Ворота были гостеприимно распахнуты. Я с отвращением глядел по сторонам, шагая к дому. Не буду выпендриваться, сам я нисколько не поборник безупречного порядка, скорее даже наоборот. Не будь у меня прислуги — плохо бы мне пришлось. Но одно дело — творческий беспорядок, бардак, которого не замечает душа, занятая парением в высших сферах, и совершенно другое — запустение.
Впечатление было такое, будто мы входим в некрополь. Вон, и статуя Годивы атмосферы добавляет. Вся зелёная, загаженная птицами, заросшая… О чём мы и говорили с Зиновьевым. Нахрена иметь столько, если ты не в состоянии этим пользоваться? Если тебе, блин, для сытости нужна буханка хлеба в день, зачем таскать за собой повсюду целую фуру, гружёную хлебом? В применении к конкретной ситуации: зачем тебе дом, годовое обслуживание которого обходится в ту же сумму, какую я потратил на покупку своего? Как показывает практика, можно даже в комнате в общежитии вполне себе нормально жить и радоваться жизни.
— Чего он так опустился-то? — буркнул я, нехотя погружаясь в нюансы грядущей конфронтации.
— Килька говорит, с каждым годом он всё меньше обращает внимания на всё.
— Кроме тульпы?
— Кроме тульпы.
— Значит, эту битву он проиграл.
Поднялись по крыльцу, на который, казалось, лет сто не ступала нога человека. Да уж… Я ни разу не фанат социалистической модели общества хотя бы потому, что я в принципе не фанатического склада человек, но всё же было нечто разумное в том, чтобы превратить все эти здоровенные и дорогущие частные владения в места общественного пользования. Вместо одного подыхающего от тоски идиота тысячи людей получают пользу и удовольствие.
Я взялся за дверной молоток и постучал. Удары гулко отдались внутри дома. Послышались шаги. Это было даже неожиданно. Вайб царил такой, будто в доме вовсе нет ни одной живой души, а дверь сейчас с загадочным скрипом приоткроется сама, приглашая войти во тьму, из которой тебе уже не вернуться таким же, как был.
Однако дверь открыл дворецкий. Я его помнил по прошлому визиту. Дядька сильно постарел за прошедшее время и носил повязку на глазу.
— Господин Соровский, я полагаю?
— Он. Я пришёл забрать своих детей.
— Прошу вас.
Нас провели в гостиную. Здесь пахло затхлостью. Если закрыть глаза, то впечатление было такое, будто зашёл в хрущёвку, где с незапамятных времён живёт древняя-древняя бабушка. В запахе было всё: ковры на стенах, салфетка на телевизоре, рассохшиеся деревянные рамы окон, забитые чёрт знает чем антресоли и шкафы, полные пожираемой молью одежды, которую никто уже никогда не наденет, но которую нельзя выбросить, потому что «вдруг пригодится». Внуку на свадьбу, или ещё куда…
А откроешь глаза — шикарная аристократическая гостиная. Картины, покрытые пылью. Стол, с которого пыль кое-как вытирают. Стулья… на которые, честно говоря, жутковато садиться. Кажется, сядешь — и из под-тебя вылетит облако пыли.
Гостиная была пуста.
— Подождите немного, о вашем визите уведомлены, — попросил дворецкий.
Я кивнул. Истерить и предъявлять требования прислуге смысла не было никакого, этот несчастный тут ничего не решает. Лучше приэкономить энергию на главного босса.
— Что с глазом? — спросил я.
Дворецкий как-то слишком уж быстро отвернулся и буркнул:
— Повредил… Случайность.
— Вам тут настолько хорошо платят?
— Не жалуюсь…
— Ясно. А другой прислуги не осталось?
— Приходящая кухарка только. Всех разжаловать изволили… — Тут дворецкого немножко прорвало, и он полушёпотом быстро заговорил: — Хозяин чудить начал три года назад! К каждому столбу свою эту, страшную, ревнует. Она не спит ночами — и он не спал, ходил за нею тенью, следил. А та и рада стараться! То на конюшню к кучеру пойдёт, то повару глазки строит. Все повылетали! Я один остался, потому как старый и страшный, ещё и глаз… Зрение не очень, так что уборщик из меня аховый. Но платят, это вы верно упомянули, очень хорошо. Оно же видите, как вышло? У хозяина по статье расходов на прислугу — одна сумма, и он её не менял, как платил, так и платит. А Кирилл Умоляевич изволили в ту пору доброе дело сделать. Взяли и всю почти эту сумму мне одному и отдали. Так и сказали: ты, мол, Георгич, только не уходи, на тебе одном всё и держится. Как от такого жалованья уйдёшь!
Я с уважением кивнул, представив, сколько Георгич получает от килькиных щедрот. Этак внукам можно будет оставить нечто поинтереснее, чем поеденная молью одежда. Да и самому пожить.
— А детей-то он зачем приволок? — не выдержал я всё-таки и перешёл к делу.
— Христом-Богом клянусь, господин Соровский, дети сами пришли. Их Сфера Семёновна у ворот встретила и привела в дом. Напоила — пить они хотели, долго по жаре шли. А потом отвела к хозяину.
Мы с Диль переглянулись. Она пожала плечами и в тон дворецкому, полушёпотом, сказала:
— Килька упоминал, что Зиновьев уже даже ему почти не доверяет, ничего не рассказывает. Он сам в полном недоумении относительно происходящего.
— Покажи мне кого-то, кто не в недоумении…
И тут, как раз под реплику, послышались шаги. Дворецкий сноровисто отскочил от нас подальше и встал по стойке смирно у входа в гостиную, как будто часовой на посту.
Шаги были лёгкими, женскими, и я без удивления увидел старую знакомую тульпу. Она мне улыбнулась — так по-человечески.
— Александр Николаевич, доброго дня!
— Ваши бы слова, да Богу в уши, — сказал я с отработанной аристократической холодностью. — Полагаю, вы понимаете, что означает мой визит. Оставим в стороне светские разговоры. Где дети?
— Они в библиотеке с господином Зиновьевым, у них всё хорошо. Они вот-вот к нам присоединятся. — Тульпа повернула голову и посмотрела на дворецкого; тот, верно истолковав взгляд, поспешил удалиться. — Я взяла на себя смелость не извещать их о вашем визите, иначе они, разумеется, сразу бы примчались. Их не связали и не приковали, они тут совершенно добровольно.
Это-то меня и пугало. Слетав на разведку, Диль принесла взрывающую мозг новость: близнецы сидят с Зиновьевым в библиотеке, читают книжки и о чём-то оживлённо болтают.
— Госпожа Тулпанова… Мне грустно, что приходится говорить очевидные вещи. Детям по пять лет. Вопросы их доброй воли станут иметь юридическое значение лет этак через тринадцать. А до тех пор определяющим фактором в их жизни является моя воля. И я не желаю, чтобы они приходили в этот дом и общались с этим человеком.
— Понимаю. Понимаю, — улыбалась тульпа, совершенно невозмутимая. — Уделите мне всего лишь пять минут. Потом вы уйдёте отсюда со своими детьми и, если будет на то ваша воля, никогда больше не вернётесь.
— Такой вопрос: а если я не уделю вам пять минут?
— Значит, я позову детей немедленно. Я не в том положении, чтобы вам угрожать, и не в том, чтобы диктовать условия.
— В таком случае, у вас пять минут.
Мы всё-таки сели на пыльные стулья, и никаких облаков из них не поднялось — и на том спасибо. Диль осталась стоять в полной боевой готовности. Толку от этой готовности было мало: как мы успели выяснить, драться с тульпой Диль не могла при всём желании, они были физически несопопоставимы и просто проходили друг сквозь друга.
— Александр Николаевич, я обеспокоена моим будущим.
— Как и все мы.
— Это не очень смешно. Тогда, в тюремной камере, я спросила вас, что будет со мной, когда Зиновьев умрёт, и вы уклонились от ответа. Я была готова на что угодно, на любые условия, лишь бы выбраться оттуда. И здесь мне нравится гораздо больше, не стану лгать. Однако пять лет безоблачной жизни навели меня на тяжёлые мысли. Зиновьев умрёт. Я, скованная нашим договором, останусь здесь, бродить медленно истаивающим призраком. Через сто лет обо мне никто не вспомнит, мне неоткуда будет брать силы. Впрочем… Впрочем, я исчезну, перестану существовать гораздо раньше.
Я смущённо откашлялся. Всегда чувствовал себя неуютно, если в моём присутствии начинали пороть чушь.
— Вы, полагаю, догадываетесь, что я исчезну гораздо раньше, чем через сто лет. И вообще люди, которые доживают до ста лет, как правило, не то чтобы слишком этому радовались. Слабость, болезни, проблемы с головой — всё это отравляет существование. Вы же просуществуете гораздо дольше любого человека, и при этом не будете испытывать перечисленных выше неудобств. И вы ещё на что-то жалуетесь?
— Это не совсем так: вы не исчезнете. Закончится ваш земной путь, но он — лишь начало. Вы уйдёте дальше, в миры, неподвластные человеческому воображению, в сопровождении фамильяра. А я просто растворюсь. Понимаете? Меня не станет. Навеки.
— И что вы предлагаете? Подыскать вам нового мужа?
— Не знаю. Я прошу вас подумать, Александр Николаевич. Все эти пять лет любой наш разговор так или иначе упирался в вас. Мне кажется, что я знаю вас лучше, чем ваша супруга, хотя это, безусловно, не так. Вы никогда не отказываете тем, кто просит о помощи.
— Речь о людях. Я не отказываю людям. Вы — не человек. Вы — иллюзия, питаемая людьми. Когда о вас забудут, вас попросту не станет, и это правильно и закономерно.
— А разве с людьми не так? Будь на моём месте обычная, живая девушка — разве бы вы не прониклись к ней сочувствием?
— Если бы она жаловалась на то, что через сто лет её жизнь закончится, я бы посоветовал ей повзрослеть. Жизнь — это не количество прожитых лет, а качество. Проливая слёзы по ограниченности человеческой жизни, ты эту самую жизнь упускаешь, она слезами протекает сквозь пальцы и уходит в землю. Хочешь жить — живи здесь и сейчас.
— Вы жестокий человек, Александр Николаевич.
— Я просто давно вышел из подросткового возраста, Сфера Семёновна. Хороший матрас и вкусный ужин интересуют меня куда больше непосильных философских задач. Не то чтобы я этим гордился — нет. Честь и хвала людям, которые до старости презирают бытовые удобства, швыряя свои жизни на алтарь служения истине. Если такой человек обратится ко мне за помощью, я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Для вас я сделать ничего не могу. Пять минут, должно быть, на исходе.
Я встал и постарался выражением лица продемонстрировать, что хочу увидеть обещанных детей. Тульпа откинулась на спинку стула и прищурилась на меня.
— Вы же понимаете, что мне нечего терять?
— Прекрасно понимаю.
— И когда речь зайдёт о спасении жизни, я выйду отсюда. Даже тюрьма будет предпочтительней, чем смерть.
— Значит, будет тюрьма.
Тульпа не нашла во мне жалости. Я и сам её не находил. Трудно жалеть такое существо, которое совершенно очевидно не испытывает никаких эмоций, а просто холодно рассчитывает варианты. Сознание вроде как есть, а личности… личности, пожалуй, что и нет.
— Какой омерзительный парадокс. — Тульпа вытянула ноги, глядя на меня с прищуром. — Я была создана, чтобы наполнить мир любовью…
— Вы были созданы, чтобы уничтожить академию в угоду конкуренту. Позовите детей, или я отправлюсь за ними самостоятельно.
Лёгкое движение, и туфелька упала на пол. За нею последовала вторая. Тульпа погладила левой ступнёй — правую.
— Мне тридцать три, — напомнил я. — Не двадцать восемь.
— И?
— Старею. Мудрею. Зрелище, безусловно, приятное. Как эстет — выражаю вам своё восхищение. Но массаж делать не буду, от поцелуев также воздержимся.
Издав вздох разочарования, тульпа встала.
— Что ж, ожидайте.
Она ушла, оставив на полу туфли. Диль их попинала с сумрачным видом. Туфли пинались.
— Одежду настоящую носит, — буркнула моя фамильярка.
— Ну да, она же голой создана. Господин Зиновьев не скупится на наряды для своей куклы.
— Почему ты её так ненавидишь, хозяин?
— С чего ты взяла?
— Из разговора. Тебе совершенно не было её жаль?
— М-м-м… Нет. Но это не значит, что я её ненавижу. За что её жалеть-то? Что она хорошего сделала? Это всё то же существо, которое хочет видеть мир у своих ног, но вынужденно меняет это на простую возможность хоть как-то существовать. Если ей сейчас предоставить свободу, она вновь начнёт очаровывать всех встречных-поперечных и даже этого не скрывает. А ты что, ей сочувствуешь?
— Нет! Мне просто стыдно, что я упустила детей, и я говорю о чём угодно, чтобы убедиться, что ты со мной разговариваешь и не очень сердишься.
Я засмеялся, привлёк к себе Диль и взъерошил ей волосы.
— Никого ты не упустила. У тебя не было задачи за ними следить днём.
Из глубины дома донёсся приближающийся топот ног. Как будто стадо газелей убегало от льва.
— Папа! Папа! — На меня налетел любвеобильный тайфунчик о двух головах. — Пап, мы познакомились с дедушкой Эмилем!
— С кем⁈ — простонал я. — Это он так представился?
— Нет, он представился просто Эмилем, но он ведь — дедушка!
На мгновение мне сделалось грустненько. Сколько там Зиновьеву лет-то? Пятьдесят пять? А для них уже — дедушка. Я вот как-то малодушно себя убеждаю, что дедушки начинаются годов с семидесяти, а то и с восьмидесяти. А тут родные дети — хрясь в глаза правдой-маткой.
— Александра Александровна, вы побывали в гостях у аристократа и по-прежнему находитесь у него дома. Как можно говорить за глаза подобные вещи?
— Так он одобрил, — вмешался Валера.
— В смысле?..
— Мы его назвали дедушкой, а он лишь посмеялся и ничего не сказал.
— Господи… Всё, уходим отсюда.
— Пап, мы устали…
— А кто вас заставлял сюда пешком тащиться? Извозчик снаружи ждёт.
— Ура, извозчик! — и близнецы помчались к выходу. Такие уставшие, что хоть сейчас на соревнования по стометровке.
В экипаже мы с Диль сидели напротив близнецов и внимательно на них смотрели. Близнецы отвечали нам прямыми, отважными взглядами, направленными, правда, на их же сцепленные на коленях руки. Сидели совершенно неподвижно, будто парочка буддийских монахов в медитации, пытающихся убедить себя в том, что всё происходящее в жизни не имеет особого значения, а если посидеть подольше, то постигнешь нирвану и обратишься в ферзи, без всех этих утомительных ходов, взятий, разменов, тактик и стратегий.
Что ж, увы, детки, в мою смену — никаких просветлений. Как там пел тёзка моего сына: не пройдя преисподней, вам не выстроить даже аварийного барака, что уж говорить о рае.
— А мы с мамой никогда не говорили, что ходить в гости к незнакомым людям категорически запрещено? — прервал я затянувшееся молчание.
— Мы не ходили! — выпалили близнецы хором.
— Значит, вас похитили?
— Нет, мы… — Тут близнецы переглянулись, и Саша чуть заметным кивком выдала брату разрешение представлять её в суде; Валера закончил мысль: — Мы думали, дом заброшенный, и там призрак живёт. Нам Игорь рассказал про призрака. Хотели посмотреть. Мы же не знали, что там люди живут!
— Сашенька, ты не знала, что там люди живут? — повернулся я к дочери. Та втянула голову в плечи. — Ты раз, примерно, миллион, проезжая мимо, спрашивала у меня, что это за дом, и я отвечал тебе что-о-о?..
— Ч-что там живёт одинокий человек, которому никто не нужен.
— И какой отсюда следует вывод?
— Что ты, папа, сексист и презираешь рабочий класс к тому же. У человека есть жена и слуга, коих ты не упомянул, не посчитав необходимым и не полагая за людей. Надеюсь, папа, что ты теперь стыдишься своих замшелых взглядов, но мы готовы тебя простить, потому что знаем, что в глубине души ты не злой человек.
Я на секунду утратил дар речи. На что, собственно, и был расчёт. Стратегия «лучшая защита — нападение» была у моей дочери коронной.
Я мог бы возразить, что жена в данном случае не человек, а слуг в подобных ситуациях в принципе не упоминают, так как они могут и не жить в доме, да и меняться способны хоть каждый день, будь на то воля хозяина. Однако возразить значило попасться в коварно расставленные детские сети. Вступить в перепалку, расплескать энергию и вовсе позабыть о том, чего ради затевался разговор. Где, спрашивается, такому научилась? У матери эти способности в минимальном объёме представлены. Усилились в следующем поколении? Возможно, возможно…
— Ты знала, что там живут люди, — подытожил я. — Теперь я хочу, чтобы вы кое-что ещё узнали. Эти люди — мои враги.
Дети вздрогнули, уставились на меня. Я кивнул.
— Мог бы сказать: «они плохие», но это слишком по-детски. Со взрослыми людьми, которые сами уходят из дома, необходимо говорить на взрослом языке. Господин Зиновьев — мой самый страшный враг. Мы с ним были вынуждены заключить договор, сдерживающий… нас. Однако это ничего не изменило, мы остались врагами.
— Он сказал, что очень уважает тебя, — пробормотал потрясённый Валера.
— Врага необходимо уважать, — пожал я плечами. — В противном случае он и врагом считаться не может. Так, комар. Хлопнул и забыл.
Валера почесал комариный укус на руке. Я улыбнулся:
— Ладно. Вы живы, ничего страшного пока как будто бы не случилось. Что вы делали там, в библиотеке?
— Читали, — хором сказали близнецы.
— Что читали?
— Книжку, вслух. Дедушка Эмиль сказал, что у него глаза стали плохо видеть.
Дабы проиллюстрировать тезис, Саша подняла руки, поднесла их к глазам и похлопала пальцами, будто бы длинными ресницами.
— Что за книжка-то? — нахмурился я.
— Гомера на древнегреческом, — отмахнулась Саша. — «Илиаду». Право, причудливый старик. Мне «Илиада» всегда казалась ребячеством, в отличие от «Одиссеи».
— Просто ты девчонка, — возмутился Саша. — В «Илиаде» Гомер показывает войну! А война — мужское дело.
— Дерутся и дерутся. Что может быть в этом интересного, помимо мелодики стиха…
— А «Одиссея» твоя — вовсе нудятина! Едет-едет домой и никак не доедет!
— Да ты!..
— Да у тебя!..
— Да я…
И хором:
— Папа!
— М? — вздрогнул я.
— Что лучше, «Илиада» или «Одиссея»?
— «Батрахомиомахия», разумеется.
Близнецы напустились на общего врага. Я отключил себе слуховые каналы и задумался о том, в каком ужасе живу. Мои пятилетние дети запросто читают на древнегреческом и латинском. Через два года пойдут в гимназию, там подтянут французский и немецкий. Вряд ли я долго смогу скрывать, что существенно уступаю им в плане образования. Интересно, они меня всё равно будут любить после этого?..
Возле дома нас встретили перепуганные Танька и Даринка. Даринка за прошедшие годы неопровержимо выросла. Ростом грозила догнать Таньку, вся как-то постройнела, посерьёзнела и вообще презентовала себя как совершенно взрослую даму. Жить у нас неделю через неделю, впрочем, не перестала. Даже случалось, гостила по две недели, чувствуя в нашем доме больше вольготности, чем под родительским кровом. Охотно занималась с детьми, щедро одаряя их тем, чего мы с Танькой обеспечить никак не могли: строгостью. При этом близнецы её обожали, из чего я делал вывод, что строга Даринка именно там, где надо.
— Ну что, мать года? — приветствовал я супругу, выходя из колесницы. — Как умудрилась детей проморгать?
— Они всё это время были с тобой? — У Татьяны дрожали коленки.
После родов она набрала немного веса — килограмма три. Много по этому поводу паниковала, пока я ей очень убедительно не объяснил, что хватит страдать ерундой. Я наконец-то перестал бояться, что её от меня унесёт ветром. В остальном, к двадцати пяти годам, она мало отличалась от себя восемнадцатилетней. Хотя, глядя на неё, почему-то чувствовалось: повзрослела и сильно.
— Я тебе потом расскажу, где они всё это время были, — ответил я. — Когда ты сидеть будешь.
— Дядя Саша, я не знаю, как это получилось! — затараторила Даринка, схватив близнецов за руки. — Будто наваждение какое-то. Они играли в детской, я их слышала! Потом пошла звать к обеду — а их нет!
— Та-а-ак… — посмотрел я на разом потупившихся близнецов.
— Главное, что мы — семья и любим друг друга, — нерешительно сказал Валера.
— Тут не поспоришь! Что за амулет? Где взяли?
Амулет, как выяснилось, неугомонные близнецы купили в лавке зелий и амулетов. Принцип его действия был мне, как преподавателю, хорошо знаком. Если студент основательно погулял ночью, а пропускать занятие нельзя, то он приходит на занятие спать с открытыми глазами, а рядом кладёт сей амулет. Часа два, а то и три амулет стабильно фиксирует всё, что вокруг него происходит. Затем по первому требованию начинает всё это воспроизводить.
И — нет, это вам не презренный диктофон. Сидя в общежитии, с помощью этого амулета можно получить звуковую картину, идентичную той аудитории, в которой происходила запись. Объёмное звучание, реверберация и всё такое.
Провинившаяся парочка додумалась использовать амулет совершенно иным образом, и это немного пугало. То есть, они активировали его и два-три часа цинично и по-детски играли. Спланированная акция! Преступление, совершённое группой лиц по предварительному сговору!
После позднего обеда я поднялся к себе и произвёл необходимые исследования. А именно — взял старый добрый торрель.
— Зиновьев использовал магию Ананке, чтобы привлечь детей?
— Ganz.
— Вот скотина!
— Ganz.
— Хорошо, что мы с тобой сходимся в этом архиважнейшем вопросе. Он что-то задумал?
— Ganz.
— Это как-то повредит кому-то из Соровских?
— Nicht.
— Торрель, вот бы ты был поумнее… Посложнее, что ли. Можно сделать куклу-чревовещателя, которая будет отвечать словами на мои вопросы?
— Nicht.
В кабинет вошла Танька.
— Саша, как мы их накажем?
— Никак. — Я убрал торрель.
— Что значит, «никак»⁈ Они сбежали бог знает куда на полдня!
— Ну, во-первых, дети есть дети. Им полагается убегать, набивать шишки и познавать мир методом научного тыка. А во-вторых…
Оглушительный взрыв в саду застал врасплох нас обоих, и я не успел сказать, что там, во-вторых, а потом забыл. Наверное, что-то о том, что близнецы не виноваты, что их охмурили магией Ананке…
Ну да, взрыв — и брызнувшие оконные стёкла.