Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время бороться за то, что имеешь, и время отринуть это ради чего-то большего. Несоизмеримо большего…

И, разумеется, каждому в итоге достаётся своё. Кесарю — кесарево, Богу — богово. Кому-то — молочные реки, а кто-то довольствуется кисельными берегами. Мы с Танькой оставались на берегу. С час простояли, глядя на колышущуюся гладь инопланетного молока. Прощаясь, смиряясь, готовясь.

— Уверена?

— Да. И ты уверен.

— Будем ли мы столь же уверены через двадцать лет? Через тридцать?

— Я и через семьдесят лет не хочу превратиться в ведьму из сказки.

— Кто-то неизбежно назовёт нас глупцами, отдавшими бесценное сокровище… за бесценок.

— Не те люди, которых мы называем своими друзьями.

— Твоя правда, рыжая.

Из двери заднего хода вышел Зиновьев в трусах и с полотенцем на шее. Полотенце он положил на порог и, выпрямившись, погрозил нам кулаком. Я в ответ махнул ему рукой. Зиновьев рыбкой нырнул в водоём.

Да, мой драгоценный враг сильно изменился с тех пор, как, размазывая слёзы и сопли, дрожащим голосом признавался, что заманил моих детей в своё логово только и исключительно потому, что ему хотелось перед смертью почувствовать себя дедушкой с внучатами, ощутить чью-то простую, открытую и бескорыстную любовь, или хотя бы подобие её. Самому себе он боялся в этом признаться, вот и сочинял каждому свою сказку, из последних сил пытаясь выглядеть гением зла.

Я поднял взгляд, помахал тульпе, которая стояла в окне нашей спальни и наблюдала за купанием супруга. Тульпа ответила взмахом. Впрочем, тем же движением она заехала по морде демону, который, забывшись, поднялся с четверенек, чтобы тоже посмотреть, что происходит снаружи. Получив локтем в нос, немедленно опустился обратно.

— Идём, — обнял я Таньку за плечи. — Ведьма из сказки.

— Фр!

— Что? Кто заколдовал Натали, а?

— Фр, говорю! Я же не специально!!!

В тот день, когда пропало инвалидное кресло вместе с Килькой, было вообще много странного. Для начала Зиновьев с убедительностью провинциального гопника объяснил мне, что мой дом мне больше не принадлежит, и что он пришлёт своего юриста с необходимыми бумагами. Глядя в безумные глаза своего лучшего врага, я не нашёл ничего лучшего, чем пожать плечами. Биться за эти руины не было ни малейшего желания. Тут ремонт обойдётся дороже, чем этот дом изначально стоил. Если это можно назвать ремонтом, конечно. Проще снести дом подчистую и выстроить новый на берегу молочного озера. Чем, вероятнее всего, Зиновьев и займётся.

Чтобы привести мозги в порядок, мы поехали на дачу. Вдвоём с Танькой, естественно. Серебрякову пора было показаться дома и как-то объяснить свой двухдневный загул, лишь весьма отдалённо связанный с алкоголем, азартными играми и бывшей невестой. Боря тоже спешил к Стефании, с которой они, не дожидаясь свадьбы, начали усиленно жить вместе.

— Господа, а вас к самому дому подвезти, или тут высадить? — спросил извозчик, когда за окнами начали мелькать знакомые виды.

— А с чем связан вопрос? — удивился я.

— Ну, гляньте. Вы в очередь встанете?

Мы глянули.

— Саша, это что такое? — спросила Танька севшим голосом.

— Если бы мы, Танюша, знали, что это такое…

К нашему дому тянулась очередь длиной, навскидку, метров триста. Из любопытства мы вышли в хвосте этой самой очереди, тем более что занимали её хорошо знакомые люди. А именно — Леонид с Надеждой Акоповой. Надежда о чём-то быстро говорила, одновременно листая книгу, а Леонид прикладывал огромные усилия, чтобы не зевать и сохранять на лице заинтересованное выражение. Первым заметил нас именно он.

— А вот и графья Соронские!

— Ты бы хоть, Максимыч, не подкалывал, — грустно сказал я.

— Почему Максимыч?

— Так, древний забытый анекдот… Что тут происходит?

— Ну как же! — воскликнула Акопова, захлопнув книжку и демонстрируя нам обложку. — Вы разве забыли, что у вас гостит сама Наталия Штерн⁈ Известнейшая писательница, автор это изумительной серии книг про графа Соронского! Все хотят автограф!

— А вот до сего дня никто не хотел её автограф? — поинтересовался я.

— Вообразите — нет! — развёл руками Леонид. — Что лишний раз подтверждает мою гипотезу о том, что человек — всего лишь животное, к тому же живущее исключительно стадными инстинктами. Надежда с утра возжелала автограф, мы приехали — и вот, полюбуйтесь! Все одновременно захотели того же самого. Уже, собственно говоря, фактически ночь…

— Он называет меня животным, — сказала Акопова на случай, если мы не расслышали.

— Не тебя, любимая, а всех людей.

— Разве я не должна быть для тебя исключительной?

— Ты — исключительное животное, грациозное, как лань, волшебное, как единорог, и величественное, как орёл, парящий в бескрайнем небе.

— Ну… куда ни шло.

— Идёмте, — сказал я. — Проведём внаглую, вне очереди.

— Вы уверены? — заволновалась Акопова.

— Ясное дело. Это всё-таки наш дом, имеем мы тут какие-то права, или нет?

Если послушать ропот толпы, то можно было сделать вывод, что никаких прав мы не имеем, ну или, по крайней мере, иметь не должны. Это ж если каждый будет беспрепятственно проходить к себе домой и как только захочется приводить гостей, то что за ужасный и несправедливый мир нас всех ждёт!

Натали обнаружилась в саду. Она сидела за уличным столом с двумя фонарями и подписывала книжки. Лицо её светилось таким счастьем, что прерывать идиллию не хотелось. Для каждого благодарного читателя у неё находилось доброе слово.

Акакий покачивался в гамаке неподалёку. Мы с Танькой и Леонидом подошли к нему, втюхав Натали по блату госпожу Акопову.

— Доброго вечера, господа, — поприветствовал нас Прощелыгин фирменным холодным тоном.

— Ну, такой, — осторожно согласился я. — Злым не назовёшь. Акакий, что здесь происходит?

— Здесь происходит, Александр Николаевич, возвращение на круги своя, если можно так выразиться. Вы, боюсь, не представляете, какую сильную и искусную волшебницу взяли в жёны.

— Я? — удивилась Танька. — Что я сделала?

— Полагаю, в нежном возрасте вы чрезмерно дорожили единственной подругой. Чувство было до такой степени сильным, что спящий дар отозвался, и ваш подарок госпоже Штерн превратился в амулет. Амулет сей делал её малозаметной тенью для всех, кроме вас, чем и обеспечивал вашу практически неизбежную дружбу. Этот амулет я уничтожил, и теперь госпожа Наталия Штерн пожинает заслуженные плоды своего труда. — Акакий вытащил из-под затылка книгу и взмахнул ею. — Презренное чтиво, к слову сказать. Банальное линейное развитие сюжета, весьма плоские персонажи и жалкие попытки произвести впечатление интеллектуальности за счёт неуместного цитирования образцов мировой классической литературы. Впрочем, что-то иное вряд ли могло претендовать на столь выдающуюся популярность у плебеев.

Танька села там, где стояла. То есть, на землю, покрытую травой.

— Я сломала Натали жизнь? — пролепетала она. — Это я была виновата⁈

— Вашей сознательной вины в том, полагаю, не было. — Акакий намеренно обронил книгу и сложил руки на животе, уставив взгляд в звёздное небо над нами. — И я бы предпочёл, чтобы вы сосредоточились не на самобичевании, а на восхищении моей догадливостью. Боготворите меня, воздавайте мне почести, чтобы я мог с презрением от них отвернуться.

— Великое дело вы сделали, господин Прощелыгин, — сказал я, поднимая Таньку. — Без дураков — почёт и уважение!

— Я презираю почёт и уважение.

— За это мы вас и любим.

— Я также презираю любовь!

— Александр Николаевич, Татьяна Фёдоровна, вы, наконец, приехали? — крикнула, выйдя на крыльцо, Настя. — А я поужинать приготовила! Наталия Викторовна, вы не устали?

— Нет! — крикнула Натали. — Я не устану никогда!

И всю ночь, до рассвета, она подписывала книжки в нашем саду. Ужинала без отрыва от производства. Утром же, проводив последнего страждущего, она тихонько прикрыла за ним калитку, вошла в дом, обняла Таньку, которая от треволнений тоже почти не спала, и сказала:

— Ах, Таня, я так счастлива! — после чего немедленно уснула, где стояла. Впрочем, скорее это было потерей сознания.

Но это произошло лишь утром. А ночью мы все собрались в кухне за поздним ужином. Все, кроме засевшей в саду Натали, конечно. Акакий, Настя, Дарина, Леонид с Акоповой, оставшиеся ночевать, доктор Снуль, вновь постаревший и… оснулившийся, ну и мы с Татьяной.

— Не понимаю, как я здесь оказался, — бормотал доктор, дрожащей рукой пытаясь наколоть на вилку кусочек мяса. — Вообще ничего не помню…

— К нам среди ночи Верка прибежала, — сообщила Настя, посчитав, что прозвучал вопрос, требующий к тому же ответа. — Верка — знакомая, ну… Ну, по прошлой жизни. — Мы догадались, что проститутка. — Говорит, привела к себе клиента, немного перебравшего мужчину. А тот потом достал припрятанную бутылку и давай накачиваться. В комнате дебош устроил, и вышибале говорил, что у Соровского работает. Ну, его на улицу выкинули в канаву, где он и захрапел, а Верке жалко стало. Она вспомнила, что я тоже у Соровских работаю, вот и прибежала спросить, не наш ли… Мы приехали, смотрим — наш… Вот и привезли.

— Какой ужас, доктор! — покачала головой Танька. — Зачем вы так с собой?

— Не хотел… не хотел пить, Татьяна Фёдоровна. А всё ж таки бес попутал. Молодая горячая кровь ударила в голову. Никогда больше не буду молодым. Не хочу.

— Все так с похмелья говорят, — глубокомысленно заметил я. — Но, впрочем, вы правы, доктор. Есть определённое удовольствие в том, чтобы быть старым и мудрым.

Отчётливо фыркнул Прощелыгин, видимо, имея что-то едкое сказать насчёт мудрости, но опытная Настя успокоила его, пнув под столом.

Даринка вела себя странно. Молчала и косилась на меня, ела плохо. Я, уже не ждущий от судьбы ничего хорошего, подумал о самом плохом: влюблённость. Тринадцать лет подростку, тут уже всего, чего угодно можно ожидать. И, к ужасу своему, я оказался полностью прав.

Когда все (кроме Натали) разошлись по комнатам, так или иначе приспособленным для ночёвки, я в нашей спальне оказался один — Танька пошла на улицу проведать перед сном подругу. Когда за спиной скрипнула дверь, я подумал, что это она вернулась. Оглянулся без всякой задней мысли и вздрогнул, увидев бледную Дарину, которая, судя по лицу, отчаянно на что-то решалась.

— Дариночка, можно было бы и постучать, знаешь. Это спальня всё-таки, мало ли, в каком я виде.

Я был ещё в одетом и благопристойном виде, слава Богу.

— Дядя Саша, мне нужна твоя помощь. Это очень важно, и никто, кроме тебя, не сумеет мне помочь. Никто!

— А если по делу?

— Я не могу перейти к делу, пока ты не проникнешься всей его серьёзностью!

— Я не могу проникнуться серьёзностью дела, пока ничего о нём не знаю. Что случилось? Давай от простого: проблему можно решить деньгами?

— Нет!

— Уже начинаю проникаться. Давай, рассказывай! Поздно уже, голова чугунная.

— Мне совершенно необходима магия Ананке, иначе я погибла!

Я от неожиданности моргнул. Даже сонливость частично пропала.

— Так… Ну, судя по тому, что я вижу, в шахте тебя не завалило. Неужели в этом юном теле угнездилась какая-то страшная болезнь? Но в таком случае у нас удачно в гостях находится маг-целитель, владеющий магией мельчайших частиц. Что ещё можно предположить? Ты задолжала денег серьёзным людям? Однако уже было озвучено, что деньгами проблему не решить. Я теряюсь в догадках, ребёнок!

— Я не ребёнок! — с неожиданной злостью выкрикнула Даринка. — Это всё очень серьёзно! — Злость схлынула, и по щекам заструились слёзы. — Он меня не любит!

— Вот мерзавец! А кто?

— Как «кто»? Костя!

— Это который Барятинский?

— Ну разве может быть какой-то иной Костя⁈

— Действительно… А может, оно и к лучшему? Если честно, эта его новая причёска мне вообще не нравится. Моё мнение: ты или волосы носи, или брейся налысо, а вот этот так называемый андеркат с хлипкой косичкой…

С юным Барятинским я был знаком, он неоднократно забирал из нашего дома Даринку на личном экипаже. Парень вроде был неплохой, но половое созревание ударило ему куда-то не туда.

— Ты ничего не понимаешь, это модно, это очень стильно!

— Ну, я догадался, что это не потому что парикмахер пришёл на работу нетрезвым.

— Ты поможешь мне⁈

— Дарина, во-первых, я не могу пользоваться магией Ананке по своему усмотрению, меня в тюрьму посадят. Я бы, конечно, пожертвовал своей свободой ради твоего счастья, но будет ли счастье? Будет во-вторых: нельзя воздействовать на чувства людей магией. Это будут не настоящие чувства. Может, какое-то время ты и будешь счастлива, но однажды он приготовит тебе бутерброд с дохлой кошкой, и ты поймёшь, что где-то свернула не туда.

— Какой кошкой? — опешила Даринка.

— Дохлой, говорю же.

— П… при чём тут кошка? И почему вообще Костя должен готовить мне бутерброды⁈

— Ну, если парень не готов ради тебя даже приготовить бутерброд — бросай его.

— Я его люблю!

— Да это-то как раз понятно. Веками одни беззаветно любят и страдают, а другие стремятся избавить их от страданий, взывая к разуму. Эти, вторые, отчего-то считают первых очень глупыми. Мне же кажется, что куда глупее те, которые веками, тысячелетиями талдычат о разуме влюблённым, видят, что это не работает, но упорно продолжают. Это даже не глупость, это умственная отсталость, если уж на то пошло. Не наш путь, не наш метод. Я тебе, Дарина, другое скажу, очень простыми словами, как девочке, которая вышла из очень простой семьи: жизнь — то ещё дерьмо. И тебе будет больно. Снова и снова. До тех пор, пока ты не повзрослеешь настолько, что чувство боли притупится. И тогда ты внезапно поймёшь, что всё каким-то непостижимым образом сложилось хорошо и правильно. Разумеется, это будешь уже другая ты, не та, что сейчас. Та, что сейчас, возможно, не получит того, что хочет больше всего на свете. И это больно. Это очень, невероятно, мучительно больно, страшно и безысходно. И это — часть жизни, которую необходимо принять. Такая вот глупая мудрость. Теперь ударь меня, плюнь мне в лицо, убеги, хлопни дверью — я пойму, не обижусь.

Вместо предложенного Даринка подошла ко мне и обняла. Оставалось только обнять её в ответ.

— Зачем всё так устроено, дядя Саша?

— Чтобы, повзрослев, мы делались угрюмыми циниками с великолепным чувством юмора. Богу нравятся такие персонажи, поэтому он сызмальства проводит нас через огонь и воду. Он постоянно выбирает лучшего актёра, понимаешь?

Даринка как-то умудрилась одновременно шмыгнуть носом и хихикнуть.

— Я боялась, что ты согласишься.

— На что?

— Ну, Ананке…

— Боялась? И всё равно попросила?

— У…

— Чудо ты. Ложись спать. И всё у тебя будет хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, Дарина. Знаю.

* * *

Яков Олифантьевич Грибков был из тех людей, что никогда не выходят на пенсию. Он жил своей работой и не видел возможности существования вне её. Он никогда не забывал своих контактов и никогда не отказывал в услуге старому знакомому. При этом очень редко он обращался к человеку за ответной услугой. В каком-то загадочном смысле Яков Олифантьевич верил в закон кармы. Сегодня он помогает гражданину А, завтра гражданин А поможет гражданину Б, гражданин Б сделает хорошо гражданину В, тот в свою очередь порадует гражданина Г, а это как раз-таки сам Грибков и есть. Поэтому он всегда был доволен, улыбался и радовался, к чему стимулировал и всех своих собеседников.

Грибкова не могло смутить ничто. Он мог работать где угодно, когда угодно, при каких угодно обстоятельствах. Расположиться в гостиной разрушенного дома под открытым небом? Пф! Пара пустяков. Дождик накрапывает? Я вас умоляю: Грибков приедет с огромным зонтом.

— Супруга у меня по молодости кафе содержала, — сообщил Грибков с улыбкой, вытаскивая сложенный зонт из кареты. — Вот по лету под такими грибами столики прятали. Подсобите раскрыть, Александр Николаевич?

Я подсобил.

Дело в том, что Зиновьев, тульпа и демон начали свою извращённую совместную жизнь так пылко, что на третью же ночь дом развалился окончательно. Гостиная почему-то осталась и даже почти не была завалена обломками.

Неподалёку, там, где раньше на участке не было ничего, рабочие построили временное жильё, по сути, барак. Видимо, там сейчас и скрывались тульпа с демоном. А мы выбрали гостиную для наших прений.

Я помог Грибкову установить возле стола зонт, которого вполне хватило на всех. И на нас двоих, и на попыхивающего сигарой Зиновьева, который выглядел моим ровесником, и на худого желтолицего и очень вредного на вид юриста.

— Господа, признаться, смысл настоящей встречи от меня ускользает, — заявил юрист. — Мне казалось, что всё уже было оговорено. Мой клиент, господин Зиновьев, приобретает означенные руины у господина Соровского по цене участка. И это отличная сделка, насколько я понимаю, потому как иным образом реализовать вот это, — тут юрист обвёл рукой картину разрушения, — вам точно не удастся.

Грибков улыбнулся, смахнул со стола водяную пыль и положил на него портфель. Достал оттуда папку с бумагами и зашуршал. Лицо у него при этом было как у ребёнка, открывающего рождественские подарки.

— Всё, господа, да не всё, — сказал он. — Или, я бы так выразился, ничего не было оговорено, вот и вся недолга! Ну что же, начнём-ка мы с вами, пожалуй, вот с чего. С того, что господин Зиновьев заселился самовольно на участок, принадлежащий господину Соровскому. Но ладно бы только это! С кем не бывает, у всех случаются трудности в жизни. Однако господин Зиновьев немедленно начал диктовать условия и прямо скажем, принуждать господина Соровского продать участок. Да ещё и по такой немыслимой цене.

— Это хорошая цена! Лучше господину Соровскому никто не даст.

— Я протягиваю вам руку помощи, Александр Николаевич, — сказал Зиновьев, пыхнув сигарой. — Вы могли получить от этого предприятия одни убытки.

Я, как и было прошено, молчал. А вот Яков Олифантьевич, продолжая улыбаться, вступил в бой от моего имени.

— То, что сейчас происходит, господа, никаким приличным словом не называется. Вы вынуждаете Александра Николаевича принять сделку. Наши зарубежные друзья называют такое поведение сквоттингом. Я, конечно, всё понимаю: господин Зиновьев обладает знаменитой магией Ананке, в связи с чем у меня, господа, вопрос. Как именно вы желаете действовать? Напролом или официальным порядком? Ежели напролом, то в таком случае не могу уразуметь, для чего здесь присутствует законник. Ежели официальным, то извольте-с. Незаконный захват собственности — раз, разрушение этой собственности…

— Не было никакого разрушения! — подскочил на месте Зиновьев. — Я въехал в руины!

— Ну, ну! — буквально засветился от улыбки Грибков. — Что же вы так преувеличиваете. Не так уж всё и плохо было, прямо скажем! Вот, например, поглядите, какое прекрасное изобретение — фотография, сиречь — светопись. Это вам не то, что художники малюют, как видят. Фотография передаёт нам именно то, что объективно, так сказать, существует. Вот эти фотографии были сделаны семнадцатого числа. На них мы можем видеть демоническую сущность и уважаемую Сферу Семёновну Тулпанову. Супругу вашу узнаёте, я полагаю? А дом на заднем плане вам знаком, я надеюсь? Почти целый дом, очень уютный, по крайней мере, стены большей частью имеются. А в суде фотографии уже принимаются в качестве вещественного доказательства, это я интересовался особым образом перед нашей встречей.

Зиновьев посмотрел на снимки с ненавистью. Положение его было загадочным до неприличия. Юридически он себя закопал давно и глубоко. Фактически брать его было опасно и невозможно, учитывая магию Ананке и неизвестное количество «закладок», которые сработают в случае ареста или какого-нибудь другого устранения. Сейчас Зиновьев лишился фамильяра и сменил локацию, в результате чего, как он доподлинно знал, его дом запросто могут обыскать сверху донизу.

Мы с ним также понимали и ещё один нюанс: никакой бумаги для Ананке у него с собой нет. Изготовить её или забрать из дома он не может, хотя бы потому, что никто его отсюда уже не выпустит. Арестовывать не станут, но выпускать — нет. И нет верного Кильки, который принесёт всё, что нужно.

Ситуация складывалась таким образом, что выгнать Зиновьева из моего дома фактически нереально. Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы довольствовался ролью бомжа, который запёрся в чужую квартиру, пока хозяин на площадке фотографировал показания счётчика, и запер дверь изнутри. Он всё-таки был аристократом. Хотя бы видимость приличий соблюсти было необходимо.

Да и отстроиться здесь, на пока ещё моей территории, будет проблематично, если я наложу вето. Тогда ни один рабочий тут пальцем о палец не ударит — дураков штрафы платить и в тюрьму садиться нет. Плюс ещё статус аномалии никто не отменял. В общем, Зиновьеву было необходимо владеть руинами официально. А для этого я должен был согласиться их продать.

— Какие ваши условия, господин Соровский? — скрежетнул зубами Зиновьев.

И снова за меня ответил мой полномочный представитель.

— Условия наши, господин Зиновьев, самые что ни на есть простые. Вот, полюбопытствуйте, мы все документы подготовили.

Юрист схватил бумаги и буквально сожрал их взглядом. Откинулся на спинку стула с выражением лица человека, которому показали треугольник с пятью острыми углами, два из которых — прямые.

— Это невозможно. Ваши условия — неприемлемы!

— А у вас есть выбор? — улыбался Грибков. — Если полагаете, что есть — мы вас внимательно слушаем. Только нам кажется, что вы можете лишь просить нас о снисхождении.

— Дудочка и кувшинчик, Эмиль Германович, — всё-таки вмешался я в разговор. — Либо безграничные возможности, либо вечная молодость. А я думаю, вы уже поняли, как скоро молодость заканчивается после купания. Водные процедуры необходимы ежедневно.

Из сарайки послышался рёв демона, затем звук шлепка и скулёж. Что-то там происходило, настолько интересное, что глаза б мои этого не видели. Зиновьев дёрнулся, покосился туда и начал ёрзать. Наверное, грустил, что начали без него.

— Мы согласны, — процедил он сквозь зубы.

— Эмиль Германович! — вскочил юрист.

— Замолчи и сядь! Читай снова документы, я хочу понимать все нюансы, прежде чем поставлю подпись.

Я улыбнулся старому врагу. В ответ получил огненный взгляд. Взгляд человека, выбравшего молочную реку.