закончу жизнь таким же никому не нужным бюрократом, как вы.

Евгений Маркович от неожиданности моргнул. Секунд пять ему понадобилось, чтобы собраться, потом выдал:

— Чтобы стать таким, как я, вам придётся подняться гораздо выше, нежели вы сейчас!

Боря фыркнул. Наверное, этот конкретный бюрократ всё-таки не являлся его начальником. Хотя я уверен, что напакостить сможет, если захочет. Портит людей такая нездоровая работа, что ни говори.

Однако первый бастион мы взорвали и перешли ко второму. Евгений Маркович начал заваливать ближайшую ко мне часть своего стола бумагами, одни из которых мне было необходимо подписать, а другие — заполнить. Последние были преимущественно вовсе чистыми. На них мне предстояло изливать пространные заявления и гарантийные письма.

— Число лучше завтрашнее ставьте, — похоронным тоном посоветовал Боря. — У них через полчаса рабочий день закончится…

— У нас, господин Муратов, — поправил Евгений Маркович. — У нас. Не отделяйтесь.

Я повертел в руке перо, отложил его и посмотрел на оппонента.

— Послушайте, я, признаться, не очень хорошо умею открывать двери ногами. Не то чтобы силы духа не хватало, а как-то, знаете, неприятно. Чрезвычайно развитая эмпатия мешает, да ещё это постоянное назойливое желание видеть в людях человеков разумных…

— К чему вы ведёте, Александр Николаевич?

— К тому, что выбирайте, с кем бы вам больше хотелось пообщаться вместо меня: с господином Серебряковым или с Елизаветой Касторовной?

Ни один из вариантов, судя по вытянувшемуся лицу, Евгению Марковичу не понравился.

— Александр Николаевич, да что же вы такое говорите…

— Вы человека против воли удерживаете взаперти. Как по-вашему, ставит ли это вашу контору в некое весьма уязвимое положение? Мне кажется, ставит, да ещё как. А вы ещё и препятствия чините. В общем, решайте. Либо я сейчас выхожу отсюда с доктором, либо завтра сюда придёт кто-то, чьи действия вам очень не понравятся.

Мы вышли из управы с доктором.

Доктор раньше не был особенно толстым, однако комплекцией обладал всё же уверенной и в основном не за счёт мышц. Внезапное омоложение оказало на него также эффект липосакции. Штаны раздувало ветром, будто паруса, рубашку тоже трепало так, словно вот-вот унесёт.

— Приодеть бы вас, — заметил я. — Завтра, думаю, займёмся…

— Спасибо вам, Александр Николаевич. За всё. За доброту вашу ко мне безграничную.

— Ладно, ладно… Борис Феофанович, а у вас неприятностей не возникнет из-за всего этого? Всё же вели вы себя там…

— Какая разница? — беззаботно отозвался Боря. — Если неприятности обрушиваются на тебя из-за правильного поступка, значит, так тому и быть!

Он свистнул извозчика и уже через минуту испарился из виду.

— Доктор, — сказал я, высматривая ещё одну повозку. — Вы вообще — как?

— Прекрасно себя чувствую!

— Это радует, да и заметно. Однако вопрос вот в чём состоит: память, знания у вас ведь сохранились?

— Всё, уверяю вас, всё сохранилось в том же виде, в котором было, только лишь омолодилась плоть!

— Вопрос по специальности. Вот есть молодой человек. Много лет уже встречается с замечательной девушкой. Планируют свадьбу зимой. Вдруг начинает вести себя в высшей степени странно. Кается перед нею в каких-то несуществующих изменах. Вместо волшебных мгновений единения убегает в церковь. На службе ведёт себя так, чтобы точно уволили. В общем, как будто бы делает всё возможное, чтобы девушка свадьбу отменила в виду умственной неполноценности жениха. Отчего такое может быть?

Доктор почесал кончик носа, поправил очки. Потом он снял очки, посмотрел на них задумчиво, сложил и сунул в нагрудный карман. Кивнул, будто поставил точку в сложном предложении.

— Первое, что в голову приходит — разлюбил он девушку, а характер мягкий, сказать не решается.

— Да ну!

— Да, неверная гипотеза. Уж со службы уходить по такой причине даже полный дурак не станет. Значит, боится.

— Чего боится?

— Не хотел таких ужасов говорить… А всё ж таки скажу. Близости с женщиной боится. Физической.

— Ну, здрасьте, приехали, конечная, освободите омнибус… Вон, кстати, омнибус. Не брезгуете?

— Что вы!

— Я вот не люблю, признаться, но ладно. Сэкономим копеечку, сейчас актуально.

В омнибусе мы заняли два последних пустующих места и, стиснутые со всех сторон, грустно молчали, пока не добрались до своей остановки. Там вышли и направились к дому Фёдора Игнатьевича. Уже смеркалось.

— А почему здоровый молодой человек может бояться близости? — вернулся я к теме.

— Первое, что в голову приходит — не такой уж здоровый.

— Да ну!

— Мало ли, всякое бывает, Александр Николаевич. Вы понимаете, я не хотел этого говорить…

— Я-то понимаю. Вы вообще говорить не любитель, прямо скажем.

— Вот-вот. Но так, заочно диагноз ставить нельзя. Там всё, что угодно может быть. Поговорить надо с юношей.

— Надо. А то ерунда какая-то получается. Я так понимаю: не хочешь жениться — скажи, что не хочешь. И не женись. А хочешь — тогда наоборот. Но когда начинаются вот такие вот сложные телодвижения…

Тут сзади послышался топот копыт. Я обернулся, отшагнув в сторону, и отодвинув доктора. Сразу узнал сидящего на козлах Кильку. Тот вынужден был узнать меня в ответ. Приподнял ушанку, проезжая мимо.

— Добрый вечер, Александр Николаевич!

— Добрый вечер, Кирилл Умоляевич.

Тут из-за поворота нам навстречу выкатились две горошины. И замерли, разинув рты.

— Добрый вечер, дети, — сказал я. — Прогуливаетесь перед сном? Одобряю, полезно.

— Д-да, папа, — сказала первая горошина. Вторая добавила:

— Угу.

Килька, сохраняя невероятное присутствие духа, развернул экипаж и поехал в обратную сторону.

— Доброй ночи, Александр Николаевич! — вновь приподнял он ушанку.

— И вам доброй ночи. А Эмилю Германовичу кланяйтесь и передавайте добрейшей ночи и прекраснейшего сна!

— Спасибо, Александр Николаевич, передам обязательно!

Килька укатил. Я обнял детей за плечи.

— Ну, идёмте домой. Свежо становится, как-никак, осень на пороге.

— Папа, а кто этот господин, который идёт с тобой?

— Этот? Это же доктор Снуль, Саша. Не узнала?

— Нет! — хором выдали близнецы, тараща глаза на видоизменённого доктора.

— Люди меняются, дети мои. Есть у них такой обычай.

— Но люди же наоборот должны меняться!

— Мы живём в магическом мире. Тут всё, что угодно может быть. Даже инопланетяне, как недавно выяснилось…

* * *

На следующий день, едва проснувшись, я немедленно запустил процесс переселения на дачу. Мы упаковали те жалкие крохи, которые считали своими вещами, повздыхали о целой воплощённой в предметах жизни, что осталась в захваченном духами доме, и начали уже было мотивировать Диль сыскать нам подходящего извозчика, когда у меня возник вопрос:

— А где доктор?

— Так ушёл, — сказал Ульян, случившийся рядом.

— Куда?

— Чуть свет встал — и ушёл, сказал, за меамурами.

— Мемуарами?

— Точно говорите! Слово непривычное.

— Саша, он что, в тот дом пошёл⁈ — ахнула Танька.

— Простой человек, даже не маг⁈ — всполошилась и Диана Алексеевна.

Выругался я, к чести своей, только мысленно.

— Фёдор Игнатьевич! Одолжите Ульяна ненадолго?

— Если необходимо, то, конечно…

— Необходимо, иначе никогда не закончим. Ульян, поможешь моим на дачу переехать? Я заплачу, сам понимаешь.

— Да не стоит того, Александр Николаевич. Какие деньги, помогу, конечно.

— Ну, тебя всё же не носильщиком нанимали. Спасибо тебе, Ульян! Сочтёмся.

— Будь осторожен, — попросила Танька, сжав мне руку на прощанье.

— Сердце моё, когда ж я не был осторожен?

И я направился к своему старому дому. Ну, доктор! Ну, зараза! Вот что не спалось человеку? Меамуары ему… Вот найду — устрою такие меамуры, что взвоет! Всё-таки иногда прям ностальгируешь по крепостному праву. Взять бы, этак, розги, да отходить как следует некоторых индивидов…

Пуще всего меня во всей этой ситуации бесило то, что я не могу использовать магию Ананке. Закономерно, что, как только я официально раскрыл природу своего дара, ко мне применили определённые меры. А именно — вменили носить амулет.

Произошло это вскоре после рождения близнецов. Елизавета Касторовна вежливо постучала в дверь, поздравила с пополнением в семье, пожелала всяческих благ и подарила стильный золотой браслет, наказав никогда его не снимать. Браслет этот должен был фиксировать любые выплески магии Ананке и передавать информацию непосредственно в магическую управу. Отныне если я хочу что-то эдакое исполнить, обязан изначально свои действия согласовать. И далеко не факт, что мне их согласуют.

Торрель браслетом не детектился, хотя бы потому, что, формально, магией Ананке в этот момент пользовался не я, а амулет. Который потом заряжался вполне нейтральными Мережковскими. Я не мог допустить, что Елизавета Касторовна прощёлкала этот момент, и сделал вывод, что на торрель решили закрыть глаза. Что меня полностью удовлетворило, ибо торрель — вещь очень полезная в быту, а активная магия Ананке — это ядерная бомба. Которая, при условии нейтрализованного Зиновьева, мне не очень-то и нужна, прямо скажем. Ну, за исключением таких вот случаев, когда на задний двор падают инопланетяне, а доктор бежит спасать «меамуры».

— Диль! — позвал я, всласть посокрушавшись об отсутствующих возможностях.

— Да, хозяин?

— Слетай к дому, посмотри, как там доктор. Если требуется неотложная помощь — окажи и возвращайся с докладом.

Диль исчезла. Я вдохнул с наслаждением тёплый утренний воздух. Уходит лето… Всегда так жалко его, будто жизнь заканчивается. Не знаешь, доживёшь ли до нового, а ведь и нового мало будет… Листья желтеют, опадать начинают, ветерок уже такой, не слишком ласковый дует.

Впрочем, к удавам минор! Это во мне всего лишь лень говорит и нежелание работать с сентября по май. Но сконцентрируемся на позитиве: работу я люблю, и не так уж её много. Да и вообще, в академии весело. Прорвёмся!

Диль вернулась спустя минуту.

— Доктор жив, всё хорошо. Ходит голый по дому и разговаривает с господином Акиньшиным.

— Госпо… Что⁈

— Господин Акиньшин тоже голый.

Диль развела руками. Я, ругнувшись вполголоса, ускорил шаги.