Магическая управа заявилась к полудню. Она представляла собой ценного молодого специалиста — Бориса Феофановича Муратова. Приехал на казённом извозчике, с кожаной папкой и такими усами, что Серебряков посмотрел уважительно.

Мы поздоровались, обменялись светскими любезностями, как и полагается.

— Я полагал, вы пойдёте по спиритической линии, — заметил я.

— Ах, Александр Николаевич, не травите душу, — махнул Боря рукой. — Все семь лет мечтал. Поехал в Москву, месяц там прожил — без толку. Единственное — лицензию получить удалось, так что имею право открыть спиритический салон, если дела совсем плохо пойдут. Но хотел-то не того! Хотел служить по специальности. Столько работы интересной… И не берут! Им, видите ли, нужны специалисты с опытом, у них, видите ли, нет ресурсов вчерашнего студента обучать до специалиста! А по сути, просто места все заняты. На этих службах ведь пожизненно сидят, никуда не уходят. Я-то, наивный, полагал, что с красным дипломом передо мной все двери распахнутся. Куда там! Каждый третий — с красным. Толку от той красноты… Ну, пошёл в управу, опыт нарабатывать. Взяли моментально. Там уже с двумя такими же познакомился. Один десять лет назад пошёл опыт нарабатывать, другой — четыре… Так и остались.

— Сочувствую… Но студенческие годы ведь всё равно нельзя считать без толку пропавшими, правда?

— Вы что! Нет, разумеется. Прекраснейшие были годы, и со Стешей я там познакомился. Мы, кстати, этой зимой планируем пожениться. Вы придёте?

— Пригласите — так никуда не денусь. А отчего зимой? Холодно ведь.

— Стеше нравится зимой, — уклончиво сказал Боря и быстро перевёл тему, чтобы в нём не успели заподозрить подкаблучника. — Ну, что тут у вас? Я сегодня первый день из отпуска, толком ничего не знаю. Отчёты прочитал, пока ехал. А выходной ещё, в управе толком никого, ну, меня одного и послали. Метеорит у вас, да?

— Да ладно бы просто метеорит, у меня там молочный суп вместо заднего двора, полюбуйтесь!

Боря полюбовался. Мы все полюбовались. Действительно, как будто бы чашка с молоком вместо заднего двора. Смотреть мы зашли со стороны улицы и на другом берегу увидели в распахнутой двери заднего хода доктора Снуля. Доктор помахал нам рукой, мы ответили ему тем же.

— Ничего не понимаю, — честно сказал Боря, чем вызвал моё дополнительное уважение.

Его коллеги, которые приезжали вчера, изо всех сил старались делать вид, будто сталкиваются с подобными ситуациями как минимум раз в неделю.

Боря сделал тщательное описание аномального объекта.

— Вчера ночью дождь сильный был, — сказал я. — Но, судя по тому, что дороги с утра почти сухие, весь он шёл… сюда.

— Н-да, — прищёлкнул языком Боря и достал из внутреннего кармана пиджака термометр. — Позвольте-ка…

Температура также удивила: человеческие тридцать шесть и шесть. Снизу её, что ли, подогревают?.. Я на всякий случай ещё раз попробовал нащупать радиацию — не вышло. Что за дьявольщина! Как сказал бы Леонид — морозки по коже.

— Каков план? — осведомился Серебряков. — Будете что-то с этим делать?

— Буду честен, господа: что с этим делать, нам пока непонятно. Существуют определённые протоколы. Когда что-то такое непонятное происходит, оно объявляется аномалией, огораживается и исследуется годами. Я изучал отчёты о различных случаях. Но, признаться, это всегда какие-то безлюдные, труднодоступные места. Не знаю, как действовать, если аномалия разверзлась на частной территории. Но вот что я вам скажу, как человек человеку, как друг другу, Александр Николаевич. Я бы на вашем месте съехал. Будь вы человек одинокий — это одно, а семьёй рисковать — другое. Вдруг следующей ночью из этой субстанции вылезут кровожадные чудовища?

Серебряков рядом со мной вздрогнул и быстро положил руку мне на плечо.

— Я останусь и на эту ночь, Александр Николаевич! Только привезу оружие. И рекомендую Дмитриева. Человек пусть и не аристократического сословия, однако отчаянный и надёжный. Семейная жизнь его не испортила, смею надеяться. С какой стороны браться за винтовку, он знает, это уж будьте покойны.

В глазах Вадима Игоревича полыхало пламя. Он очень хотел, чтобы этой ночью из молока полезли чудовища. Я тоже на миг замечтался. Ночь… Свет факелов… Ревущие монстры… И мы с Серебряковым и Дмитриевым палим во всё, что движется. Пока доктор прячется под кроватью и читает молитвы.

Эх, мечты-мечты… К сожалению, замечаю за жизнью такой грешок: что бы ты ни вообразил насчёт будущего, даже если это нечто само собой разумеющееся и логичное, то будет обязательно другое. Вот наизнанку вывернется — а будет.

Живёшь каждый день по накатанной, например. И однажды думаешь: «Ну, сегодня как обычно вернусь домой, поужинаю, засяду в библиотеке с книжечкой…» — а фиг там. Потому что кухарка заболела, Танька взялась готовить сама, её отвлекли близнецы, доктор напился, и встречает меня дым коромыслом от сожжённой запеканки и громкий смех близнецов, которым любое происшествие в радость, ибо чего унывать, когда веселиться надо. В целом, правы, конечно…

Так вот и у нас не будет никаких чудовищ. Полезут из молока, например, голые девушки. Или крейсер «Аврора». В крайнем случае — оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера в полном составе, с дирижёром. Хотя теперь, когда я обо всём этом подумал, ничего подобного оттуда не вылезет… Думать, что ли, прекратить вообще? Уже за тридцать, пора. Чего там, думай не думай — всё едино помирать.

— Легко сказать — «съехал», — буркнул я, отвечая Муратову. — Дом этот, с такими-то вводными, я и не продам вовсе. Нет, мы, конечно, можем позволить себе новый, но…

Я прикинул и поморщился. Цены на недвижимость в Белодолске за последние годы поднялись неимоверно. Аж вдвое против того, что было, когда Танька призвала меня. Причиной, что иронично, я же сам и был. Сначала источник — плюс к ценам на квадратные метры. Потом мои всяческие подвиги и медийная слава — опять же плюс. Магическое освещение города — плюс? Плюс! Визит императора? Снова плюс. Дальше со мной приехал сражаться Зиновьев — плюс. Город рос, активно строился, полнился людьми. И цены росли на всё.

Так что — да, мы могли позволить себе новый дом. А потом полгода перебиваться с гречки на воду.

Тут перед моим внутренним взором возник Фёдор Игнатьевич. Он хитро улыбался и широким жестом предлагал сесть за ректорский стол.

— Мы ещё повоюем, — сказал я ему.

Сказал вслух, но никто не удивился, потому как фраза прозвучала в тему разговора.

— Нет, господа, — сказал я. — Спасибо, конечно, но нет. Я сейчас поеду к своим, поговорю с Татьяной и, насколько я её знаю, вернёмся сюда в полном составе. Ну, бассейн у нас на заднем дворе, ну, что поделаешь. Приспособимся как-нибудь.

— А монстры? — возмутился Серебряков.

— Вот если полезут, я сию же секунду пошлю за вами. А впрочем, если вам угодно, можете оставаться и даже взять винтовку. И Игоря. Дети будут рады. Борис, что вы делаете?

Борис достал из другого кармана пробирку и теперь аккуратно, стараясь не замочить пальцев, брал пробу жидкости из воронки. Мы с Серебряковым затаили дыхание, чтобы ему не мешать. О том, что этого загадочного «молока» не следует касаться, пока не получены хоть какие-то результаты исследований, никому отдельно говорить не требовалось, все взрослые люди, все всё прекрасно понимали.

Но тут вдруг раздался «плюх», сопровождаемый горестным: «Ай!»

Пошла волна, и Боря, зачерпнув совсем немного, отпрянул.

— Помогите! — голосил доктор, лупя руками по «молоку». — Я не умею плавать!

— Значит, сейчас будем дистанционно обучаться! — заорал я ему в ответ. — Переведите тело в горизонтальное положение, держа дыхательные отверстия над поверхностью жидкости.

— А-а-а-а!

— Необучаемый, — догадался я. — Диль!

— Да, хозяин?

— Ты умеешь плавать в молоке?

— Никогда не пробовала, но… скорее да, чем нет.

— Спаси, пожалуйста, доктора или принеси лодку.

— У меня есть лодка дома, — вставил Серебряков.

Но Диль, оценив ситуацию, уже принялась раздеваться.

Её можно было понять. Доктор уже вляпался, сухим ему не выйти, и если какой-то негатив от «молока» предначертан, избежать его не выйдет. На поверхности бедолага худо-бедно держится, вон как руками лупит, куда тому винту пароходному.

Диль же не хотела испортить одежду. Ладно бы вода — высохнет. Но тут субстанция непонятная, вдруг вовсе не отстирается.

К таким умозаключениям я пришёл мгновенно, как только Диль сбросила пиджак и начала расстёгивать блузку. Поэтому когда за одеждой последовало нижнее бельё, я не удивился и просто тактично направил взгляд в сторону. Серебряков присоединился ко мне спустя мгновение, кашляя и краснея. Боря вообще, казалось, чуть не плакал.

— Искренне надеюсь, господа, что об этом эпизоде никто не станет болтать, — пробормотал он. — Стеша… расстроится.

Сквозь вопли доктора и учиняемый им плеск я каким-то чудом разобрал, как Диль аккуратно вошла в воду.

— Жалко будет, если не обойдётся, — буркнул Серебряков. — Премилый чудак, несмотря ни на что…

— Благодарю вас, Вадим Игоревич, за столь сомнительного толка комплимент, однако я и вправду надеюсь, что обойдётся…

— Борис Феофанович, я имел в виду не вас, а доктора. Ваша жизнь вне опасности.

— Ошибаетесь. Я бы охотно поменялся местами с доктором… Впрочем, нет, беру обратно свои слова — его несёт на руках обнажённая девушка. А как я об этом узнал? Ох, Господи, я же смотрю!

И Боря в панике повернулся к происходящему спиной.

Диль плюхнула доктора на землю.

— Богиня! — просипел тот. — Кто ты, прекрасное создание?

Диль окинула его бесстрастным взором. С неё медленно и невероятно эротично стекало «молоко». Я, разумеется, преодолел себя и заставлял глаза смотреть. Потому как надо было управлять ситуацией.

— Хозяин, — сориентировалась Диль первой, — нам обоим необходимо помыться. Я воспользуюсь душем в доме?

— Да, конечно. Одежду доктора сожгу, от греха подальше.

Диль принялась раздевать доктора, затаившего дыхание. Об этом можно было догадаться по посинению лица.

— Доктор, дышите! — рявкнул я. — Боря! Прекратите молиться, это нервирует. Вадим Игоревич!

— Да?

— Вы единственный ведёте себя достойно.

— Ваше поведение также не вызывает у меня нареканий.

— Спасибо. Рад за нас, что мы такие взрослые и выдержанные.

Диль испытывала смущение только в очень редких случаях. Раздевание голышом на людях пожилого мужчины к таковым случаям не относилось. Она быстро избавила доктора от одежды, взвалила его, еле дышащего от восхищения, на плечи и, элегантно сунув ноги в туфли, пошла в дом. В обход. То есть, будет заходить через главную улицу, на глазах у соседей, которые, разумеется. видели прибытие Муратова.

— Борь, ну, у меня для вас, в целом, не очень хорошие новости…

— Мне конец. Мне конец. О Господи, мне конец!

— Осмелюсь предположить, — аккуратно вступил Серебряков, — что вы, господин Муратов, позволили женщине забрать слишком много власти в ваших отношениях. Отношениям это никогда не идёт на пользу. Мужчина должен быть себе хозяином при любых обстоятельствах и, если он поступает по чести и в соответствии с долгом, не должен бояться в результате своих действий этих самых отношений лишиться.

— Что вы понимаете! Вы ровным счётом ничего не понимаете!

— Если желаете добиться от меня понимания, тогда возьмите на себя труд предоставить объяснения! Мне жалко и грустно видеть то, во что превратился бесстрашный и надёжный, как скала, аристократ, с которым мы каких-то пять лет назад стояли плечом к плечу против таких чудовищных препятствий…

И Боря внезапно объяснил. Наверное, под действием шока. Я, пока слушал, осторожно отпинал мокрую одежду доктора от сухой одежды Диль и сгенерировал пламя.

— Господа, мне стыдно, неимоверно стыдно вспоминать об этом, однако во время выпускного произошёл казус. Стеша тогда приболела от стресса, и я поехал один… с однокурсниками. На базу отдыха, к Аляльевым — ну, вы знаете.

Конечно, знали. Пятеро бывших проституток под сенью крыл Стёпы Аляльева построили свою мечту и год от года процветали всё сильнее. Богатели сами, усугубляли состояние Аляльевых, а также весьма прилично кормили семью Догадкиных, питая будущее даринкино приданное.

— Там всё это и случилось, — каялся Боря. — Я позволил себе лишнего и почти себя не контролировал. Мы отправились купаться, и там…

Мокрая одежда горела крайне неохотно и чадила так, что я, морщась, отклонялся, сколь мог, но подлый дым всё равно не отставал.

— … там я на краткий миг будто лишился самосознания. А когда очнулся, то обнаружил, что беспардоннейшим образом и, по всей видимости, уже давно, пялюсь на госпожу Карамзину в открытом купальнике.

Мы молчали, ожидая продолжения. Одежда обугливалась и скукоживалась. Молчание длилось.

— И? — намекнул Серебряков.

— И об этом стало известно Стеше…

Серебряков закашлялся.

— Вот-вот, — сказал я. — Так и помереть можно, между прочим.

Не может одежда так пахнуть сгорая. Фигня какая-то. Вдруг правда ядовитый дым.

— Да! — воскликнул Боря. — Я чуть не умер от стыда. Мы были на грани разрыва. Что самое страшное, Стеша сделала вид, будто её это совершенно не тревожит. Эта её холодность, показное равнодушие…

— Тяжело-то как, — всхлипнул я. — Энергия иссякает…

— Да, Александр Николаевич, вы правы! У меня уровень после этой истории просел на одного Мережковского…

— Да к удавам эту дрянь! — рявкнул я и отступился от вонючего обугленного тряпья.

— Александр Николаевич! Вы не смеете так называть мою невесту!

— Нет, конечно, речь про оде… Она издевается⁈

Тут даже Боря понял, что его высосанная из пальца трагедия яйца выеденного не стоит по сравнению с тем, что исполняла одежда. Мы приблизились, глядя на происходящие метаморфозы.

Брюки, пиджак и сорочка… «заживали». Затруднюсь подобрать более подходящее слово. Пропалины затягивались, как раны при выкрученном на максимум метаболизме. Исчезала чернота. Исчезали плоды моих отчаянных трудов, едва не доведшие меня до полного энергетического истощения. Минута — и одежда совершенно целая.

Мы переглянулись.

— Проклятье, Соровский… Во что вы умудрились опять влипнуть?

* * *

На Диль купание в «молоке» не подействовало никак. Доктор после душа и переодевания уснул на диване в гостинной. Дышал ровно, обладал нормальной температурой, а больше мы не могли ничего проверить.

— По хорошему, я бы должен забрать его в управу, — сказал задумчиво Боря. — Для исследований.

— Оставьте человека в покое. Он только что покоился на плечах прекрасной обнажённой девушки. Пусть немного погрезит. Мемуаров его я, конечно, не читал, но что-то мне подсказывает, что жизнь не слишком его баловала такими шедеврами.

Прекрасная обнаженная девушка сидела одетой в кресле и задумчиво смотрела на танькины туфли, которые ей пришлось обуть. Ее собственные туфли мы изолировали — Диль ходила в них после «молока», а босоногих дам, помимо жены, я дома все-таки не приветствовал.

Также я с большим подозрением думал о ванне… Смех смехом, а мало ли. Метеорит. Аномальный дождь. Как бы не пришлось в принципе отсюда съезжать. Вот возьму и вычту всё из жалованья у доктора! Что за человек такой, взял — плюхнулся. Просили его, можно подумать.

— Сегодня оставлю, — решил Боря. — Но доложить обо всём увиденном я буду обязан, и тогда за ним, всего вероятнее, приедут.

— Там и разберёмся, — махнул я рукой. — И — да, везти домой семью я что-то пока передумал.

— Разумно, — кивнул Серебряков. — В таком случае я за винтовками и за Дмитриевым. Займём оборону и, с божьей помощью, простоим эту ночь!

Возразить я не успел — Серебряков ускакал исполнять обещанное. Значит, вероятно, будет пьянка. Ну ладно, где наша не пропадала…

— Чаю? — предложил я Боре.

— Благодарю, но я поеду писать доклад. Служба-с.

— Службас у него, — проворчал я, закрыв за ним дверь. — А у меня, между прочим, отпускас! И как я его провожу? Сижу один, как дурак, в продуваемом всеми ветрами доме, где даже пожрать нечего, ибо прислуга частично распущена, частично спит, а сам я последний раз что-то готовил… Кстати, когда я что-то готовил? Господи, ужас-то какой, получается, ещё в прошлой жизни.

А, стоп! У меня же фамильяр есть. Вот она, так в кресле и хохлится, туфли ей, видите ли, с одеждой не сочетаются и к волосам не подходят.

— Диль, ты вообще как? Не слишком устала?

— Вовсе не устала, хозяин.

— Тогда, не в службу, а в дружбу, возьми денежку, метнись в какой-нибудь ресторан, возьми еды. Побольше всяческой еды. Перекусим с тобой, а вечером еще этих двоих оглоедов кормить.

— Поняла, хозяин!

Взяв деньги, Диль исчезла. Я же сел за стол в столовой и принялся ждать.

На столе осталась фотокарточка, сделанная Серебряковым. Та самая, на которой я сидел на краю воронки и махал рукой.

Мой взгляд упал на нее раз, потом другой и почему-то задержался.

Я подвинул карточку ближе, и волосы у меня на голове зашевелились.

Фотографический Александр Николаевич Соровский более не сидел на краю воронки. Он, полуползком, пытался от этой самой воронки удрать. Лицо, теперь обращённое к камере, было искажено гримасой ужаса.

На заднем плане над воронкой в воздухе висели три призрачные фигуры.