Муратова на службе не оказалось, нам сообщили, что он поехал домой — ну и мы отправились туда же. Серебряков откуда-то знал, что Боря снимает квартиру в центре.

Дмитриев чувствовал себя неуютно, зато Вадим Игоревич буквально сиял.

— Не пойму, что тебя так радует, — буркнул Порфирий Петрович, пока мы тряслись на брусчатке, сидя в каком-то исключительно плохо амортизированном рыдване. — Против призраков твои винтовки бессильны. Помрём за здорово живёшь, вот и вся песня.

— Дмитриев! Возьми себя в руки. Я тебя отрекомендовал, как отчаянного рубаку.

— Покажи кого рубить — и отойди. А когда речь о призраках… Вы-то хотя бы маги, а я там что делать буду? Молитвы читать, земные поклоны образам бить?

— Ну прости, что приключение оказалось не совсем таким, как задумывалось. Знаешь, Дмитриев, в нашем возрасте уже выбирать не приходится. Что подвернулось — в том и участвуем в меру своих сил.

Порфирий Петрович с тоской посмотрел на меня и показал на друга ладонью.

— И вот во всём ведь такой. Ему про Фому, он — про Ерёму. И искренне же верит, что никакого Фомы в разговоре не возникало в принципе.

— Не было Фомы, — подтвердил Серебряков. — Зато есть инопланетные призраки. И будь я проклят, если не мы первыми увидим такое за всю человеческую историю! Ради такого, господа, не жалко и умереть.

Дмитриев со вздохом махнул рукой. Я тоже изобразил тактичное молчание. Серебряков без подпитки извне быстро угомонился, тем более, что мы как раз приехали.

Домик был небольшой, скромный, но чистый и приличный. У входа имелась доска, сообщающая фамилии жильцов и номера квартир. Я покачал головой, глядя на нее. В моем мире за идею такой доски порвали бы в клочья. Разглашение персональных данных, бла-бла-бла. Вот всё же нравится мне тут, как-то проще всё, душевнее. Несмотря на инопланетных привидений.

Поднялись на второй этаж и позвонили в правильную квартиру. Послышались торопливые шаги, которые никак не могли соответствовать Боре в силу специфически девичьей лёгкости, и дверь открылась. На нас выскочила радостная Стефания Вознесенская в банном халате и со всё ещё мокрыми после ванны волосами.

— Ой, — сказала она и покраснела, пытаясь закрыть руками халат. — Д-добрый вечер, господа… Прошу простить…

— Вы ровным счетом ни в чём не виноваты, — заверил я её. — Это вы примите наши искренние извинения за столь внезапное вторжение. Мы, вообще-то, уповали на Бориса Феофановича…

Стефания покраснела ещё сильнее и… пригласила нас войти.

— Я была бы вам очень признательна, господа, если бы вы сохранили в тайне сию ситуацию, которая меня чрезвычайно смущает.

— Об этом вы могли бы и не говорить, — проворчал Серебряков. — Мне казалось, что мы ни разу не зарекомендовали себя людьми, которым невозможно довериться.

— Я, в свою очередь, не хотела вас оскорбить, прошу прощения! Но дело состоит в том, что мы с Борисом этой зимой собираемся вступить в брак, и… И я до сего дня полагала, что дело это решённое. А сегодня, честно говоря, думала…

Тут Стефания совершенно засмущалась, но мы не стали настаивать, ибо сумели сами достроить всё у себя в головах. Дети решили перевести отношения на новый уровень, с этой целью Стефания к Борису и приехала, но… очевидно, что-то пошло не так.

— Всё началось год назад, с того злополучного выпускного. Боря отчего-то забрал себе в голову, что я должна его ревновать к Карамзиной. Я искреннейшим образом недоумевала, что в этом всём такого страшного. Ну, подумаешь, посмотрел на красивую девушку… Красивые девушки ведь и созданы для того, чтобы на них смотрели!

— Да, — сказал я.

— Верно, — согласился Серебряков.

— Безусловно, — не остался в стороне Дмитриев.

— Но Борис отчего-то придал этой ситуации столь глобальное значение, что я попросту растерялась. Каждый день, снова и снова поднимал эту тему, надоел мне отчаянно, я начала выражать неудовольствие. А он вообразил, будто я на него злюсь, и занялся самобичеванием. Мы боролись с этим целый год! Я думала, что сегодня всё переломится, но он пришёл домой сам не свой, рассказал, как присутствовал при обнажении фамильяра, а потом заплакал и убежал в церковь.

— А в какую? — спросил практичный Дмитриев, пока непрактичные мы с Серебряковым в полном обалдении переваривали услышанное.

— Козьмы и Демьяна, полагаю, его излюбленная, — грустно завершила рассказ Стефания. — Что я делаю не так, господа? Я ведь искренне старалась не быть одной из этих сумасшедших дам, что устраивают мужьям истерику из-за одного лишь взгляда на постороннюю женщину…

— Увы, дорогая Стефания, — счел нужным пояснить я, — но это не работает таким образом. Если у мужчины есть в голове тараканы, то парадом будут командовать только они.

— Хуже лишь когда тараканы в голове у дамы, — вставил Дмитриев. — Имел опыт. Там даже не парад, а какой-то карнавал получается.

— Мне просто хочется хорошую семью, — грустно сказала Стефания. — Как у всех. Как у Татьяны Фёдоровны… И я была уверена, что с Борисом всё получится идеально… Однако последний год… Не совершаю ли я ошибку?

Возникло тяжелое молчание. И снова именно я взял на себя смелость его нарушить:

— Нет.

— Но вы уверены?..

— Абсолютно. Борис просто чрезвычайно ответственный человек, вот и беспокоится излишне. Не волнуйтесь. Повзрослеет — исцелится.

Стефания вздохнула с облегчением и посмотрела на меня благодарным взглядом.

— Как-то так получается, Александр Николаевич, что вы постоянно всех выручаете и благословляете, вселяете в души надежду!

— Ну, для чего-то же нужны учителя, — ласково сказал я. — Козьмы и Демьяна, говорите?

— Да, да, — погрустнела Стефания. — Туда он обычно ходит замаливать так называемые грехи.

Означенная церковь располагалась в живописном месте. Она буквально тонула в зелени кустов и деревьев, и складывалось впечатление, будто бы всё это устроила уверенная рука ландшафтного дизайнера. Однако при ближайшем рассмотрении всё-таки делалось ясно, что церковь попросту выстроили на лесной опушке.

Церковь была невысокой, купола не поднимались над верхушками деревьев, и, в общем, уже на подходе возникало ощущение уюта и духовного спокойствия.

Боря выскочил нам навстречу, провожаемый священником. Служитель культа с выражением усталости на лице перекрестил уходящему Борису спину.

— Господа? — удивился Боря.

— Послушайте! — отстранил меня плечом Серебряков. — Мы искали вас по важному делу, но теперь оно, кажется, отошло на второй план. Что вы творите со своей прекрасной невестой, глупый вы человек⁈

— Вы, господа, друзья сего великого грешника? — спросил, приблизившись, священник. — Очень хорошо. Вразумите хоть вы его, что прежде чем грехи замаливать, надо их хотя бы совершить.

— К чему вы меня подталкиваете⁈ — взвился Боря.

— Я вас ровным счётом ни к чему не подталкиваю, молодой человек, а лишь говорю, что своим неумеренным пылом вы то и дело понапрасну тревожите высшую силу!

— Я грешу помыслами!

— Брешет, как сивый мерин, — доверительно сообщил нам священник. — Не грешит он помыслами, а просто как увидит привлекательной наружности даму, так сей же момент впадает в состояние ужаса и бежит каяться.

— Как можно оставить дома любимую женщину и сбежать в церковь, решительно не понимаю, — подключился к дискуссии Дмитриев.

— Как боженька смолвил! — поднял палец священник. — Вы уж, молодой человек, определитесь. Либо вы в миру живёте, либо стригитесь в монахи, если совершенно хотите уберечься от всяких грехов. А вот эти метания — от лукавого, исключительно от лукавого. Так-то, дети мои.

Священник важно и увесисто перекрестил каждого из нас и удалился обратно в недра церкви, к месту службы.

Когда мы остались в узком кругу, Серебряков открыл было рот, чтобы продолжить приводить неопровержимые аргументы в пользу нашей — единственно верной! — точки зрения, но с уходом священника Боря внезапно распрямил спину и срезал дискуссию одним металлическим:

— Довольно, господа! Чего ради вы меня искали?

* * *

Боря просидел на краю молочного озера час. За это время уже совершенно смерклось, и я начал скучать. Серебряков и Дмитриев по отдельности были золотыми людьми, но проводить время с ними обоими, оптом, было решительно невозможно. Примерно так же в прошлой жизни я неизменно впадал в тоску, оказавшись в компании двух друзей-автомобилистов. Сидишь и часами слушаешь про все эти карданы, аккумуляторы, ГРМ и прочее барахло, изредка робко вставляя, что в нашем вытрезвителе батареи покрасили.

В этом мире машин не было, и Серебряков с Дмитриевым мерились винтовками, с пеной у рта доказывая друг другу безусловные преимущества одной модели над другой. Ужас, а не друзья. После шести лет брака, оставшись дома в мужской компании, я самым постыдным образом скучал по жене и детям. Нонсенс!

В итоге я психанул и ушёл в библиотеку прокачивать интеллект.

Как Елизавета Касторовна и обещала, оригиналы иномирных книжек у нас изъяли, а потом вернули, но уже местными переизданиями для ограниченного пользования. Таким образом под шумок мы заодно «отмыли» и те книжки, которые Танька крала до нашей встречи. Очень удобным человеком оказался Зиновьев, всё взял на себя, даже не подозревая об этом.

Новая дисциплина — иномирная филология — была успешно учреждена, и в нее действительно подались преимущественно некроманты, перед которыми государство чувствовало вину. Я не в курсе, проходили ли какие-то опыты в Москве по абсолютному воскрешению, знаю лишь, что у нас они были строжайшим образом запрещены. Те пятеро гомункулов, что уехали во Владивосток, так там и жили. Обросли семьями, нарожали детей. Михей продолжал писать, звал в гости, я вяло отбрыкивался, что вот, мол, выйду на пенсию, начну путешествовать.

Разумеется, никто от гомункулов просто так не отстал, и там, на востоке, за ними присматривали, особо не вмешиваясь. Как минимум, зафиксировали, что гомункулы способны размножаться. Теперь и дети их тоже были объектами наблюдения. Вся их диаспора жила спокойно: законов не нарушали, императора чтили, работу любили. Ну и зачем, спрашивается, таких хороших людей зазря тревожить?

Пока некромантия переживала такие непонятные времена, иномирная филология стремительно развивалась. Четыре года назад сформировали у нас в академии кафедру, честь по чести. Меня привлекли в качестве научного консультанта. Опять плюс к зарплате, но ведь и работы прибавилось! Теперь как минимум раз в неделю сидим, читаем книжки и ржём. Но в перерывах я таки действительно консультирую. Почему-то именно мой резвый ум быстрее прочих разбирается в сложнотрактуемых местах. Начали составлять словарь-справочник. В общем, работа кипела.

Итак, я вошёл в библиотеку. Взгляд скользнул по корешкам, на которых однообразным серебряным тиснением поблескивали названия и имена авторов. Выдернул с верхней полки ту книгу, которую ещё не читал, и упал в кресло.

Слишком много всего навалилось. Зиновьев, метеорит, призраки, Боря чудит… Сознательными усилиями этого всего, разумеется, не одолеть. Нужно отвлечь мозги, и тогда крайне велики шансы на то, что решение родится.

В текст я провалился буквально с первой страницы, поэтому не обратил внимания на шуршание позади. Привык жить не один, поэтому мозг спокойно воспринимал любые шумы. Однако перевернув страницу, я вдруг содрогнулся. И одновременно сзади отчетливо упала на пол книга.

Медленно-медленно я повернул голову, чтобы не дай бог не спровоцировать неизвестное существо на атаку.

Но существа не было. Просто книги, одна за другой, выпрыгивали со своих мест на стеллажах и падали.

На всякий случай я встал и, пятясь, отошел к двери. А книгопад креп. Книги уже летели одна за другой, всё быстрее, истеричнее. Они раскрывались, падали страницами вниз, напоминая умерших в полёте и в полёте же препарированных птиц.

— Диль! — позвал я.

— Да, хозяин? Ой…

— То-то и оно, что ой. Можешь с этим… я не знаю… что-нибудь сделать?

— Н-нет. Это полтергейст орудует. Против полтергейста я бессильна!

Послышался топот, и в библиотеку ворвались Серебряков и Дмитриев. Они замерли по обе стороны от меня, глядя на книжный обвал. Никто не знал, что делать. Порфирий Петрович в каком-то смысле выразил общее мнение, подняв винтовку и выстрелив в груду книг.

— Да что же вы такое творите? — крикнул я.

— Не знаю, что еще сотворить. Говорю же, в этих ваших призраках я совершенно не понимающий человек.

— Вот ещё наверняка и самые интересные книги прострелили. Ох, Дмитриев…

Порфирий Петрович понурился, однако тут возникло смягчающее обстоятельство. Сразу после выстрела книгопад прекратился. Качнулась люстра, что-то щелкнуло в потолке, и наступила тишина.

— Пренеприятнейшая ситуация, господа, — резюмировал Серебряков. — Где там уже этот Муратов? Сидит, что буддийский монах, а лучше не становится! Пожалуй, становится даже хуже.

— Господа, я тут, — вошёл в библиотеку Боря. — Понимаю ваше негодование, однако ситуация сложнейшая. В этой воронке я действительно насчитал полтора десятка духовных сущностей, причём, очень сильных.

— Изгнать их можно? — спросил я, предчувствуя ответ.

— Тут нужен целый взвод спиритуалистов, — покачал головой Боря. — И посильней меня. Я извещу начальство, это уже выходит за любые рамки. Александр Николаевич, настоятельно рекомендую съехать!

— Я не перееду жить к тестю, это выглядит жалко.

— Можете переехать ко мне, — предложил Серебряков. — Это будет выглядеть лучше. Однако я не думаю, что вы согласитесь бежать от опасности, это совершенно не в вашем стиле.

Бах!

Мы все подпрыгнули, услышав звук, похожий на выстрел. Но винтовки были ни при чём. Как я понял спустя пару секунд, это взорвался один из алмазов в люстре. За эти пару секунд взорвалось еще два, после чего люстра хрустальной торпедой обрушилась между двумя креслами. Брызнули осколки. Выругался Серебряков, которому оцарапало висок.

— Уходим отсюда, — скомандовал я. — Быстро! Глаза повыбивает…

Да, мы бежали. Бежали от опасности, с которой ничего не могли поделать. Наш милый и уютный дом превратился во врага.

Первым к входной двери подбежал Боря. Он рванул ручку на себя, потом навалился всем телом и, наконец, вскрикнув, отскочил.

— Стойте! — крикнул он. Морщась, подул на ладонь. — Ручка раскалена!

— Эти призраки решили объявить нам войну? — взревел Серебряков и поднял винтовку. — Вы об этом пожалеете! Что ж, убейте меня, и я сам сделаюсь призраком! Вам тогда мало не покажется, поверьте! Дмитриев! Убей меня!

— Вадим, ты дурак! Успокойся.

Я оттолкнул Борю, подошел к двери. Схватился за ручку, создав вокруг ладони «ледяную перчатку». Зашипело. От ладони повалил пар. Ручка не желала поворачиваться ни в какую. Вдруг она как живая прокрутилась в противоположную от естественной сторону. Мне едва не вывихнуло руку.

Так, значит, да? Ладно, давай по-другому!

— Диль!

Фамильярке не потребовалось прояснять. Она появилась и тут же нанесла удар ногой. Дверь вылетела и грохнулась на дворе. И тут дом начал орать. Это был истошный, нечеловеческий крик страшно раненного животного. Кровь леденела в жилах от этого звука.

Я схватил за плечо Борю и толкнул его наружу. Следом выскочил Дмитриев, за ними — мы с Серебряковым. Отбежав к двери, мы повернулись и смотрели на сходящий с ума дом. Он орал еще минуту. Одно за другим взорвались все стекла, которые я с таким трудом восстанавливал. Под занавес из окна детской наполовину вывалился матрас.

— Диль, — сказал я, когда всё стихло. — Ты вот прямо точно-точно уверена, что это именно хорошие для меня последствия колдовства Зиновьева? Просто я пока не ощущая радости. У меня не получается.

Диль пристыженно молчала. И тут на пороге дома возник человек.

Он вышел из дома на крыльцо, как так и надо, потянулся и зевнул. Мужчина лет тридцати, несколько рыхлый, с густыми тёмными волосами.

Он зевнул и сказал:

— Александр Николаевич, а что происходит? Мне показалось, будто я слышал выстрел и кто-то кричал…

— Вы кто? — спросил я, и два ствола нацелились на незнакомого человека с подозрительно знакомым голосом.

— Доктор, — удивился человек голосом доктора, который помолодел лет на тридцать. — Снуль… А почему вы спрашиваете?