В дом Фёдора Игнатьевича я приехал к одиннадцати утра, чтобы уже точно никого не разбудить. Открыл Ульян, поздоровался со мной с очевидным удовольствием.

— Не спят? — осведомился я.

— Что вы! Отзавтракали уже, все дома, у детей занятие.

Занятие я слышал — из недр дома доносились звуки рояля. У нас дома этой беды, к слову сказать, не было. Танька не настаивала, я, со своей стороны, тоже не хотел. Меня полностью устраивал патефон. Вернее, нет, не полностью. Я продолжал лелеять надежду, что однажды мне будет не лень, и я либо его модифицирую, либо изобрету что-то новое. Хотя бы отдалённо напоминающее хай-фай стереосистему.

В общем, пианино имелось у соседей, Каляевых, и учитель ходил к ним. Мы приловчились пропихивать своих туда же. Так и детям было веселее, и дома у нас тихо. Музыка — это, конечно, хорошо, но учиться музыке нужно, по-хорошему, в звуконепроницаемых помещениях, так как все остальные люди ни в чём не виноваты. Сегодня же, чтобы не лапсердачить учебный процесс, Танька, видимо, решила выписать им учителя на дом.

Вообще, она могла их и сама учить, но не стала. Когда я спросил о причинах, получил очень интересный ответ.

— Дети должны расти среди разных людей и уметь с ними взаимодействовать.

— Но ты ведь Даринку учила вообще всему!

— Даринка не могла себе позволить никаких учителей. И потом, я ей не была мамой. Если же наши дети привыкнут всё получать исключительно от нас с тобой, они только с нами и научатся ладить. Как мы выпустим их во взрослую жизнь, Саша?

— Хм…

— Вот именно!

Судя по тому, что я слышал сейчас, близнецы пришли к серьёзным успехам наоборот. Рояль звучал так, будто за него сел пьяный барабанщик со словами: «Да фигня эти ваши пианины, тут просто всё».

Детям я решил не мешать, пусть себе музицируют, дело полезное, говорят, мозги развивает. Поэтому меня провели сразу в столовую, где Диана Алексеевна наслаждалась кофием в гордом одиночестве, если не считать книги, которую она отложила при моём появлении, как воспитанная женщина.

— Чрезвычайно зависима от сего напитка, — сообщила Диана Алексеевна после обмена приветствиями. — Однако скоро придётся оставить, ребёнку это не пойдёт на пользу. Вот, балую себя. Не желаете?

— Не смогу отказаться. Ульян Фабианович, нальёте?

Ульян Фабианович пошёл к кухне, но в дверях задержался и с улыбкой на меня посмотрел.

— Знаете, Александр Николаевич, за что вас все любят? Вы даже такого незначительного элемента как я по имени-отчеству запомнили!

— Не бывает незначительных элементов, Ульян Фабианович. Каждое живое существо на свой лад борется с энтропией, а значит, совершает богоугодное дело.

— Это вы уже что-то умное говорите, я не слишком-то понимаю. Кофе принесу.

— И то дело, — согласился я и присел. — Диана Алексеевна, у меня к вам разговор, он как раз конфиденциальный, так что воспользуюсь вашим одиночеством. Дело в том, что Фёдор Игнатьевич затеял меня пугать.

— Право же, это странно и как-то для него несолидно. В чём же выражается это, как вы сказали, «пугание»?

— Предлагает мне своё кресло.

— Качалку? Не берите. Я понимаю, что это вы ему подарили, но ведь кошмар же какой-то, согласитесь. Кресло-качалка пристало старику, доживающему последние годы в телесной немощи. И я знаю, что когда вы делали сей подарок, Фёдор Игнатьевич действительно мог произвести такое впечатление. Но он ведь изменился.

— Изменился, факт. И доводы ваши я вполне признаю.

— Так что не бойтесь, просто откажитесь. Или заберите и потом передарите кому-нибудь. Но я его от этой дурной привычки отучила, он теперь и сам не хочет. Раньше времени в кресло-качалку…

— Речь идёт о кресле ректора, Диана Алексеевна.

— Ах, вот вы про что… Ну, насчёт этого его решения я, конечно, осведомлена. Мы с ним давно условились, что в его работу я не вмешиваюсь, это было бы неумно. Давать советы, критиковать… Пусть этим занимаются те, кому по статусу такое возможно. Анна Савельевна, для примера.

Я вспомнил, в каком виде предоставила свою критику Кунгурцева, и усмехнулся.

— А всё же, судя по вашему тону, вы это гипотетическое назначение не одобряете?

— Александр Николаевич, мы с вами — друзья.

— И это не изменится. Говорите честно.

— Если бы я была ректором и подыскивала замену, то я бы в вашу сторону даже не смотрела. Конечно, вы справляетесь со всем. Но ваша лень, ваша склонность к авантюрам, ваша экстравагантность… Всё это прекрасно, когда существует некий громоотвод. И Фёдор Игнатьевич являет собою такой громоотвод. Если же на его место посадить вас, боюсь, худо будет не только академии, но вам в первую очередь. Давайте смотреть в глаза фактам: несмотря на все свои достижения, вы лучше всего чувствуете себя на вторых ролях. Именно оттуда удобнее всего превосходить ожидания. Вам не нравится быть таким, как Серебряков, потому что когда на вас направлены все взгляды, не оступиться просто невозмож… Александр Николаевич, что с вами, вы плачете⁈

— Д-да… Признаться, вы меня растрогали, Диана Алексеевна. Слушаю вас, а слышу своё сердце. Вот если бы вы мне как-то помогли всё это до Фёдора Игнатьевича донести? А то он ведь год промается, меня убеждая, а потом второпях поставит абы кого, и нам всем с этим абы кем мучиться. Да и вообще — ну какая ему пенсия? На нём же одном всё стоит, на него одного все молятся. И вам, вот лично вам, Диана Алексеевна, разве нужен дома постоянно присутствующий муж, особенно на ранних стадиях взросления ребёнка?

Диана Алексеевна отставила чашку, а мне аналогичную как раз принёс Ульян. Я поблагодарил его лишь кивком и улыбкой, опасаясь издать звук, который собьёт Диану Алексеевну с, как мне казалось, верной дороги.

— Александр Николаевич, вы — феерический прохиндей! — выдала та, как только Ульян удалился.

— Кто меня только так не называл…

— И все, вообразите, были правы. Нет, нет и нет, я не нарушу наших принципов и не полезу в дела Фёдора Игнатьевича. Хотя бы потому, что вполне возможно, он учитывает факторы, о которых я даже не догадываюсь. Менее всего я бы могла заподозрить супруга в излишней сентиментальности, в спонтанных поступках и беспардонном кумовстве. Хотите отделаться от должности — выкручивайтесь сами.

— А я думал, мы друзья…

— Мы друзья.

— Разве так поступают с друзьями?

— Вот именно так, Александр Николаевич, с друзьями и поступают. Если бы Фёдор Игнатьевич задумал вас уволить, тогда я бы, безусловно, постаралась с ним поговорить…

Я с ужасом посмотрел на эту женщину, которая с ног на голову переворачивала все мои понятия о дружбе, взаимовыручке и даже элементарных приличиях.

— Не надо смотреть на меня этим вашим знаменитым взглядом!

— Каким ещё «знаменитым взглядом»?

— Ну, как же! — Тут Диана Алексеевна взяла со стола ранее отложенную книжку и протянула мне.

Я взял увесистый томик. Взгляд скользнул по имени автора и упёрся в название. «Граф Соронский. Дело о мёртвой царевне».

— Как это там… — Диана Алексеевна задумалась. — «Он смотрел взглядом, который словно бы говорил: „Не делайте мне больно! Не хвалите меня, просто оставьте в покое!“ — но люди не понимали и продолжали чествовать графа Соронского».

Как будто бы против воли я поднял взгляд на имя автора и прочитал: «Наталия Штерн».

— Саша! — послышалось сзади. — Я не знала, что ты пришёл.

— Тань, это что? — показал я ей книгу.

— Это — Натали.

— Натали.

— Ну да, она стала писательницей, я тебе говорила.

— Она публикует весь тот ужас, который…

— Нет-нет, ну что ты! Это был период ученичества. Теперь же она работает серьёзно и с куда более высоким качеством. В каждой книге есть идея, замысел, и все сюжетные линии на эту идею работают. Мне очень понравилась седьмая часть, она про то, что жизненные перемены неизбежны, их необходимо принимать, а также о том, как это на самом деле важно — чувствовать себя нужным. Нет… быть. Быть по-настоящему нужным.

— Тань, она пишет про меня!

— Нет, Саша, она пишет про графа Александра Николаевича Соронского, это вымышленный персонаж.

— И давно это происходит? Погоди… А где это происходит? Мамочка моя, издательство Черёмухова. То есть, у меня под носом…

Я вернул книгу Диане Алексеевне и начал пить кофе. Танька села рядом и пытливо уставилась на меня.

— Как дела с воронкой?

— С какой во… А! После таких новостей про самое главное едва не забыл. Плохо, Таня. На метеорите прилетели инопланетные призраки. Ночью они пробрались в дом и теперь разносят его в качестве полтергейстов. Приезжал Боря Муратов, ничего сделать не сумел и сказал, что тут надо вообще толпу не самых слабых спиритуалистов собирать, и тогда, возможно, что-то и получится, а вообще, энергетика у этих существ какая-то в корне другая. Ну, с утра приехали специалисты из управы, опять всё с умным видом осмотрели, посоветовали съезжать и отдать дом им на растерзание.

— Мы не можем позволить себе новый дом!

— Тань, поверь на слово, я гораздо лучше тебя разбираюсь в наших финансах, и — да, не можем. Разве что в рассрочку. Но ещё меньше мы можем его продать. Кто купит дом, в котором живут неуничтожимые призраки? Можно было бы рассмотреть Натали в качестве покупателя, и я даже нисколько не сомневаюсь, что она бы купила, однако мне жаль эту милую девочку, она мне симпатична, хотя я её и не помню практически. Не знаю, что делать, загадка сие для меня полнейшая. Ночевал я у Серебрякова… А, кстати, вишенка на торте! Доктор Снуль упал в воронку, и теперь он выглядит как бы не моложе меня. Управовские его забрали в поликлинику, для опытов. Он особенно и не возражал, ему всё равно жить теперь негде, а там накормить пообещали и приличную постель.

Танька схватилась за голову.

— Саша, что происходит? Призраки? Молодильная вода? И всё это сразу⁈

— Ну, у Создателя, сама знаешь — то творческий кризис, а то вообще идеи валятся как из мешка. Сейчас вторая фаза, надо переждать… И призраков выгнать. Без призраков всё более-менее, может, даже в плюс выйдет. Молодильная вода — это всё-таки конкурентное преимущество и даже уникальное торговое предложение. Кстати, я ведь тоже теперь бездомный. Парам-пара-пам.

Танька сделала над собой титаническое усилие и подумала конструктивно.

— Мы можем переехать на дачу.

— Можем, — согласился я.

— Там при желании можно даже зимой жить…

— Ну, при большом желании — можно. Особенно если дом модифицировать, что, собственно, не проблема. Проблема в том, любовь моя, что оттуда я на службу не наезжусь, да и ты тоже. Бросим служить и будем сидеть целыми днями в глуши, дичать, забывать звуки человеческой речи… Ладно, не унывай. До осени поживём на даче, а там, может, как-нибудь и с призраками совладаем. Боря вроде загорелся идеей, обещал изобильно думать.

Боря, честно говоря, меня расстраивал. Тот энтузиазм, с которым он решил заняться призраками, говорил вовсе не о желании помочь. Невесть почему Боря изо всех сил саботировал будущую свадьбу. Он бы, может, изменил Стефании на самом деле, но не мог, ибо любил её, а потому просто каялся в несостоявшихся изменах, взрывая ей мозг. Эта святая девушка терпела целый год, но теперь чаша её терпения, очевидно, переполнилась, и скоро Боря своего добьётся. Зачем ему это — тайна тайн во тьме веков. Велика вероятность, что сам не понимает, а как достигнет — закручинится. Но говорить на эту тему парень совершенно не желает, о чём крайне недвусмысленно заявил, ограничив тем самым наши возможности по вмешательству.

Пока я думал, а Танька переваривала, в столовую вплыл, мурлыкая что-то себе под нос Фёдор Игнатьевич.

— А, мой любимый зять! — воскликнул он.

— Так себе комплимент, коль скоро я у вас единственный, однако тоже рад вас видеть.

— Тогда лучше будет сказать «возлюбленный»!

— Отчего у вас столь приподнятое настроение этим утром?

— Ну как же! Утро, и новый день настал. Все живы и здоровы.

— У вашей дочери дом осаждён инопланетными призраками.

— Это пустое, решится как-нибудь. Без крыши над головой вы не останетесь. Александр Николаевич, вы, я верю, однажды поймёте, что счастье отнюдь не в недвижимости, а в людях, которые вас окружают.

— Мы с вашей дочерью сходны в одном. Используем недвижимость для защиты от окружающих нас людей.

— Великолепная иллюзия, браво! Вы действительно сходны, Татьяна тоже постоянно повторяет, как ей тяжело и отвратительно общение с людьми. Но вы ведь постоянно сами окружаете себя множеством людей и получаете большое удовольствие от общения с ними. Между прочим, Александр Николаевич, эта ваша особенность, это внутреннее противоречие, если мне позволено будет так высказаться, является стержневым конфликтом в цикле книг Наталии Штерн, и я с нетерпением слежу…

— Прошу прощения, мне нужно удалиться, — подскочил я. — Вынужден поцеловать детей, дабы засвидетельствовать им свою любовь, это неотложно.

Фёдор Игнатьевич от неожиданности икнул, и под эту оказию я выбежал из столовой. Толкнул дверь в гостиную — как раз вовремя. Урок заканчивался. Близнецы, зевая и шатаясь, стояли у рояля. Учительница — ровесница Дианы Алексеевны, крашеная блондинка в больших очках — прятала ноты в портфель, стоящий на рояльном стуле. Увидев меня, всплеснула руками.

— Александр Николаевич! Это какой-то кошмар, Саша и Валера сегодня совершенно не собраны, они спят на ходу, буквально!

Тут Валера, всхрапнув, начал падать, но Саша его подхватила, встряхнула и шикнула, бросив на меня настороженный взгляд.

— Мне жаль это слышать, — сказал я. — Мы обязательно разберёмся в ситуации и будем надеяться, что в следующий раз будет лучше.

— Благодарю вас. Надеюсь. Такие талантливые дети! Наверное, плохо спали на новом месте. До свидания.

Дождавшись, когда учительница уйдёт, я приблизился к близнецам.

— Здравствуй, папа.

— Здравствуйте, дети. — Я опустился на стул. Саша попятилась, но я поймал её за руку и подтянул к себе. Она немедленно отвела взгляд. Другой рукой я осторожно взял её за подбородок и заставил повернуть голову. — Н-да. Красиво.

— Что красиво, папа?

— Глаза у тебя красивые.

— Благодарю за комплимент…

— Радужки буквально огненные. А от них по всем белкам — этакие красные прожилки. Завораживающее зрелище. У тебя, Валера, тоже, только радужки карие. А прожилки — общие. Матёрые такие.

— Это потому, что мы родственники, — пробормотал Валера, который, судя по всему, собирался снова упасть.

— Возможно, — согласился я. — Также возможно, что это неким загадочным образом связано с тем, что вы за всю ночь поспали часа полтора.

Валера перестал засыпать. Он посмотрел на меня с ужасом. Ладошка дочери дёрнулась. Близнецы перестали дышать. Я кивнул.

— Невозможно было догадаться, но я сумел. Потому как умён и сообразителен, что твоя птица Говорун. Чем занимались?

— М-мы… играли, — пролепетала Саша.

— Во что же такое интересное вы играли, что готовы сейчас от ужаса в обморок хлопнуться? Уж не в такую ли интересную игру, как «Съездим в гости к дедушке Эмилю»?

Тут близнецы поменялись ролями: Саша ахнула и повалилась, а Валера поймал её и попытался оттащить от меня. Выглядел он при этом так, будто действительно спасал жизнь сестры.

— Так, всё, хватит комедию ломать. — Я встал, закинул Сашку на левое плечо, а Валеру — на правое. — Спать. После поговорим.

Я унёс близнецов в гостевую спальню и сложил в постель. К этому моменту они уже спали. Я раздел их, запихал под одеяло. С минуту постоял, вспоминая, не забыл ли чего-то важного в ритуале укладывания спать… А, да, поцелуй же. Исполнил. И пошёл вниз.

Танька выскочила мне навстречу.

— Саша, ты… Ты уходишь?

— Да, мне срочно понадобилось навестить старого друга и отрезать ему голову.

— Какого друга?

— Зиновьева.