Само собой разумеется, Серебряков не поехал домой. Танька тоже. Даже после моего внушения:

— Тань, ты вообще помнишь, что к нам ещё вчера должна была приехать в гости Дарина? И Натали?

Супруга побледнела и схватилась за голову. Но тут же нашла решение:

— Ничего страшного, их впустил доктор.

— А доктор вообще на даче был?

Танька побледнела ещё сильнее, вспомнив, что доктор, который за прошедшие годы стал восприниматься нами как данность, действительно на дачу в этот заход не приезжал вовсе.

— В любом случае, сейчас уже поздно торопиться, — нашлась обладательница титула «Миссис Гостеприимство 2031». — Я не пущу тебя одного, с этими людьми!

Вадим Игоревич, который совместными с дворецким усилиями запихивал инвалидное кресло на крышу экипажа, покосился, но мужественно проглотил «этих людей». Наверное, убедил себя, что имелись в виду Зиновьев и тульпа (Елизавета Касторовна отчалила в Москву по делам), а задумываться на тему, почему лично его не посчитали за человека, не стал.

Эмиль Германович, когда понял, что у него забирают ещё и супругу, устроил натуральную истерику. Нам сделалось страшно, что дед помрёт за здорово живёшь, и мы пошли на уступки. В экипаж его погрузили первым, под бесстрастным взглядом ничему уже не удивляющегося извозчика. Следом забрались Танька, тульпа — на правах женщины — и мы с Серебряковым. Тульпа не весила ничего, Танька от неё не многим отличалась. Самым грузным оказался Зиновьев, который за год сидячей жизни изрядно обрюзг, однако конная тяга справлялась.

— Килька, — скулил по дороге Зиновьев. — Килечка, родненький, где же ты, на кого ж ты меня покинул…

— Насчёт Кильки — неудобно вышло, — счёл я нужным прояснить ситуацию. — Если опустить подробности, то у вас больше нет фамильяра, Эмиль Германович. Один расторопный владивостокский сукин сын, как метко охарактеризовал его мой добрый друг, умудрился провести ритуал и теперь обладает Килькой.

— Что⁈ — уставился на меня диким взглядом Зиновьев. — Моего Кильку? Моего⁈

— Я горд сказать, что уж в этом-то ни коим образом не виноват. Вот совершенно! Виноваты исключительно вы. Вы при помощи магии Ананке вызвали моих детей к себе. К вам они после этого рвались как канцелярские кнопки к магниту. По этой причине случайно улетели на восток. А когда вам — совершенно справедливо, в общем-то, — приехали стучать по голове, Килька улетел туда разбираться и попал в идиотскую, но всё-таки ловушку. Так что хотите кого-то винить — вините себя. Моими же стараниями Килька едет сейчас в поезде сюда. Через пару недель прибудет. Проведёте ритуал, перепришьёте его к себе обратно. Если он, конечно, захочет того.

Зиновьев закрыл лицо трясущимися руками и захныкал.

— Александр Николаевич! — прорвало Серебрякова. — Если я превращусь в старости в нечто подобное, сделайте милость — пристрелите меня!

— Мне будет затруднительно, если я сам превращусь в нечто подобное, мы же с вами ровесники. Тань, застрелишь нас?

— У тебя фамильяр, — напомнила супруга.

— Точно… Ладно, тогда только Серебрякова.

— Саша, хватит городить чушь! И вообще, детям Килька в поезде сильно нужен?

— Вообще не нужен, он там валяется полудохлый, только койкоместо занимает.

— Ну так скажи Диль, пусть перенесёт его.

— А так можно?

— Пафнутия же она как-то принесла.

Я хмуро посмотрел на супругу, которая внезапно уделала меня интеллектуально. Хотя что значит «внезапно»? Никогда нельзя забывать, что супруга у меня с претензией на гениальность, достаточно вспомнить, как резво она академию закончила — до сих пор легенды ходят. А потом похоронила себя в гимназическом преподавании и семейной жизни. И радуется себе, в ус не дует.

— Диль, — позвал я, — явись в обличье кошки.

Нюанс призыва был обусловлен катастрофической нехваткой места в экипаже.

Фиолетовая кошка появилась на полу у наших ног и вопросительно посмотрела на меня. В отличие от анимагов, в животном воплощении фамильяры разговаривать не умели.

— Сможешь переместить сюда Кильку?

Кошка задумалась, почесала за ухом задней лапой и кивнула.

— Ну… тащи тогда, что ли.

Диль исчезла. С минуту не происходило ничего, а потом в крохотном помещении появились два обнявшихся человекоподобных фамильяра.

Серебряков выругался — Килька упал ему на туфли. Танька вскрикнула — Диль оказалась у неё на коленях. Прочем, веса фамильяры не имели, так что обошлось без травм, если не считать моральных.

— Килька! — возликовал Зиновьев. — Родной мой, любимый!

— Хозяин, — слабо улыбнулся с пола Килька. — Как ты тут без меня?..

Район был оцеплен полицией. Попререкавшись с одним из агентов, я добился того, что ко мне подошёл сам Фадей Фадеевич Жидкий. Хмуро поздоровался.

— Распоряжение из управы, — прокомментировал он происходящее. — Эвакуировали весь район, держим оцепление, чтоб никто не вздумал туда пробраться. Квартал ваш оккупирован, собственно, управой. И что вам там делать — ума не приложу.

— У меня личное распоряжение Елизаветы Касторовны — одолеть демона.

— Вы уже спиритуалист?

— Ну, Фадей Фадеевич… А кто вообще не спиритуалист? Вы, я, Серебряков… Все мы немного спиритуалисты.

Мрачно и тяжело смотрел на меня Жидкий. Потом перевёл взгляд на тульпу. Которая стояла за левым моим плечом. С мешком на голове.

— Это что такое?

— Секретное оружие против демона.

— Это та самая тульпа, о которой столько говорили?

— Фадей Фадеевич… Вы неприлично проницательны. Перестаньте. Остановитесь. Вы всё усложняете.

— А господин на колёсах — это, я так полагаю, Зиновьев Эмиль Германович. Человек, заочно арестованный и приговорённый к смертной казни.

— Он не настолько плох, как все привыкли думать. То есть, плох, конечно, однако в данный момент опасности не представляет.

Зиновьев обнимал стоящего рядом Кильку в области таза, трясся и заливался слезами радости. Физиономия Кильки также излучала придурковатое счастье. Мы не успели вмешаться, и во время поездки Зиновьев натолкал Кильке в рот каких-то печенюшек из своих карманов. Килька машинально всё сожрал. Технически, он получил энергию не своего хозяина, и это плохо. Фактически же ему стало очевидно лучше, он воспрянул духом, сделался прямоходящим и даже заверил, что может некоторое время выполнять фамильярные функции.

У меня сложилось впечатление, что Зиновьев не понял, что фамильяр ему пока не принадлежит. Да и вообще, после всех потрясений, крыша у дедушки Эмиля очевидно потекла. Она и раньше капала, но сейчас с неё хлынул уже настоящий водопад. Грустно это — смотреть, как разваливается на части человек. Даже если этот человек такое дерьмишко, как Зиновьев. Всё-таки он был моим врагом. Мы с ним искренне друг друга ненавидели, а теперь что? Теперь мне хочется подать ему копеечку.

— Вы знаете, Александр Николаевич, впервые за пять лет ко мне вернулась привычная некогда мысль, что зря, зря я вас не посадил. Вы отдаёте себе отчёт в том, что творите?

— Всегда, Фадей Фадеевич! Я спасаю мир. В силу каких-то непостижимых обстоятельств мир не желает спасаться ни кем иным. Вот, приходится мне.

— Подписанное разрешение у вас есть?

— Нет. Вы же взрослый человек, гораздо взрослее меня. Понимаете сами: если я там не справлюсь и погибну, то это подписанное разрешение бросит тень туда, куда не следует. Так что всё в неофициальном порядке.

Жидкий скривился, но довод мой явно принял. Он мне, кстати, тоже понравился. Несмотря на то, что придумал я его только сейчас, звучало похоже на правду и в духе крутых сериалов про бандитов и доблестных стражей порядка.

— И вам прямо всем нужно?

— Да, видите ли, как сложились обстоятельства. Я курирую проект в целом, Татьяна меня неизменно вдохновляет, тульпа — моё секретное оружие, Зиновьев без неё не выживет, а без Серебрякова мне будет грустно работать, и я обязательно напартачу. Про фамильяра не говорю, это ж всё-таки фамильяр, он по умолчанию прилагается.

Покачав головой, Жидкий повернулся к ближайшему полицейскому агенту.

— Пропускай этих. Под мою ответственность. Но, Александр Николаевич, я предупредил: квартал оцеплен управой, там моей власти нет. Сами разбирайтесь.

Поблагодарив, мы прошли за цепь полиции. Район был действительно мёртв. Ни одной живой души. То тут, то там виднелись следы поспешного бегства. Оброненный кружевной платок, незакрытая калитка, распахнутые ворота.

— С одной стороны, жутко, — сказал Серебряков, — а с другой, во мне сейчас пробуждается, как говорит Александр Николаевич, внутренний ребёнок. Которому очень хочется здесь порезвиться, полазать по пустым домам — не ради мародёрства, конечно, но исключительно для удовлетворения жажды приключений.

— Полагаю, вы можете себе это позволить, — сказала злая Танька, которая, в отличие от мудрого Серебрякова, ночь не спала, ибо не могла себе позволить уснуть в логове врага. — От вас в предстоящем деянии всё равно, вероятно, не будет никакого толка.

— Равно как и от вас, Татьяна Фёдоровна. Однако мы пройдём свой путь до конца, ибо сами и только сами вольны наделять смыслом свои действия. А если кажется, что смысл пропадает, значит, мы просто ленимся, пытаясь переложить эту свою почётную обязанность на кого-то другого. На общество, государство, Бога, семью, друзей…

Тут Серебряков с громким шарканьем остановился. Я тоже замер, повернулся и посмотрел на него вопросительно. У Серебрякова было лицо человека, воочию узревшего, как сходятся две параллельные прямые, соединяются и разрастаются в плоскость, на которой чьей-то трикстерской рукой дерзко выведено: «Евклид лох».

— Вы знаете, Александр Николаевич, я только что сам ответил на вопрос, который подспудно тревожил меня последние месяцы, если не сказать годы…

— И как ощущения?

— Ощущение такое, как будто бы я родился заново и смотрю на мир промытыми росой познания глазами. Идёмте! Покончим с этим демоном!

И Серебряков, окрылённый прозрением, понёсся впереди меня. Мне пришлось ускорить шаги, иначе этот новоиспечённый Будда добежит до дома первым и таких ванек там наваляет, что придётся эвакуировать страну.

— Можно мне уже снять мешок? — капризно сказала тульпа, которая шла, держась за плечо толкающего коляску Кильки.

— Нет! — хором ответили мы с Танькой.

Как и предупреждал Фадей Фадеевич, у входа в мой квартал вдоль дороги нас встретила красно-бело-синяя лента, которая попыталась воспрепятствовать дальнейшему движению. Мы ненадолго замерли, отдавая дань уважения, но потом всё же приподняли её и прошли под. Лента была матерчатой и на ощупь приятной.

Тут же — не иначе, сработало какое-то оповещающее заклинание, — откуда ни возьмись, выбежал уже знакомый Евгений Маркович, бюрократ, который не выпускал доктора из застенка. Следом за ним шагал хмурый Боря Муратов.

— Нельзя, нельзя, господа! — махал руками Евгений Маркович. — Как вас сюда пустили? Жидкому надо голову оторвать! Здесь аномальная зона! Ах, это вы, Александр Николаевич! Ещё и с супругой, ну что же вы так… Нельзя, совершенно нельзя. А для каких же вы целей даме на голову мешок надели?

— Она слишком красива. Мир не заслуживает подобного зрелища.

— Послушайте, господа, это ведь отвратительно! Немедленно освободите даму!

Я пожал плечами и снял с головы тульпы мешок. Тульпа улыбнулась Евгению Марковичу, и Евгений Маркович улыбнулся тульпе. Нижняя челюсть предательски поехала вниз, и совсем уж внезапно из правой штанины зажурчал ручеёк.

— Богиня, — просипел бюрократ.

— Как ты посмела⁈ — заорал во всю мощь своего старческого голоса Зиновьев. — Я знал, я всегда знал, что ты только и ждёшь возможности, проклятая дрянь! Но знай, изменяя мне, ты унижаешь лишь себя, только лишь себя.

— И ещё Евгения Марковича, — сказал потрясённый Боря. — Как же жаль, что не существует этакого артефакта, который мог бы запечатлеть некоторые жизненные моменты на века.

— Есть такой аппарат, — возразил Серебряков. — И находится не столь далеко — в доме Александра Николаевича.

— В самом деле? Ну тогда давайте прогуляемся туда!

И дальше мы шли уже с провожатым, оставив неподвижного Евгения Марковича переживать встречу с тульпой.

— Рад бы свалить всё на Нестерова, — рассказывал по пути Боря, — но я много думал этой ночью.

— Как и все мы, — кивнул Серебряков.

— Н-да-с… В конце-то концов, никто меня не заставлял прибегать к помощи этого сомнительного субъекта. И я, как сотрудник управы, в любой момент мог это безумие остановить, но — не остановил. По старой привычке положился полностью на старшего товарища, который вещает уверенным тоном, а больше, собственно говоря, ничем не замечателен. Но ведь это — моя жизнь! Я за неё ответственный! И только от меня зависит, чем её наполнять! Страхами и сомнениями, попытками спрятаться за чужую спину — или же смелыми, решительными действиями, за которые после я буду с гордостью нести ответственность! Мы со Стешей назначили свадьбу на шестое сентября, это будет суббота.

— Принято, будем. Будем, Вадим Игоревич?

— Вы оскорбляете меня таким вопросом. Если переживём этот день, то будем всенепременно!

— Спасибо, господа. Я бесконечно ценю вашу поддержку!

И вот мы оказались перед нашим домом.

Больно. Мучительно больно было смотреть на то, во что он превратился. Газона не существовало, вместо него горел огонь. Не простой и не магический — я сразу проверил и обнаружил, что не могу никак на него влиять. Это был, вероятно, адский огонь, который в данном случае по большей части создавал антураж. О том, что забора уже не существует, говорить излишне — забор сгорел. Сам дом напоминал… Ох, да к чему эти рабские описательные конструкции! Ничего он не напоминал, разве что материализовавшиеся фантазии допившегося до белой горячки Лавкрафта. Одна стена обрушилась, явив досужим взорам нашу гостиную. Из всех окон выпростались чёрные щупальца, как будто дом обнимал ими самого себя, чтобы утешить. Целый пучок этих щупалец выбивался сквозь остатки крыши. Чёрное нечто стекало по этим самым остаткам, по щупальцам, текло по стенам, капало с обрывка водосточной трубы.

— Вон, — сказал Серебряков, которого, казалось, ничто не могло смутить сегодня. — Видите? Возле стены стоит.

— Вон то странное устройство на треноге? — прищурился Боря.

— Да. Фотографический аппарат. Со стандартным амулетом делает такие снимки, не очень большие, но можно приобрести другой, и будут побольше. Бумага, правда, тоже нужна специальная. Всё это достаётся довольно трудно, плюс ещё линзы…

Дикий рёв оборвал Серебрякова, и он нахмурился. Аристократы не любят, когда их перебивают.

Послышались шаги. От них вздрагивала земля под ногами, дом дрожал, и казалось, что его осквернённые контуры плывут, создавая ощущение нереальности. Дрожь поднималась от ног и проникала в самое сердце, заполняя его потусторонним ужасом. Хотелось повернуться спиной к этому кошмару и бежать, бежать, куда глаза глядят, покуда хватит сил.

— Силён, — оценил Серебряков. — Судя по ментальному воздействию, это действительно нечто из ряда вон.

— По предварительным оценкам — не меньше двухсот Мережковских, — уточнил Боря. — Честно говоря, не знаю, отчего наши медлят. Я бы уже давно приступил к эвакуации города. Пока его удаётся удерживать в доме, но сколько простоит защита? На неё одну уходит практически вся энергия городских источников. А они говорят, что до полуночи ничего не предпринимаем… Ещё и сбежали все, как крысы с корабля, оставили нас с Евгением Марковичем. Меня — потому как виноватый, а его — видимо, потому что не жалко.

— А Нестеров? — спросил я.

— Нестерову я, прошу прощения, по морде дал, и тот удалился, оскорблённый, пообещав прислать секунданта.

— Кстати говоря, — встрепенулся Серебряков, — а вы слышали о последней затее Бекетова?

Договорить он не успел. Над крышей дома вспыхнуло пламя, и над ним возникла увенчанная рогами голова. Рёв повторился. От него едва не лопались барабанные перепонки. Гигантский демон над домом воздел к небу руки, объятые чёрным пламенем.

— Гениальная была идея, — покачал я головой. — Однако, господин Нестеров с академических времён сделал серьёзный шаг вперёд. Растёт над собой человек, это вызывает уважение.

— Пойду заберу, — буркнул Серебряков и пошёл прямо сквозь огонь.

— Ку… — начал было я, но понял, что вопрос не имеет смысла. Серебряков отправился за фотоаппаратом.

Этот поступок, похоже, обескуражил даже демона. Пылающие руки опустились на крышу, а голова наклонилась, вглядываясь в мелкую букашку, отважно ползущую через хаос.