Конец лета, признаться, у меня в голове как-то спутался. Странное вышло лето, что и говорить. Сумбурное, бестолковое, наполненное всяческими внезапными путешествиями, людьми, переменами… Казалось, вот я закрыл глаза на минутку в кабинете Фёдора Игнатьевича, и вот открыл. И я снова тут, в этом самом кабинете.

— Ладно, — говорю, — убедили.

— В чём же? — смотрит тесть с недоумением.

— Давайте мне ваше кресло.

Фёдор Игнатьевич отложил перо, которым что-то подписывал перед моим приходом, и посмотрел на меня внимательно. Я почему-то думал, что он до потолка запрыгает от радости, но — нет.

— Александр Николаевич, вы это серьёзно?

— Абсолютно. Когда я вообще шутил? Всю жизнь серьёзен, как могильная плита.

— Вы всё-таки шутите…

— Нет-нет, Фёдор Игнатьевич, всё честно. Я готов.

— Могу спросить, что повлияло на ваше решение?

— Знаете, за последние недели я посмотрел на разных людей. На тех, которые всеми силами пытаются остаться в прошлом, и на тех, что смело шагают навстречу будущему. И почему-то мне показалось, что вторые гораздо счастливее. Даже если этот шаг в будущее означает бегать с голой задницей в тайге.

— Это вы про господина Сицкого?

Ну разумеется, это я про господина Сицкого. Мне за него уже, кстати, прилетело от Елизаветы Касторовны. И за то, что демон никуда не делся, а превратился в комнатную собачку Сферы Семёновны Тулпановой, и за то, что Зиновьев, который вот-вот должен был помереть, благодаря моим усилиям стал живее всех живых. В общем, полный разнос, даже немножечко стыдно сделалось. Но когда монаршья фамильярка закончила, я лишь пожал плечами и сказал:

— Ну, а чего вы ждали?

— Простите⁈

— Вы обратились ко мне, чтобы малой кровью решить ситуацию с демоном. Ко мне! Я хоть раз действовал, как нормальный человек? Нет же. У меня вот так получается. Извините…

Почему-то именно это «извините» Елизавету Касторовну подкосило. Она буквально упала на стул в моей новой столовой. Воспользовавшись этим, я начал приводить смягчающие обстоятельства.

— К коллегам Сицкого я наведался, сообщил им, что есть изъян с перемещениями одарённых детей. Там за голову схватились, стройка уже остановлена, кстати, если не сложно, в Москву передайте, чтобы тоже тормозили. Я в нюансы не вникал, не моя специальность, но вроде как из этого изъяна вытекает ещё что-то, формула меняется, и в результате весь график плясать начинает, с непредсказуемыми последствиями.

— Наверное, вам ещё и благодарность объявили, — с нескрываемой горечью произнесла Елизавета Касторовна.

— Было, было… Если бы не эта информация, могло и до летальных исходов…

— А ведь всё потому, что ваши дети использовали амулет, который им не полагалось использовать. Они поступили предосудительно — и в итоге всё сделалось хорошо!

— К чему вы клоните, Елизавета Касторовна?

— Да к тому, что ваши дети точно такие же, как вы!

— Ну, я им несколько сродни…

— Лапсердачат Бог ведает что, и в результате оказываются героями!

— Они несут страшное наказание в поезде, идущем из Владивостока…

— Ах, не упоминайте! Мне трижды доводилось ездить во Владивосток из Москвы, сопровождая Его Величество. Признаться, этот поезд страшит меня сильнее, чем бесконечность космических бездн.

— Понимаю вас.

— Что касается господина Муратова. Последние события показали, что во всех крупных городах необходимо иметь отделение спиритуалистов в составе управы. Отделение будет совмещать научную деятельность и функции службы оперативного реагирования. Если ваш протеже не против, он может возглавить это отделение и набрать сотрудников по собственному усмотрению.

— Полагаю, он не будет против.

Боря был только за. И спиритуалистов знакомых у него оказалось немало. Только один таил обиду. Господин Нестеров тяжело переживал публичный удар по морде и требовал удовлетворения. Удовлетворить его Боря решил прогрессивным методом.

— Александр Николаевич, но это же варварство! — шептала Стефания, сидящая слева от меня.

— Нет, Стефания Порфирьевна. Варварство — это когда вокруг ринга толпа вопящих пьяных плебеев. А тут — вы посмотрите! — аристократия. Все чинно сидят, наводят бинокли и лорнеты, дамы обмахиваются веерами. Кстати, отчего вы не обмахиваетесь? Обмахивайтесь смело, у вас очень красивый веер, а в помещении, правду сказать, душновато.

— Я переживаю!

— Не нужно! Я уверен в Борисе, всё будет хорошо. Хотите бинокль? Я специально купил, хороший, хоть Луну рассматривать можно.

— Благодарю, не сто́ит. А отчего ваша супруга не пришла?

— Сказала, что ей это варварство не интересно.

— Александр Николаевич!

— Что? Это она сказала, не я.

На ринг вышли Нестеров и Муратов. Голые по пояс, босые и категорически настроенные идти до конца. Распорядитель боёв поднёс ко рту стихийный амулет, усиливающий голос, и провозгласил:

— Дамы и господа! Сегодня на этом ринге разрешат свои разногласия господа Муратов и Нестеров. Господин Муратов, вам слово!

Распорядитель сунул амулет под нос Борису, и в зале загремел его голос:

— У меня накопилось множество претензий к господину Нестерову! Будучи спиритуалистом весьма скромных способностей, он ещё в бытность студентом всеми силами старался занимать руководящие должности, в то время как никакими руководящими талантами не обладал вовсе! Неоднократно создавал опасные или же просто глупые ситуации, обвиняя в том других! Последняя капля, переполнившая чашу моего терпения, упала, когда мы призвали небезызвестного демона. Господин Нестеров сам всё это выдумал, сам выпустил демона из круга, а виноватым выставил меня! Нет, дамы и господа, я не господина Нестерова вызвал на бой. Я, дамы и господа, вызвал свою нерешительность, робость свою, желание подчиниться и снять ответственность вызвал на бой! И нет у меня иного пути, кроме как одолеть этого человека, тенью которого я быть отныне не желаю. Моя невеста заслуживает лучшего!

Стефания закрыла лицо руками. Зато на противоположной стороне зала, имеющего форму амфитеатра, поднялся ранее мною не виданный господин и захлопал в ладоши.

— Браво! — крикнул он. — Браво, Борис! Чем бы ни закончился бой, знай: я горжусь тобой!

— Спасибо, п… папа, — запнувшись, ответил Боря.

Амулетом, усиливающим голос, завладел Нестеров и с глубоким возмущением сказал:

— Господин Муратов прилюдно и безо всяких на то оснований ударил меня по лицу кулаком! Понятия не имею, о чём он тут говорит, для меня это всё звучит как жалкие оправдания отвратительного поступка, и спускать ему это я не намерен. Я стою здесь за свою честь, как и подобает человеку аристократической крови!

Обоим участникам действия похлопали, и начался бой.

— Как всё прошло? — спросила Татьяна, когда я вернулся в наш новый дом.

— Нормально, а почему ты сидишь на шезлонге снаружи и при этом одетая?

— А почему я должна сидеть на улице раздетой? И зачем тебе бинокль?

— Мне нравится, что каждая наша реплика заканчивается вопросом. Повышаю: а какой смысл сидеть на шезлонге, не раздеваясь? И почему бы мне не носить с собой бинокль, если мне это угодно?

— Фр! Я боюсь в этом доме одна, вот и сижу снаружи.

Я окинул взглядом особняк Зиновьева, который он любезно переписал на моё имя, и пожал плечами.

— Вряд ли там после ухода Эмиля Германовича остались силы зла.

Спецы из управы тщательнейшим образом всё обыскали. Изъяли уйму бумаги для магии Ананке, чемодан с сомнительным золотом и много всяких других штук, о которых передо мной не отчитывались. Но в итоге я получил бумагу, уверявшую меня в том, что в доме не осталось ничего плохого, и там можно жить.

— Всё равно боюсь. Он такой огромный… И холодный. Только библиотека хорошая, но я её никогда найти не могу.

— Надо будет сделать указатели. Что ты на меня смотришь, как на врага народа? Ты ставишь передо мной проблемы, я их решаю.

— Саша, почему у тебя синяк под глазом?

— Упал.

— Ты что, дрался⁈

— Нет, ты что, я не умею!

— Саша!!!

— Ну, чуть-чуть. Просто после того как Боря превратил Нестерова в котлету, Серебряков очень возбудился. Я его таким никогда не видел. Не мог я себе позволить потушить это пламя в его глазах, понимаешь…

— Сначала он тебя подстрелил, потом избил — что вообще происходит⁈

— Это мужская дружба, тебе не понять. И не избивал он меня — так, пошалили немного.

— Кто победил?

— Дружба, естественно. Она же мужская, потому побеждает всегда, в отличие от женской, каковая слаба и немощна.

Беседу нашу прервало появление Дарины, которая наконец-то выбралась к нам переночевать, да и вообще пожить хоть пару дней, пока дети не вернутся, чтобы дом был кем-то заселён. Пока он был заселён только мной, Танькой и доктором. Для комфорта этого явно не хватало.

— Ты чего такая грустная? — спросил я.

— Так… ничего…

— Слушай, ну это уже никуда не годится. Когда тебе грустно, нужно держать выше нос, смотреть в небо, а ты взгляд в землю уставила. Так никогда не выберешься из этого болота.

— У…

— Н-да… Идём.

— Куда?

— Идём-идём. Тань, тоже пошли, надо потихоньку дом изучать.

Мы вошли в дом, поднялись по лестнице, нашли другую, поменьше, попали на чердак. У Зиновьева и чердак был не как у нормальных людей. Чистый и пустой. Надо будет здесь какое-нибудь чудовище поселить, чтобы по ночам ползало и шумело — навроде Прощелыгина. А то скучно.

Выбрались на крышу, подошли к краю и, опираясь на оградку, окинули взглядом свои владения.

— Не знаю, статую отмыть и оставить или Зиновьеву отослать? — задумался я, глядя на заросшую и загаженную птицами леди Годиву. — Можно, конечно, отослать отмытой, но не хочется стараться ради Зиновьева…

— Зачем мы сюда залезли, дядя Саша?..

— Я же говорю: надо смотреть в небо. Вон туда. Эта ерунда там уже часа два точно болтается.

— Какая е… Ой!

В небе над Белодолском парили воздушные шары. Огромные, яркие, разноцветные, они создавали ощущение праздника в этом унылом сером небе. На каждом шаре была изображена буква. Шары постоянно вращались, ну буквы дублировались на другой стороне. И пусть та или иная временами выпадала, но надпись капсом всё равно считывалась. «ДАРИНА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».

— Жест красивый, слов нет, однако парню, похоже, не хватило карманных денег на знаки препинания…

— Мне нужно бежать!

— Да-да, беги, конечно…

Дарина пулей улетела с крыши. Я передал бинокль Таньке, и та долго смотрела на воздушные шары, улыбаясь. Я обнял её за талию.

— Так, Таня, выглядит настоящая любовь. А ты вышла замуж за какого-то чурбана, который ради тебя в жизни ничего романтического не сделал. Кстати. Может, полетаем на воздушном шаре? Вроде сто лет назад собирались, а всё как-то то одно, то другое… А тут как раз и детей нет, полная свобода.

— Мы можем полетать и без воздушного шара.

— Всё-таки нет в тебе никакой внутренней романтики, Татьяна Фёдоровна, один только цельнолитой непробиваемый фр.

— Фр!

— О чём я и говорю.

А тем временем в поезде, несущемся на всех парах к Белодолску, Валера поставил Саше мат чёрным конём, и Саша надулась.

— Дурацкая игра!

— Сама ты дурацкая.

— Ты дурацкий.

— Нет, ты!

— Я тебе доской врежу!

— Ага, а я тебя в окно выброшу!

— Ну и выброси! Всё лучше, чем этот дурацкий поезд!

— Поезд дурацкий, это да.

Диль, сидящая рядом, лениво смотрела, как страшная дорога срывает с людей всё аристократическое, сбрасывает настройки до заводских, и воспитанные-перевоспитанные дети становятся самыми обыкновенными.

Напротив Диль и рядом с Сашей образовался на сиденье Килька и сказал:

— Фух!

— Как твои дела? — встрепенулась Диль.

— Украли боевой корабль у японцев, перегнали в Персидский залив. То есть, я перегнал.

— Зачем?

— Не знаю. Таков был приказ. Визитную карточку оставил.

— Твой новый хозяин ужасен! Но ничего, скоро мой всё вернёт как было.

— Ты знаешь, а я не хочу как было. Я… наверное, даже счастлив.

— Как такое может быть⁈ — ужаснулась Диль.

— Ну, Зиновьев — негодяй куда худший, для него я делал действительно плохие вещи. А этот — этот другое дело. Масштабы у него, может, даже больше, но он не ради своего благополучия, а из авантюрных и романтических соображений. Простым людям не вредит, опять же. И с ним весело.

— Ну, не знаю… — нахмурилась Диль.

— А что это на тебе такое? — перевёл тему Килька.

Диль потрогала фальшивые кошачьи уши у себя на голове и ледяным тоном сказала:

— Ня.