— Да ну его, право слово, к лешему. Нет.

У Фёдора Игнатьевича опустились уголки губ. Не слишком низко, просто вот только что они были на пике, а тут — приняли среднее положение. Сколько лет меня знает, и всегда, всегда начинает разговор с улыбкой. Оптимист, прости-господи.

— Послушайте, — сменил он заодно и тон, — я наивно надеялся, что вы как-то повзрослеете. В конце концов, у вас уже есть дети, вам уже… сколько? Тридцать пять ведь?

Вопрос, конечно, интересный. По документам — тридцать четыре, тридцать пять исполнится этой осенью. Но если физически, то один индийский маг скостил мне годик, так что — тридцать три. Но в эту историю только мы с Танькой посвящены, и то — бог его знает, как на самом деле. Может, это всё было одно лишь внушение, и ничего кроме.

Да и в конце-то концов, какая разница — тридцать три года или тридцать четыре? Опыта животворящего у меня вообще на все пятьдесят хватит.

— Вправду наивно, — кивнул я тестю, в кабинете которого разговор и происходил. — У меня тут дети логику учили, весьма интересная наука. Так вот, вы логическую ошибку допустить изволили. Безосновательно надеялись, зная меня и понимая, что никогда такого не было.

— Всё же логику, Александр Николаевич, в детстве учить надо. Потом уже мозг не переделаешь. Что значит «никогда такого не было»? Повзрослеть можно лишь единожды. А я совершенно закономерно строил прогнозы, зная себя и множество других людей, которые с возрастом делались серьёзнее.

— Ну, и? Оправдались ваши прогнозы?

Фёдор Игнатьевич засопел, изображая неудовольствие от того, что логика оказалась посрамлена.

Я же смотрел на него с удовольствием превеликим. Когда мы с ним только познакомились — а случилось это, страшно сказать, уж почти семь лет назад, — выглядел он даже старше, чем сейчас. Нет, не старше — старее. Весь какой-то обрюзгший, неухоженный, кажется, вот-вот — и на пенсию, да и на пенсии долго не проскрипит. Ну а теперь — вы взгляните на него! Спина прямая, лишнего жира ни грамма, загорелый весь — только-только из очередного отпуска вернулся. Жить и жить!

Но вот парадокс. Тогда, семь лет назад, Фёдор Игнатьевич одной лишь работой почитай и жил. А сейчас, весь такой бодрый и энергичный, собрался на покой. В принципе, понять было можно. Диана Алексеевна, супруга его, начала подавать признаки продолжения рода Соровских. Это было здорово. У хорошего рода должно быть много ветвей. Все радовались скорому пополнению клана.

Однако Фёдор Игнатьевич радовался как-то чрезмерно и решил, что хочет посвятить всего себя воспитанию сына.

С чего он вообще взял, что будет сын? Мелкочастотного исследования мы пока не делали, да и раненько пол определять. Но даже, допустим, мальчик — что с того? Зачем ему отец семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки? Мать — куда ни шло, мать нужна. Но отец — это такая штука, которая должна быть на работе.

Я вот это ещё в первый год жизни близнецов понял. И сильно прокачал свой кабинет, чтобы жить там с максимальными удобствами, даже ночевать. Пригласил строителей, отделил уголок для сна, повесил шторы, постелил ковёр, чтобы можно было ходить без обуви.

В последнее время ко мне наповадился Леонид. Смотрел и вздыхал. Ему тоже хотелось такой большой красивый кабинет, но он не обладал тестем ректором. Он вообще пока не обладал тестем, хотя Надежда Акопова уж два года как закончила обучение и теперь штурмовала аспирантуру. Менять семейное положение влюблённые, тем не менее, не торопились. Ждали чего-то. Я не давил, потому как не моё это было дело. Да и вообще не терплю таких, которые женятся — и давай всем холостым гундеть про тикающие часики. У всех свои часики, будет пора — значит, пора, и нечего лезть со своими советами, куда не просят.

— Вам тридцать пять лет, — продолжал на что-то надеяться Фёдор Игнатьевич. — Вы — граф, милостию государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне. Многократный герой. И при этом остаётесь обыкновенным преподавателем.

— Я заведующий кафедрой, вообще-то. А впрочем, вы правы. Несолидно. Увольте меня, Фёдор Игнатьевич, по собственному желанию. Посвящу остаток жизни рыбалке…

Фёдор Игнатьевич хлопнул рукой по столу и побагровел.

— Хватит! Что вы все заладили — «увольте, увольте»!

— «Вы» — это я?

— Вы и Анна Савельевна! Я ведь ей сначала предложил. Она — заместитель мой, сам бог велел. Так я договорить не успел — мне на стол заявление легло! Час скандалили, пришлось отказаться от этой идеи.

— Молодец, Кунгурцева! — восхитился я. — Кремень! Моя школа!

— Дмитриева, — поправил Фёдор Игнатьевич.

Ну да, он верен своим привычкам. Все социальные подвижки в ближайшем окружении у него фиксируются в табличках, таблички регулярно перечитываются, так что никаких ошибок быть не может. Кунгурцева действительно преобразовалась после замужества в Дмитриеву, вызвав тем самым немало ропота в обществе.

Дело в том, что господин Дмитриев, бывший следователь, а ныне заведующий библиотекой, не мог похвастаться знатным происхождением. И менять свою, аристократическую фамилию на фамилию простого человека было не в заводе. Но Кунгурцева плевать хотела на всю эту ерунду и стала Дмитриевой. Ей всё равно, а человеку приятно. А люди — что люди? Поворчат и успокоятся, найдут новый повод. Благо жизнь на поводы богата.

Но что это мы всё вокруг да около. Суть-то в чём? Суть состоит в том, что Фёдор Игнатьевич огорошил меня предложением занять его место, сделаться ректором всея академии. Вот так вот, как гром среди ясного неба. У меня аж дыхание сбилось на миг, и я немедленно начал отпираться.

— Возьмите Прощелыгина…

— Вы издеваетесь⁈ Чтобы он превратил академию в склеп?

— Временами нужно делать обновления, пусть даже такие, которые никому не понравятся. Потому что иначе люди начинают воспринимать имеющееся как само собой разумеющееся, а потом — как безнадёжно устаревшее. И идут в ультрасовременную академию на Побережной.

— Вот! Вот вы, Александр Николаевич, только что продемонстрировали, что прекрасно понимаете ситуацию. Вам же сам бог велел принять бразды правления…

— По-моему, минуту назад бог то же самое велел Кунгурцевой. У него явные проблемы с лидерскими качествами, его никто не слушается.

— Прекратите богохульствовать, и фамилия Анны Савельевны — Дмитриева! — снова рассердился Фёдор Игнатьевич.

— Дмитриева так Дмитриева. А бога всуе поминать вы первым начали. Вообще, стратегия такая себе, с душком — пытаться привлечь на свою сторону в дискуссии абсолютную силу, которая, к тому же, своего участия никак и никогда не подтверждает. Вы можете лучше, Фёдор Игнатьевич. Я верю в вас!

— Да почему вы любой разговор превращаете в клоунаду⁈

— Я не хочу быть ректором. Я не умею управлять.

— Никто не умеет. — Фёдор Игнатьевич положил руку на сердце. — Вы думаете, я умею? Делаю через не могу, вот и всё искусство. А у вас фамильяр существует. Уж вдвоём-то с Дилеммой Эдуардовной как-нибудь справитесь.

Вот пристал… Куда тому банному листу. С такой-то бешеной энергетикой убеждения он на пенсию собрался.

Тут, кстати, уместно задаться вопросом: на какие такие шиши он пенсионерить собирается. А ответ, между тем, весьма прост, даже прозаичен. Во-первых, став ректором и впоследствии выдав дочь замуж, Фёдор Игнатьевич от этой статьи расходов избавился, а жалованье у него всё же было приличным. Во-вторых, когда Танька нашла клад, она, разумеется, по-братски разделила с отцом свою долю, и ещё тогда были закрыты все долги, да кое-что осталось. Ну и в-третьих, Диана Алексеевна вступила в брак не одна, а с приданным. Вот так, копеечка к копеечке, бедный Фёдор Игнатьевич превратился во вполне приличного пенсионера, готового достойно отвечать на звонки мошенников. Правда, телефонов в этом мире не было, и мошенники действовали иными, более трудозатратными методами. Но что поделаешь, увы. Нет мира, идеального для всех.

В общем, Фёдор Игнатьевич вполне мог себе позволить уйти на покой, даже не подыскивая замену. Академия не была его собственностью, она содержалась на средства аристократических родов, её учредивших, и, в принципе, хорошо окупалась. Однако Фёдор Игнатьевич был человеком ответственным и хотел оставить вместо себя кого-нибудь достойного. Но почему он с этим ко мне приволокся — загадка загадок.

Как только я вышел из кабинета, открылась дверь напротив. Оттуда выскочила Кунгурцева с неправильной фамилией, схватила меня за руку и затащила к себе.

— Это домогательство на рабочем месте! — возразил я вполголоса, чтобы Янина Лобзиковна, секретарша ректората, не услышала.

— Александр Николаевич, чего он хотел⁈ — Кунгурцева совершенно проигнорировала мой месседж.

— Того же, чего и от вас, Анна Савельевна. Любви. Большой и чистой любви к деньгам и власти.

— Предложил место ректора?

— Увы и ах. Кажется, мы теряем нашего любимого начальника.

— Послушайте, надо что-то делать! Я даже не знаю, что страшнее — если вместо Фёдора Игнатьевича поставят невесть кого, или если я сама займу это место.

— Второе страшнее. Работать придётся очень много.

— Вы полностью правы. И только моё глубокое к вам дружеское чувство удерживает меня от того, чтобы присоединиться к уговорам Фёдора Игнатьевича. Правду сказать, под вашим началом ещё можно было бы жить.

— Ошибаетесь. Нельзя. Под моим началом можно только умирать. Вот если вдруг начнётся война, и потребуется вести войска в самоубийственную атаку — тут я буду полезен. В мирное время же меня лучше не лапсердачить без веской на то причины.

С тяжким вздохом Кунгурцева присела на край своего стола.

— Ах, что за чушь! Почему в жизни постоянно что-то должно меняться? Только привыкнешь к одному порядку вещей, и обязательно что-то… Как гром среди ясного неба.

— В тяжких испытаниях заслуживаем мы жизнь вечную. Не ропщите.

— Не ропщу, уговорили. Но нам нужен план!

— Поговорим с Дианой Алексеевной.

— Вы полагаете?

— Ну да. Если мужчина дурит, то обращаться надо к ответственной за него женщине. К маме или к жене. Пусть разбирается, порядки наводит. Как говорит доктор Снуль — и он совершенно прав! — женщина ключ ко всему.

— Вот бы мне узнать, к чему ключ — я, — пригорюнилась Кунгурцева.

— Вы ведь женщина. Следовательно — ко всему.

На столе рядом с Кунгурцевой лежал свежий выпуск газеты «Лезвие слова». Передовица привлекла моё внимание, я протянул руку и взял газету.

«Многолетние исследования профессора Сицкого увенчались успехом! В Белодолске и Москве начали строиться первые вокзальные станции совершенно нового типа, дающие возможность мгновенного перемещения между этими городами».

— Бедный Акакий…

— А при чём здесь Акакий? — Кунгурцева покосилась на статью.

— Так ведь разработчиком технологии значится он. Получит кучу денег, я полагаю.

— И как это его… убеднит?

— Акакий презирает деньги, да будет вам известно.

— Ничего страшного, Анастасия Анатольевна возьмёт распоряжение этими презренными бумажками на себя.

Акакий и моя домработница Настя поженились. Это, к счастью, не означало, что они стали жить у меня. Нет, Акакий снял квартиру и съехал из общежития. Этому в немалой степени способствовало то, что год назад он получил загадочный статус старшего преподавателя и хорошую прибавку к жалованью. Следующим этапом должно быть заведование кафедрой, но тут пока образовался затык. Существующий завкафедрой Прощелыгина любил и ценил, но уходить не собирался, поэтому Акакий его молча презирал, не предпринимая никаких действий.

Настя продолжала работать у меня, переквалифицировавшись из проживающей прислуги в приходящую. Хотя бы потому, что жалованья лучше найти не сумела бы при всём желании, но я льщу себя надежной, что причина всё-таки в привязанности и замечательных условиях труда.

Сохранялся и доктор. С ним, кстати говоря, вышла однажды курьёзная ситуация. Мы с Татьяной по привычке всегда звали его доктором, особо не задумываясь. А наши дети всё это старательно впитывали. Однажды к нам в гости заглянул Леонид и на возникший в разговоре вопрос о роде деятельности сообщил для простоты, что является доктором. Его огорошил следующий вопрос Александры: «А в каком доме вы прислуживаете?»

Выяснилось, что дети пребывают в святой уверенности, будто доктор — это дворецкий.

Леонид не стал обижаться, даже посмеялся. А нам пришлось как-то переучивать детей на двояковыпуклое мышление. Тяжко было, но вроде справились.

Никакой новой прислуги мы так и не наняли, смысла особого не было. Для детей нашли учительницу музыки. Диль прекрасно справлялась с древними языками, да ещё и Даринка имелась, которая пусть знала и меньше фамильярки, зато могла более человечно обучать. Чем и занималась в память о том, как Танька натаскала её для поступления в гимназию.

— Так насчёт Дианы Алексеевны. — Я положил газету на место. — Думаю, вам будет удобнее самой с нею поговорить, этак по-женски.

— Ничего не выйдет, она меня изучила очень хорошо и сразу поймёт, что я не ради Фёдора Игнатьевича беспокоюсь, а суечусь за свой крохотный уют.

— Вот ведь… А вы, пожалуй, правы. Со мной ровно такая же ситуация. Ну что ж, буду думать. Пойду к себе в кабинет…

— Вы там не думать, а книжки читать станете!

— И кофе пить.

— Вот-вот.

— И меня всенепременно осенит в процессе какая-нибудь идея. Верьте в меня. Надейтесь.

Однако планам моим сбыться было не суждено. Потому как стоило мне выйти из ректората в коридор, и на моём пути возникла Диль.

— Хозяин, близнецы у Зиновьева.

Я остановился и моргнул.

— Прости, что?

— Они ушли из дома и пробрались в дом Зиновьева. Там их встретила тульпа и провела внутрь. Килька мне доложил.

— Ну так забери их оттуда!

— Я… Я не могу. Этот идиот доложил слишком поздно, они уже внутри.

— И?

— Пакт!

— Да что ж такое…

Согласно пакту, который мы с Зиновьевым заключили пять лет назад, наши фамильяры не могли проникать в наши жилища без согласования.

— Он не должен причинить им вреда, — бормотала Диль, в панике заламывая руки. — Ведь это же запрещено, они совершенно точно входят в круг близких, кровные родственники точно упоминались в тексте договора…

— Он — не должен, — процедил я сквозь зубы. — Хотя и не «не может». А вот тульпа… В ней я настолько уверен быть не могу. Зачем они туда вообще пошли⁈

Диль только развела руками. Читать мысли близнецов она не могла. Никто не мог. Кроме Серебрякова. Но ему было нельзя, да и поздно уже чтением заниматься. Нужно спасательную операцию устраивать.

— Я могу постучать в дверь и потребовать отдать детей. Если ты согласуешь.

Я обдумывал ситуацию секунд пять. Кивнул:

— Делай. Если не отдаст — по крайней мере, попроси показать. Да уж, вот это прилетело, откуда не ждали…

Диль исчезла. В кабинет я, разумеется, не пошёл, отправился сразу на улицу. Там жарко догорало лето. Ещё с утра я полагал, что самое страшное в этом дне — то, что мне придётся тащиться на службу, принимать пересдачи у пары новоиспечённых первокурсников, которые за каким-то фикусом записались на мой курс, но весь год пролапсердачили, а потом заплакали. Однако теперь жизнь заиграла новыми красками.

Зиновьев! Я полагал, что эта мерзопакость уже совершенно погребена в гробнице эгоизма, из которой нет выхода. Пять лет ни слуху ни духу. Однако вот, зашевелился. Да как! Нет, детей я ему не прощу. Доигрался. С этой секунды вытаскиваю дело Зиновьева из архива и ставлю его в списке приоритетов на первое место. Война продолжается!

Я шёл вдоль дороги, высматривая извозчика, как вдруг передо мной появилась Диль.

— Хозяин, — произнесла она абсолютно потерянным голосом. — Случилось… страшное.