Мы взяли купе первого класса. Дети с огромным любопытством изучали небогатую обстановку, спорили, кто будет спать на верхней полке, и очень обрадовались, узнав, что могут занять обе верхних и по ночам подавать друг другу таинственные сигналы. Килька пребывал в таком состоянии, что всё равно не сумел бы никуда забраться. Он как упал на нижнюю полку, так и уснул. Диль, сев рядом, погладила его по голове и сказала:

— Бедненький. Будь у него амулет, в котором можно жить — там он мог бы восстановить силы. Какой же этот Зиновьев всё-таки отвратительный хозяин!

С возвращением фамильярки жизнь моя улучшилась неимоверно. Правда, приходилось для любых контактов идти в дальний угол крепости, но это мелочи, которые меня не расстраивали. Диль метнулась в город, забрала из зарядки торрель, купила билеты на поезд. Михей отвёл нас на ближайшую станцию, и вот — едем. Я, правда, тут ненадолго, а дети с фамильярами будут ехать весь положенный срок. С поправкой на то, что я буду временами (часто) выдёргивать Диль. Для кормления и выполнения приказов.

Не раз и не два, а целых три раза возникала у меня горестная мысль: «Что ж я за отец такой, если обрекаю родных детей на это чудовищное путешествие, в котором столь тяжело сохранить рассудок⁈» Но я успокаивал себя тем, что других вариантов не было. Если, конечно, не рассматривать в качестве варианта переезд всей семьёй во Владивосток, или проживание близнецов у гомункулов до полового созревания. Это уж совсем дичь.

В целом, учитывая то, что мы с Танькой выбрали в воспитании политику безнаказанности, решение выглядело не только единственно возможным, но и глубоко правильным. Пусть близнецы, наконец, увидит, что когда мы лапсердачим, жизнь наказывает нас сама. Вот такими вот поездами дальнего следования, скверным чаем и неизбежными песнями.

— Ещё не поёте? — сунулся в дверь проводник.

— Нет, и надо стучать, прежде чем заходить! — рявкнул я.

— Ух, какие вы сердитые. Может быть, чайку́ принести?

Я губами проартикулировал всё, что думаю о чае. Проводник понял меня прекрасно, улыбнулся ещё шире и исчез.

Гомункулы собрали детей в дорогу так, что можно было доехать хоть до Зимбабве, ни разу не проголодавшись. Вяленая рыба, вяленое мясо, сало, соленья, варенья, сухари, сухофрукты… Тщетно я объяснял, что у ребят будет Диль, которая принесёт им хоть домашнюю пищу, хоть ресторанную в любой момент. Обитатели крепости говорили какие-то общие слова, из которых можно было понять лишь: «Ничё-ничё, своя ноша не тянет, вот как вдруг чего — так и пускай, а так — уж как-нибудь». Контраргументов у меня не находилось.

Чёрного Дьявола отпустили на волю — то есть, повезли сдавать в полицию. Я проконсультировался с Диль, и оказалось, что если хозяин не знает, что у него есть фамильяр, позвать не сможет. А господин, судя по всему, не сообразил, что ритуал у него получился. И даже если бы сообразил! Позвать-то как?

Всё же ритуал призыва — это одно, там система официальная, налаженная. А угон — совершенно другое, тут на свой страх и риск, никаких гарантий.

По изначальному моему плану мертвецы должны были подержать Чёрного Дьявола у себя, но, подумав, мы от этой идеи отказались. Всё-таки аристократ. Гражданский арест гражданским арестом, а две недели человека в плену держать — статья. И так отношение с местными жителями не ровные, а тут ещё такое. Ну и мак всё-таки, не хвост собачий. Сбежит ведь рано или поздно. Так что порешили сдать — и перекреститься.

Господин Сицкий ушёл в лес. Да, такое я принял решение. Если взрослый человек хочет уйти в лес, то почему я должен чинить препятствия?

На прощание мы с ним обнялись — в обличье гориллы это было странно, однако искренне.

— Спасибо вам, Александр Николаевич.

— За то, что вытащил вас во Владивосток, спровоцировал срыв и отпустил в лес, лишив человечество великого учёного?

— Если бы не вы, я не понял бы себя. Так и бился бы об свою науку до конца дней в тщетной надежде выколотить из неё хотя бы на гривенник счастья. Сейчас я жалею лишь об одном: что не понял, чего хочу на самом деле, гораздо раньше. Я прожил не свою жизнь, Александр Николаевич, но хотя бы закончить её сумею по-своему. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. Прощайте!

И горилла побежала в лес оставлять потомство. Я позволил себе надеяться, что прежде чем приступить к сему увлекательному действу Сицкий додумается переменить образ на более соответствующий местной фауне.

— Эвон как, — сказал стоящий рядом со мной Гришка. — И как теперь?

— Это ты о чём? — повернулся я к нему.

— Так я ж охочусь. Буду теперь всегда думать: а вдруг учёного подстрелю?

Я похлопал гомункула по плечу.

— Нет больше учёного, Гришка. Ты ж его слышал.

— Но всё ж как-то…

— Он принял правила игры. А в любой игре есть риск проиграть. Жизнь такова. А больше — никакова.

Сидя в поезде я заставил себя выбросить Сицкого из головы. Посмотрел на часы. Часы продолжали упрямо жить по белодолскому времени, и сейчас это было мне на руку.

— Так-с, дети мои, я вас оставлю. Берегите Кильку, слушайтесь Диль, впитывайте бесценный жизненный опыт. Я вас навещать не буду, это технически сложно и очень опасно, так что — до встречи в Белодолске. Обниматься будем, или мы уже достаточно взрослые, чтобы тратить время на такую ерунду?

Дети попа́дали с верхних полок как спелые яблочки и повисли у меня на шее.

— Па-а-ап!

— Да, Валера?

— А дедушка Эмиль правда хочет тебя убить?

— Валера, дедушка Эмиль — тролль, лжец и на этом пока всё. Вам он наврал одно, мне другое, Кильке третье. Что им руководит в действительности, может, даже он сам не знает.

— Мы к нему больше не пойдём, — сказала в друге ухо Саша. — Честное слово!

— Слово аристократов! — подтвердил Валера.

— Мудрое решение, дети мои. Благодарю вас. Ну, всё, мне пора побеждать демона.

— Папа, а ты расскажешь потом?

— Я? Нет, мне лениво будет. Тётя Натали книжку напишет — прочитаете. Всё, действительно пора! Слушайте мой отцовский наказ: в поезде сильно не лапсердачить! Ведите себя прилично, читайте книжки, ведите философские беседы. Отбой в десять вечера по белодолскому времени. Любите и цените друг друга, это самое главное, а для всего остального есть Диль. До встречи, дети!

— Пока, папа!

Я сжал в кулаке один из треклятых амулетов профессора Сицкого и сказал:

— Сад господина Зиновьева! Рядом со статуей леди Годивы.

У меня был огромный выбор, куда перенестись. Но от Сицкого я получил на прощание массу полезных советов. Выяснилось, что амулеты эти не производят массово отнюдь не просто так. Если в момент переноса в той точке пространства, куда тебя закидывает, стоит другой человек, развязка будет страшной и кровавой. Если переносишься в движущийся объект, то, с высочайшей вероятностью, развязка будет страшной и кровавой. Если там, куда ты целишься, за время твоего отсутствия поставили тумбочку — развязка будет страшной и кровавой.

Сам Сицкий использовал амулеты исключительно для перемещения домой. В доме он был уверен, так как не терпел даже прислуги. Перемещаясь в порт, мы с ним рисковали жизнями. В общем, учитывая новые вводные, я не стал бы вторично подвергать детей такой опасности, даже если бы не осложняющий момент в виде их запечатанного дара.

Таким образом, свой дом, ныне населённый демоном, я отверг — там бог знает, что творится, не угадаешь. Дачу тоже отверг, так как туда и доктор, всего вероятнее, притащился, и Натали с Даринкой вроде как обещались, и где все эти люди шарахаются — пойди угадай.

Моя же благоверная супруга, согласно донесению Диль, прозябала в берлоге у Зиновьева. Человека нелюдимого и запустившего сад дальше некуда. Проходил я там не так давно, статую видел — к ней явно годами никто не приближался. Килька подтвердил, что никаких перемен не вносилось. Так что — с богом!

Порыв ветра взъерошил мне волосы, в глаза ударил яркий свет. Я прищурился. Вдохнул привычный, родной практически воздух города, ставшего моей судьбой. Улыбнулся зелени, вздохнул редким жёлтым листикам, знаменующим скорую осень и завершение очередного плодотворного цикла. И — пошёл к хорошо знакомому крыльцу.

Печальный одноглазый дворецкий отворил практически сразу, будто ждал под дверью.

— Здравствуйте, господин Соровский, о вас доло…

— Я сам, не утруждайтесь. Мне, пожалуйста, чашку кофе и что там на завтрак? Да, не важно, несите. Или обед? Я в этих часовых поясах совершенно запутался, в общем, подавайте, уверен, всё очень вкусное.

— Саша!!! — послышалось из недр дома.

И сразу же — топот ног.

Выскочила, вся растрёпанная, глаза горят сквозь очки. На миг показалось, что передо мной снова та самая восемнадцатилетняя девчонка, которая постоянно на меня фыркала и бесила до невероятности, словно и недели не прошло. Только очки немного сбили меня с толку.

Подлетела, обняла, если можно так назвать — буквально на руки запрыгнула.

— Дорогая, я тоже очень рад тебя видеть, но мы таки в гостях.

— Плевать, — шепнула Танька мне на ухо. — Ты вернулся.

— Ты сомневалась?

— Никогда!

Вздыхающий дворецкий уполз — вероятно, пробивать завтрак. Танька чуть успокоилась, слезла с меня на пол, схватила за руку.

— А дети? Они…

— С детьми всё хорошо, едут в поезде из Владивостока домой. Ты куда⁈

Услышав о поезде, Танька побледнела и затеяла падать в обморок. Пришлось ловить.

— Какой поезд? Саша, это же безумие! Они не вернутся прежними!

— Ну разумеется, не вернутся. Человек — это процесс, в основе его — постоянные перемены. Все мы меняемся, оставаясь при этом собой. Все мы взрослеем… к сожалению или к счастью. Ладно, давай к делам насущным. Докладывай обстановку, а лучше показывай.

Вся обстановка была сосредоточена в столовой и представляла собой следующую картину. За столом сидел одинокий Зиновьев и плакал, обхватив голову руками. В правой руке он держал револьвер Серебрякова. Возле стены сидела тульпа и сосредоточенно что-то вязала, сдвинув брови и явно впервые орудуя спицами. У противоположной стены, на четырёх составленных вместе стульях спал Серебряков в таких же, как у Таньки, очках, сжимая в правой, опущенной к полу руке палку копчёной колбасы. Видимо, во сне это был револьвер.

— Наверное, не стоит даже и спрашивать, — сказал я, окинув взглядом поле битвы не пойми чего непонятно с чем.

— У Вадима Игоревича сложный жизненный период, — сказала Танька, устало махнув рукой. — Он ищет смысл жизни, а потому ночь не спал, а к утру чем-то преисполнился, но всё забыл. Сфера Семёновна учится вязать. Что же до Эмиля Германовича, то он, кажется, совершенно упал духом.

Зиновьев поднял голову и уставился на меня заплаканными глазами.

— Ты! — заорал он. — Ты похитил моего Кильку! Мало тебе того кошмара и тех унижений, которым ты меня подверг?

— Это он про меня так отзывается, — сказала тульпа. — А какая была любовь… Да, не осталось мужчин в наше время.

Зиновьев наставил на меня револьвер и взвёл курок.

— Я патроны вытащила, после того как он в третий раз застрелиться попытался, — прошептала Танька мне на ухо. — Но ты ему подыграй, как будто тебе страшно, а то он совершенно разваливается, мне его жалко.

— Убью! — проорал Зиновьев.

— О боже, только не это, пожалуйста, не надо, — протараторил я и сел напротив. — Разрешите хотя бы написать завещание?

Мне показалось, как будто внутри Зиновьева на миг возник стальной стержень, блеснули прежним блеском глаза. Он почувствовал себя снова в силе, но… Но тут вошёл дворецкий и поставил передо мной тарелку супа, блюдо с хлебом и серебряную ложку.

— Второе тоже сразу несите, — попросил я. — Меня тут убьют с минуты на минуту, а голодным помирать — вообще не мой стиль. Да быть голодным в принципе не мой стиль, не поймёт никто, отвернутся.

— Сию минуту-с, — вздохнул дворецкий и ушуршал выполнять мою волю.

— Ну что ж, Эмильчик, твой заклятый враг распоряжается в твоём доме, — прокомментировала тульпа. — Я даже не знаю, сможешь ли ты пасть ещё ниже в моих глазах. Татьяна Фёдоровна, я недоумеваю, как перейти на второй ряд?

— Очень просто, смотрите. — Танька подошла к тульпе и принялась консультировать её.

Эмиль Германович поднёс револьвер к виску и щёлкнул вхолостую курком.

— Будь всё проклято! — заорал он и швырнул оружие в сторону.

В тот миг, когда револьвер ударился о стену, подскочил Серебряков и мгновенно, безошибочно прицелился в Зиновьева колбасой.

— Доброго утра, Вадим Игоревич, — сказал я в промежутке между двумя ложками супа. — Хорошо выспались?

Серебряков недоуменно посмотрел на колбасу, встал и, подойдя к столу, протянул её мне.

— Благодарю, очень хорошо пойдёт к супу с хлебом.

— Вы… живы?

— Смею надеяться, как будто бы мыслю, следовательно, существую.

— Позвольте вас обнять.

— Если вы настаиваете.

Вытерев рот салфеткой, я встал, и мы с Серебряковым обнялись. После чего я показал на него и сказал супруге, что продолжала возиться с тульпой:

— Вот, Татьяна Фёдоровна, берите пример с человека в том, как надо проявлять эмоции аристократу.

— Саша, фр, — был мне ответ.

— Ты… ты ведёшь себя как дома.

— Я здесь уже почти сутки! Ещё немного и придётся перевозить сюда вещи.

— А кто-то из вас, друзья мои и враги, может мне объяснить, чего ради вы сидите здесь уже почти сутки?

Молчание повисло в столовой. Серебряков смотрел на Таньку безумным после сна взглядом. Та отвечала ему взглядом, полным недоумения.

— Мы… — Серебряков откашлялся, надеясь, что от этого действия кровь прильёт к голове и принесёт какие-то мысли. — Мы полагали, что за вашим исчезновением стоит Зиновьев…

— Тань, я тебе когда уходил — что сказал?

Супруга потупилась и допустила лёгкое покраснение кожных покровов.

— Что ты отправляешься во Владивосток за детьми…

— И? При чём тут вообще Зиновьев?

— Но фамильяры пропали! Такого быть не может, это явно чьё-то колдовство! А кто как не Зиновьев?.. Правда, у него у самого потом Килька пропал.

— Ки-и-илька, — вновь захныкал Зиновьев, вызвав презрительную гримасу у тульпы, которая сноровисто набирала второй ряд гипотетического шарфика.

— После того как Килька пропал, мы, наверное, уже могли бы уйти, — пробормотала Танька. — Но Вадим Игоревич попросту уснул.

— Каюс… Испытывал невероятной тяжести сонливость. Ничего не мог с собой поделать.

— Я ведь не могла бросить его одного в таком месте.

— Вас на сутки одних оставить нельзя. Ужас. Вломились к несчастному пенсионеру, объели, обпили, лишили единственной сиделки, отобрали колбасу…

— Колбасу ты сам надкусил, — возразила Танька.

— Да, но кто тому виной, спрашиваю я вас? Кто⁈

Поскольку обвиняемые ничего не отрицали, я махнул на них рукой.

— Ладно, проехали. Будем надеяться, что господин Зиновьев, следуя своему аристократическому кодексу, не подаст на нас в суд. В противном случае придётся возмещать колбасу, а у нас денег нет и дом в руинах…

— Я покрою все убытки.

— Весьма с вашей стороны благородно, Вадим Игоревич. Благодарю. Сейчас же рекомендую вам поехать домой и как следует отдохнуть перед сим действом. Вы, Татьяна Фёдоровна, отправляйтесь на дачу.

— А ты?

— А я пойду к руинам. Говорят, там наши доблестные спиритуалисты демона какого-то призвали. Мне дали почётное задание его ликвидировать.

И опять у них молчание, и снова они на меня смотрят огромными глазами. От тоски я даже вернулся за стол и продолжил прерванную объятием трапезу.

— Саша, ты сошёл с ума? Как ты собираешься ликвидировать демона?

— Честно? Ни малейшего понятия. Для начала попробую поговорить.

Послышался смешок. Мы все посмотрели в сторону тульпы, которая, не отвлекаясь от вязания, сказала:

— Поговорить с демоном? Что ж, остаётся лишь пожелать вам удачи, господин Соровский.

— Знаешь что-то? — спросил я.

— О демонах? О нет, что вы! Куда мне. Разве мой дражайший супруг на второй год семейной жизни не призывал целый десяток, чтобы сбить с меня спесь? Разумеется, не призывал, у нас ведь такая хорошая семья.

— И что с этими демонами стало?

— Не знаю. Никогда не интересовала участь неудачников. Главное, что из своего будуара я эту груду изувеченной протоплазмы вышвырнула, они мешали мне предаваться уединению. — Тут тульпа отложила вязание на подлокотник кресла и ослепительно улыбнулась, так, что Серебряков заскрежетал зубами от напряжения, а Танька опустила взгляд. — Ну же, Александр Николаевич! Мне кажется, мы могли бы улучшить условия сделки.

В этот момент в столовой образовалась Елизавета Касторовна.

— Вы пунктуальны, Александр Николаевич, — сказала она. — Также приветствую всех остальных присутствующих, но воздержусь от перечислений, это будет долго. Насколько я услышала, Сфера Семёновна собирается предложить некий план?

Тульпа скромно потупила взгляд. Я же отодвинул от себя пустую тарелку, вторично воспользовался салфеткой и сказал:

— План у нас есть, у нас тылы не обеспечены.

— Поясните, — потребовала Елизавета Касторовна.

— Поясняю: как мне доложила разведка, сей господин, — указал я на Зиновьева, — использовал моих детей, чтобы каким-то образом убить меня. Из их описаний происходящего в этом доме я не смог собрать целостной картинки, а посему хотел бы получить объяснения. Здесь и, если это возможно, сейчас, господин Зиновьев.

— Каково вероломство! — воскликнул Серебряков и, обойдя стол, решительно выдернул из ослабевшей старческой руки револьвер.

Зиновьев и не думал сопротивляться. Он побледнел до мертвецкого состояния и прошептал:

— Только Кильке я лгал про это… И наказал молчать! Значит, теперь уже точно всё. Всё кончено. И жизнь моя…

— Лгали? — переспросил я. — Так в чём же, наконец, правда?

— Да-да, — подхватила тульпа, — мне тоже интересно, дорогой. Мне ты лгал, что дети нужны тебе, потому как тебе со мною скучно. У меня, дескать, ограниченный и тупой ум, не способный поддержать ни единой беседы.

На Зиновьева смотрели все. И несчастный старик, всхлипнув, раскрыл душу.