— Серьёзно?.. — спросил я, высунувшись в окно. — Вот прям… прям серьёзно, да? На серьёзных, как говорится, щах? Вы за кого меня дурака держите, а?

Высунуться из окна не составляло ни малейшего труда, поскольку во всём доме (на всей улице, если быть точным) вылетели стёкла. Танька присоединилась ко мне и зависла, не зная, что сказать. Слева, из окна детской, высунулись близнецы и заорали:

— Ух ты-ы-ы!

Внизу появились головы доктора Снуля и Даринки.

Какую-то минуту назад у нас был задний дворик.

Мы его любили. По настроению называли его то задним двориком, то садом. Хотя, объективно, до сада там было далеко. Пара деревьев, непонятный валун… Между деревьями были натянуты верёвки, на которых Настя или Диль развешивали сушиться бельё. В общем, место было достаточно функциональное. Главным образом там играли дети с тех пор как стало возможным послать их в сад, чтобы не мешались.

Теперь же дворика не существовало. Вместо него в земле красовалась внушительных размеров воронка, из середины которой поднимался дым.

— Саша, это что — метеорит?

— Угу…

— Саш…

— У?

— Мы же целых пять лет жили совершенно нормально! Я думала… Думала, всё.

— Ну, видимо, кто-то подумал за нас. По-другому.

* * *

За последующие сутки у нас дома перебывало множество людей. Приходили из магической управы, устанавливали свои приборы и сообщили, что дырка отчаянно фонит магией. Какой — не очень понятно, но там явно зашкаливает за тысячу Мережковских.

Приходили из полиции, пообщались с управой и записали, что вины Соровских в случившемся нет.

Приходили все подряд друзья и родственники — убедиться, что с нами всё в порядке, и удивлённо покачать головой. Фёдор Игнатьевич качал особенно долго, а потом сказал:

— Мальчик мой, жизнь столь чудна и непредсказуема… А вы отказываетесь от места ректора.

— Фёдор Игнатьевич, вы сами тут видите какую-то связь?

— Однажды вы повзрослеете и поймёте…

Приходили строители. Заверили меня, что фундамент дома не пострадал, и можно не беспокоиться. Это было самое фантастическое в сложившейся ситуации. Стекольщик грустно качал головой и разводил руками: я оказался уже десятым обратившимся, и пока что он мог лишь снять мерки.

Наконец, приходили все подряд соседи. Озадаченно смотрели на воронку, которая перестала дымиться к вечеру следующего дня, и делали какие-то свои выводы.

Вопросы возникали у всех. В первую очередь — у меня. Я не понимал, почему, при такой-то воронке, взрыв был настолько скромным. Нет, бахнуло знатно, Танька аж подпрыгнула. И выбитые стёкла — это вам не хухры-мухры. Но это всё ведь одна лишь дохлая звуковая волна. По идее, должно было дом снести. А земля? Куда делась земля из воронки? Утрамбовалась, что ли?

— Вот не зря я всегда говорил, что боюсь бесконечности космических бездн, — сказал я, в который уже раз ощупывая магией мельчайших частиц место происшествия.

Не пострадала даже дверь чёрного хода. Теперь, открыв её, можно было сразу оказаться на краю воронки — что я, собственно, и сделал.

Я не мог толком объяснить окружающим, что меня беспокоит. А беспокоила меня радиация. Магия магией, а физику и прочую химию пока ещё никто не отменял. Именно поэтому тем же вечером, когда произошёл взрыв, я решительнейшим образом выгнал из дома всех. Танька с детьми отправилась к отцу, радовать того внуками. Даринка — к себе. Ну а доктор Снуль… Он остался и стоял сейчас рядом со мной, готовый идти до конца. Ну не было у человека ни дома, ни друзей, ни родственников. Такая вот грустная ситуация.

— Будем смотреть с позитивной стороны, — решил доктор. — Что это такое перед нами, Александр Николаевич?

— Что?

— Новая великолепная глава для моих мемуаров!

— Нет, серьёзно: что? Вы что-то видите вместо заднего двора?

Доктор грустно посмотрел на меня и сказал:

— Долго ещё будете припоминать мне те позорные страницы?

Это означало, что свою бурную деятельность по газлайтингу нас с Акакием доктор уже в мемуары утрамбовал. Наверное, теперь уже мемуары можно было официально переименовать в дневник, но я не стал об этом говорить. Собью ещё человека с нарезки, расстроится, забухает… У него это и так случается, незачем лишний раз провоцировать. От трезвого доктора бывает польза, а от пьяного — одни убытки.

— Ладно. — Я хлопнул доктора по плечу. — Пошутил, посмеялись. Надо что-то делать.

Но доктор не спешил съезжать со своей волны.

— Вы не представляете, Александр Николаевич, сколь важным это видится. Вы ещё молоды…

— Да как же вы все утомили с этими бесконечными апелляциями к возрасту…

— … вы, можно сказать, юны и попросту не понимаете. В какой-то момент наваливается это страшное чувство, что жизнь уже закончена, и в ней не было особого смысла. Всё прошло, впереди лишь тот последний порог, за которым — неизвестность. И вдруг происходит нечто такое, что заставляет всё внутри всколыхнуться! Поверить: нет! Ещё не конец. Что-то новое и невероятное начинается. Быть может — всегда есть надежда! — именно это-то и будет самым главным событием в жизни. Тем самым, ради которого я и родился.

— Вы родились ради дырки в земле? Мрачновато, но если по фактам, то, пожалуй…

— Александр Николаевич! — ужаснулся доктор. — Вам нужно меньше общаться с господином Прощелыгиным, он дурно влияет на ваше чувство юмора!

Я только усмехнулся. Прощелыгин повзрослел, женился, но не изменился ни капли. Ну, или, по-крайней мере, не изменил той маски, которую носил на людях. С этой маской он хорошо вписывался в академию, добавлял полифоничности, и его, как ни странно, в конце концов все полюбили, иногда заставляя меня лениво думать, не является ли вся наша академия одним большим Слизерином? Но где же тогда Гриффиндор?.. Увы, поговорить на эту животрепещущую философскую тему было решительно не с кем. Супруга отказалась читать канон после второй книги и не изменила своего решения. Впрочем, я продолжал надеяться, что она ещё повзрослеет и передумает. Вот так вот: все от всех ждут взросления, при этом сами взрослеть отказываются. Сколь причудлив ты, мир!

— Ладно, — махнул я рукой. — Не мешайте мне, я проведу некоторые исследования.

Доктор послушно притих. Я проводил эти исследования далеко не в первый раз, но так и не могу успокоиться.

Исходил из того, что радиоактивное излучение — это таки поток частиц, как и свет. Вот и пытался их нащупать, сканируя при помощи магии мельчайших частиц воздух над воронкой, стену дома, землю вокруг воронки. Я ничего не мог найти, однако не успокаивался, поскольку внутрь воронки меня что-то не пускало. Она хранила свои тайны, и вся тысяча Мережковских противилась вторжению, как живая.

Вот и как к этому всему относиться, спрашивается? Завтра надо своим какой-то отчёт дать, вердикт вынести. Либо им можно возвращаться в дом, либо…

А как возвращаться в дом, когда тут за дверью чёрного хода — пропасть? У нас дети, между прочим. Глубина, навскидку, метров десять, хватит руки-ноги переломать.

Что находится на дне воронки, я понять не мог. Складывалось впечатление, будто ничего там и нет. Дело в том, что даже в ясный день — а день отстоял именно что ясный — туда как будто бы не проникали солнечные лучи.

Представители управы спускаться не стали, но пообещали, что однажды придут подготовленными, и вот тогда…

Из глубины дома раздался звонок. Доктор, не дожидаясь понуканий, отправился разбираться, в чём дело. Я же со вздохом сел на пороге и свесил ноги в воронку. Не потому, что я гораздо отважнее специалистов из управы, а просто как-то так машинально получилось. Спохватился мгновение спустя, дёрнулся было, но тут же успокоился.

Ноги выжили. Никаких экстраординарных ощущений.

— Ладно, — сказал я. — Давайте рассуждать логически. Ну, бахнулся метеорит на задний двор. Бывает. Редкость, но бывает. Слабый взрыв? Пропавшая земля? Исчезнувшие валун и деревья? Очень просто: метеорит магический. Странно это? Ничуть. Коль скоро уж в этом мире существует магия, наивно предполагать, будто она существует только на Земле. Скорее всего, управа придёт к выводу, что мне посчастливилось стать обладателем ещё одного источника. На этот раз, правда, исчерпаемого. Наверное, исчерпаемого. Ну, исчерпаем его как-нибудь. Воронку закопаем… чем-нибудь. Наверное, можно взять землю где-то, где она не так сильно нужна. И знаете, что? Это даже хорошо! Это — знак! Повод заняться, наконец, задним двором. Облагородить его существеннейшим образом, а вернее, воссоздать, возродить из пепла. Сделать качели, возможно, карусель. Пока дети маленькие, они смогут на ней крутиться, а как подрастут — будут просто сидеть и пить пиво. И мы с Серебряковым тоже сможем сидеть…

Тут у меня за спиной что-то вспыхнуло с лёгким хлопком. Я подпрыгнул на месте, повернулся, заранее на всякий случай поднимая волосы дыбом и предвкушая новый микрометеорит…

— Прошу прощения! Напугал? — бодрым тоном осведомился Серебряков. — Не смог удержаться: такой кадр!

— Что. Это. Такое? — спросил я, поднимаясь навстречу монстру, напоминающему гармошку на треноге. Только с линзой.

— Это? — Серебряков любовно погладил чудовище. — Это, Александр Николаевич, новинка, которая вскоре изменит мир. Принёс похвастаться. Фотографический аппарат. Создаёт неотличимые от реальности изображения. Как художник, только работает быстрее и достовернее. Вот, полюбуйтесь!

Я глазам отказывался верить, но Вадим Игоревич приподнял тряпку, стыдливо прикрывающую заднюю часть фотоаппарата, и вынул оттуда фотокарточку девять на двенадцать. Протянул её мне.

На снимке был я. Сидящий в дверном проёме и что-то, судя по поднятой в выразительном жесте руке, увлечённо доказывающий пустоте.

— Вижу, что у вас нет слов, — удовлетворённо заметил Серебряков. — Предлагаю употребить сливового сока с закусками, раз уж я так удачно зашёл.

И он был абсолютно прав. Слова не находились.

Вообще, конечно, это странно, что в мире до сих пор никто не изобрёл фотоаппарат. Но, как я неоднократно замечал, магия в принципе сильно изменила ход истории. Существовали художники, имелись маги-иллюзионисты, было их не так чтобы мало, и никому особенно не хотелось заморачиваться, изобретая фотоаппарат. И всё-таки — вот он. Причём, минуя стадию дагеротипии и сразу перейдя к чему-то вроде Полароида.

Снимок был цветным и качеством не уступал реальности.

— Работает на амулете, естественно, — тут же огорчил меня Серебряков, объяснив всё магией. — Амулета хватает на десять кадров, затем требуется наполнение. А в основе лежит, как мне объяснили, принцип вашей магии мельчайших частиц!

— Кто изобрёл это чудо?

— Какой-то московский маг.

— Это прекрасно. Идёмте. Сливовый сок — прекрасная идея.

Мы заняли столовую. Доктор подал бутылки и закуски, сам присоединяться не стал, хотя я пригласил. Сказал, что хочет лечь пораньше. Возраст, мол. Привычки меняются. Уже тяжко сидеть заполночь, с учётом того, что утром надо вставать и работать работу.

— Ладно вам, — попытался я урезонить доктора. — Я ж один тут, без семьи. Выспитесь как следует.

— Ни-ни-ни, Александр Николаевич. Благодарю, однако же — режим. В вашем возрасте вы ещё не знаете, сколь страшна бессонница.

— Что за эпоха такая пошла, — пожаловался я, разливая сок, когда доктор ушёл. — Из каждого, прости-господи, утюга: возраст! вы молоды! вот повзрослеете! Складывается впечатление, будто людям говорить больше не о чем, кроме как о возрасте.

— Давайте поговорим о метеорите.

— Вот! Ну, вот, интересная же тема для беседы!

— Особенно в нашем с вами возрасте.

— Вадим Игоревич…

— Шучу всего лишь, Александр Николаевич! Ну, долгих лет нам жизни!

— Хочется процитировать супругу: фр на вас, в самом деле. Будем!

Вадим Игоревич, однако, как человек культурный и образованный, выпив, сразу сделался серьёзен. Вытер усы.

— Можем ли мы говорить конфиденциально?

— Наверное. Диль!

— Да, хозяин?

— Не занята?

— Присматривала за близнецами, но они как будто бы спят.

— Ладно. Садись. Сыру хочешь?

— Благодарю, хозяин.

— Никто нас не подслушивает?

— Нет, всё совершенно чисто.

— Отлично. Бди. Мы будем беседу вести велемудрую, а ежели вдруг почуешь кого…

— Доложу.

— Итак, Вадим Игоревич, что вы такого серьёзного хотели сказать?

Серебряков подвинул к себе вновь наполненный бокал и вздохнул.

— Что ж, к делу, Александр Николаевич. Я полагаю, что вам и самому эта мысль в голову приходила: метеориты — явление редкое, а магические метеориты — это уж вовсе бог знает, что такое. Про такое лишь легенды существуют.

— И?

— Клоню к тому, что не замешана ли тут магия Ананке?

— Если вы полагаете, будто я просил эту штуку — ошибаетесь. Я вообще не пользовался магией Ананке с тех пор как… Диль, когда я последний раз пользовался магией Ананке?

— Если не считать торреля, то больше пяти лет назад, хозяин, — сказала Диль, уплетая сыр, сдобренный моей энергией.

— Видите, Вадим Игоревич? Нет, мы тут с чистой случайностью дело имеем. Да и нельзя мне без согласования…

— Ну почему же? — возразила вдруг Диль. — Вадим Игоревич, скорее всего, прав. Вы забываете, что есть ещё один маг Ананке в городе — Зиновьев.

— То есть, он выписал мне этот метеорит? Тогда надо сходить и потыкать его палочкой, вдруг уже всё…

— Нет, хозяин. Он выписал себе близнецов, а это — последствия.

— Значит, он пользуется магией, а метеориты падают на меня⁈ Хороши последствия!

— Хозяин, последствия — это не обязательно что-то негативное, что происходит с тем, кто пользуется магией Ананке. Это может быть и что-то хорошее, что происходит с тем, кого маг Ананке ненавидит всем сердцем.

— А-а-а… — Я откинулся на спинку стула. — Так это — философия позитивизма? Мол, всё к лучшему в этом лучшем из миров?

— Примерно так, хозяин.

— Ну надо же. А мне и крыть-то нечем. Сказал бы, что надо возделывать свой сад, вторя старику Вольтеру, но нет у меня теперь никакого сада.

Чтобы было не так скучно жить, мы с Вадимом Игоревичем принялись обходить помещения и восстанавливать разбитые стёкла. Днём как-то не до этого было: тепло, да и вообще — метеорит упал на задний двор, какие стёкла, блин. Но к ночи начал дуть ветер, похолодало, и мы в столовой почувствовали лёгкий неуют.

Некоторые восстанавливались, некоторые отказывались. Я попробовал слить новое стекло из таких вот, отказавшихся осколков. Преуспел, но опустошил браслет совершенно, да и сам, по ощущениям, пару Мережковских на это отдал.

— Нерентабельно, — заключил я. — Стекольщика дождусь.

— Мудро, — кивнул Серебряков. — Пусть заработает.

— Он на моих соседях столько уже заработает…

— Главное, в спальнях и детской всё готово. Остальные помещения подождут. К слову сказать, Александр Николаевич. Вам никогда не хотелось, как это говорят в простонародье, набить мне морду?

Я с удивлением посмотрел на усатую морду друга.

— С чего бы такой странный вопрос?

— Есть некоторые мысли. Ответьте, прошу.

— Ну, если уж вы настаиваете… Был период. Когда мы только познакомились…

— Да! — воскликнул Вадим Игоревич и в восхищении хлопнул меня по плечу. — День рождения Татьяны Фёдоровны! Я ведь тогда тоже хотел вас как следует поколотить! Прихожу, начинаю блистать, и вдруг меня огорошивают какими-то силлогизмами!

— Да-да-да! А я стою, значит, на спокойной уютной вечеринке, и вдруг заходит этаких хлыщ и начинает блистать: смотрите, мол, все на меня, а не на меня — не смотрите! Так бы и врезал…

— К чему я веду речь. Бекетовы устроили кулачные бои. Не вообразите чего! Это элитные кулачные бои. Бьются аристократы, зрители — тоже аристократы, более того, входной билет стоит огромных денег. Пресса не допускается ни под каким видом.

— Здорово. А смысл?

— Развлечение. Доказательство мужественности. И, как мне по секрету сказал господин Бекетов, в перспективе этой практикой хотят искоренить традицию дуэлей. Никому ведь не выгодно, если погибает аристократ, на самом-то деле, а на дуэлях такой исход — не редкость. Куда лучше — бой на ринге. Если есть взаимные претензии, они излагаются, и в результате проигравший приносит извинения победителю. Как вы на это смотрите?

— Я не любитель публичных выступлений. Если вам угодно, можем подраться хоть сейчас.

— Нет, Александр Николаевич, это будет выглядеть отвратительно. Ну посудите сами: двое мужчин в пустом доме напились сливового сока, подрались… Тут эти разбитые окна… Давайте я лучше сфотографирую, как вы налаживаете очередное окно. Постараюсь запечатлеть момент, когда осколки летят на место. Вы сумеете их немного замедлить? Тут не самое простое управление…

Всё становилось страньше и страньше. Серебряков остался у меня ночевать. Расползлись мы около двух часов ночи, как раз когда начал греметь гром. Ночью разразилась гроза. Дождь зарядил такой силы, что я дважды просыпался в беспокойстве: не разобьются ли свежевосстановленные стёкла.

Обошлось.

К утру уже распогодилось, сияло солнце, ни фотоном не намекая на скорую осень. Я, зевая, подошёл к окну — бросить привычный взгляд на садик — и во весь голос выругался.

Садика по-прежнему не было, но это ещё полбеды. Дождь заполнил воронку до краёв, как будто шёл не куда-нибудь, а исключительно на мой задний дворик.

И вода была молочно-белой.