У всего есть свои последствия. Каждое действие любого — пусть даже самого что ни на есть маленького — человека так или иначе создаёт целый шлейф, который тянется в будущее, меняя реальность.

Зиновьев, когда он ещё был в игре, не мог назвать себя маленьким человеком. Он действовал с размахом, даже если чужими руками.

Развлекательная иномирная литература, которую он печатал через Черёмухова, быстро сделалась популярной, а потом исчезла волею государя нашего императора, да продлятся вечность его дни на троне. Однако эти немудрёные книжки успели отложить яйца в общественном сознании. Общество оказалось готовым. И книги Натали, которые раньше даже не стали бы рассматривать в приличном издательстве, действительно захватили рынок. Подмяли его под себя, полностью поработили. Разумеется, долго так продолжаться не может. Скоро появятся другие авторы, смекнувшие, как писать в струю, и рынок поделят. Потом будут расширять, снова делить, опять расширять, опять делить. Постепенно рынок начнёт стагнировать… Но тогда я уже буду старый. Надеюсь.

Сейчас же мы находились в самом начале золотой эпохи книжного бизнеса. И я сидел во Владивостоке, ел суп харчо, ждал шашлык и слушал одного из представителей этого самого бизнеса.

— Мы живём в золотой век, Александр Николаевич. Но «век» — это очень громко сказано. Эпохи изобилия не длятся долго, и скоро всё закончится, но сейчас мы с вами можем сделать хорошие деньги при минимуме усилий. Я предвижу ваши возражения! — Господин Авель поднял руку, хотя я всего лишь потянулся за хлебом. — Не впервые говорю с аристократами. Понимаю, деньги для вас — ничто. И, насколько мне известно, вы ими уже обладаете в достаточном количестве. Однако деньги всё же полезный для жизни продукт, вы не находите? Вот что я хочу вам предложить. Для начала давайте организуем раздачу автографов более цивилизованно. Я предлагаю арендовать площадь и продавать ваши книги. Каждый, кто хочет автограф, вынужден будет сначала купить книгу. А судя по тому ажиотажу, что мы наблюдали здесь сегодня, совершенно стихийно, желающих будет более чем достаточно.

— А зачем им покупать ещё книги, если у них уже есть?

— Ну, Александр Николаевич… Продажи! Продажи необходимо повышать. Людей необходимо стимулировать осуществлять покупки. Книга — это не предмет первой необходимости, без книги можно жить. Поэтому необходимо тщательно создавать у человека потребность, зависимость. Добавлять сопутствующие товары, которые нельзя получить иным способом, например — ваш автограф. У вас ведь золотые руки, и это буквально! Вот, взгляните на эту бумажку. Тут я написал число. Столько вы могли бы заработать за одно сегодняшнее утро. Понимаете?

— Красивое число, понимаю.

— Такие мероприятия имеет смысл делать регулярно. Приурочивать к выходу каждой новой книги. И вот тут-то мы и переходим к самой интересной части нашей беседы. Вот моё основное предложение: я хочу, чтобы вы написали книгу для меня. Эксклюзивно. Книга выйдет только во Владивостоке, небольшим тиражом и для начала денег будет маловато. Меньше, чем вы привыкли получать от господина Черёмухова. Но! Важно иное. Вообразите ажиотаж! Вообразите, на какие ухищрения будут идти ваши московские поклонники, чтобы заполучить экземпляр! Город получит наплыв туристов, хорошую прессу. Выиграют все. А, скажем, через год можно будет снять эксклюзив и продать права другим издательствам. Искусственно созданный дефицит, господин Соронский, это… — Тут Авель как-то странно моргнул и тем же тоном продолжил: — … это то, что поставит нас с вами в двусмысленную юридическую ситуацию. А если сказать точнее, то смысл там всего лишь один: мы будем преступниками, нарушившими закон об авторских правах. Впрочем, я уже являюсь таким преступником. Ведь у серии книг про графа Соронского есть вполне определённый автор, и это — некая Наталия Штерн. Я же не только позволил себе печатать эти книги без заключения договора и отчисления средств, я ещё и нанял нескольких бездарных писак делать продолжения, которые, по правде говоря, пошли не хуже оригиналов. И вот теперь, лишь теперь мне в голову пришла мысль: что я творю, почему я относился к этим книгам как к общественному достоянию, как к фольклору, не имеющему автора, и с которым, как следствие, можно делать всё, что угодно? Александр Николаевич, я едва не втравил вас в уголовное преступление. Мне… мне странно. Мне непонятно. Я должен пойти домой и поспать, потому что я, должно быть, болен. Приятного вам аппетита. Рад знакомству. До свидания.

Господин Авель ушёл. Я проводил его ошеломлённым взглядом.

— Шашлык, пожалуйста, — произнёс официант, поставив на стол тарелку.

— Да-да, благодарю… — Подождав, пока официант удалится, я тихо сказал: — Это что сейчас было?

Господин Авель скомкано и путано озвучил примерно всё, что я хотел ему сказать. Как переключили человека. Почему вдруг?

Навскидку объяснений я видел два, и ни одно мне не нравилось.

Первое: Авель таки ментальный маг, наврал, что мещанин. Все эти слова он непосредственно подглядел у меня в голове. Но в середине разговора он вдруг увидел там кое-что ещё. Например, что я — попаданец из иного мира. И это его так шокировало, что он неуклюже свернул разговор и поспешил ретироваться. Значит, теперь он бежит в местное отделение магической управы, и мне следует ждать ареста. А у меня ни фамильяра, ни права использовать магию Ананке. Этой магией я себя в сложившейся ситуации только закопаю ещё глубже.

Второе объяснение: собственно, магия Ананке. Килька невидимо за мной наблюдает, доносит Зиновьеву, и Зиновьев колдует… Ну, извращённую логику в этом усмотреть можно. Мне ведь предложили хороший заработок, когда я нахожусь в трудной финансовой ситуации, и обломать меня — дело как будто бы святое. Но не слишком ли это мелко и тупо для Зиновьева?

Если принять эту гипотезу, то, выходит, что с гомункулами я лапсердакнулся, Сицкий вернётся ни с чем, а пропажа близнецов и фамильяров — какой-то хитрый зиновьевский план.

Тут я сообразил, что уже несколько минут смотрю в сторону двери, куда удалился господин Сицкий, и заставил себя вернуться к шашлыку. Взял шампур, потянулся зубами к верхнему кусочку румяного, покрытого капельками жира мяса и замер. Оказывается, я уже был не один.

— Господин Сицкий?

— Именно так, — ответила сидящая напротив горилла.

— Как вы здесь оказались?

— Влетел в окно и превратился в гориллу, чтобы не тратить время на посещение гостиницы и переодевание. Полагаю…

— Да-да, конечно. Близнецов нашли?

Горилла начала раздувать ноздри от неудовольствия. Люди, которые обожают затыкать собеседника под предлогом, будто стремятся поскорее перейти к сути, почему-то терпеть не могут, когда с ними поступают таким же образом.

— Я видел ваших детей в упомянутом поселении, которое действительно напоминает крепость, — проворчала горилла. — Там порядка десяти домов. В одном из них спят дети. Их уложили в одну постель, достаточно широкую и на вид удобную. У меня не сложилось впечатления, будто дети находятся там против воли.

— Ну, слава богу. Значит…

— Я не закончил, Александр Николаевич. На территории крепости происходит нечто загадочное. Сарай рядом с домом, в котором спят близнецы, пищит.

— Пищит?

— Да, пищит. Очень странный протяжный писк. Ничего подобного я никогда в жизни не слышал и даже не могу представить, что этот писк производит. Перед сараем на стульях сидят две женщины и ведут оживлённый разговор, который показался мне безынтересным. Складывается впечатление, что женщины осуществляют охрану сарая.

Так. Ну, значит, Зиновьева можно вычёркивать. Бритва Оккама: самое простое объяснение — самое правильное. Конечно, можно добавить к изъяну в амулетах злую волю Зиновьева, древнее проклятие, инопланетян, подземную расу людей-крабов… Кстати, хорошая идея, надо будет Натали подсказать.

— Значит… — начал было я формулировать приказание.

— Я не закончил! — Горилла стиснула кулаки, и я подумал, что разозлить гориллу — это, наверное, не очень хорошая идея. Магия магией, а сильный зверь — это сильный зверь. Как врежет — больно будет. — Аккурат в ту пору, когда я полагал, что закончил наблюдения и собрался лететь назад, из дома раздался крик. Разумеется, я сразу же полетел к окну и увидел, что в комнате, где спят близнецы… Они уже не спят. Они сидят на кровати и смотрят на молодого человека, лежащего на полу. Внешности юноша не примечательной. Волосы специфически жёлтого цвета. Он лежал на полу и издавал уже знакомый мне писк. Крик же исходил из недр вошедшей женщины. Далее, в течение десяти минут, собралось ещё некоторое количество людей. Они подняли юношу и переместили его в упомянутый сарай. Мне удалось заметить, что там, на верстаке лежит небезызвестная вам Диль, а также тот самый бешеный енот, что пять лет назад напал на меня в вашем саду. Лежат неподвижно и также издают пищание. Юношу положили на пол, после чего заперли дверь и сменили караульных. Дети проснулись и суетились вместе со всеми. Неоднократно упоминали кильку. Вероятно хотели есть. Теперь я закончил.

— Ну, значит, Зиновьева уже точно вычёркиваем, — кивнул я. — Оккам мужик серьёзный, ерунды не посоветует.

— Что? — нахмурилась горилла.

— Я говорю, Невелим Диаконович, что в образе животного вы почему-то ведёте себя более узнаваемым образом.

— Потому что мне предпочтительно быть животным, в человеческой форме я чувствую себя скованным. Однако же я сознаю, что имею дело с расстройством, а потому держу себя в руках при помощи силы воли. Благодаря вам же теперь у меня срыв после годового воздержания, и я испытываю смешанные эмоции по отношению к вам, потому как с одной стороны мне приятны испытываемые ощущения, а с другой — мерзко от того, что я делаю.

— Да, знаю, я лет десять назад бросал курить, знакомые ощущения. Ладно, давайте к делу. Переносимся туда при помощи амулета…

— Исключено, — срезала меня горилла. — Я не могу этого допустить. Место мало знакомо и густо населено. Перемещаясь вслепую во Владивосток, мы уже страшно рисковали. Может быть, вы и готовы порадовать своих детей своим же изуродованным трупом, но я — нет.

— Принято, — кивнул я. — Значит, сейчас ваша задача — найти извозчика и позвать меня. Мы поедем забирать близнецов и фамильяров.

— Вы полагаете, что я — ваш слуга?

— Нет, я полагаю, что вы очень хотите искупить свою вину.

— Сомнительную вину, Александр Николаевич!

— Свою сомнительную вину, — покладисто согласился я. — Ступайте, у меня тоже будет чем заняться.

— Интересуюсь: чем именно будете заниматься вы?

— Шашлык съем, пока не остыл.

Лицо гориллы, как умело, выразило полнейшее разочарование.

— Что ж, Александр Николаевич, на ваш счёт у меня закончились вопросы.

Горилла удалилась. Посетителей было немного, но те, что имелись, а также весь персонал, включая Геннадия Афанасьевича, проводили гориллу взглядами. Никто, впрочем, ничего не сказал. Надо же, я тут меньше суток, а происходящим со мной событиям уже никто не удивляется. Ну не прав разве я был тогда, когда говорил Таньке, что переезжать смысла нет? С нами и на Луне будет всякая дичь твориться. Смена декораций мало что меняет. Однако иногда их всё-таки надо менять…

Тут я с такой отчаянной тоской вспомнил разгромленный дом, что от горя пришлось спешно есть шашлык. Лишь он, животворящий, мог хоть как-то мне помочь обуздать негативные эмоции.

* * *

Всё-таки у птиц есть существенные преимущества перед людьми и гориллами. Например, они очень быстро летают. Дороги на восточных рубежах государства Российского были не ахти, цену извозчик заломил несусветную, и очень скоро меня начало жестоко тошнить от бесконечной тряски и раскачиваний.

Не добавляли оптимизма мысли о том, что денег я с собой взял не так чтобы много. Собственно, что было в карманах, то и взял. Вот жизненный урок: никогда нельзя пускаться в путь впопыхах. Надо изначально всё продумать, просчитать, упаковать рюкзак… Но тогда скучно будет.

Покачивающаяся напротив меня физиономия гориллы только усиливала тошноту. Пикантность ситуации заключалась в том, что я даже не мог надавить на Сицкого и потребовать, чтобы он снова сделался человеком. Зачем мне голый старик в коляске… Нет, пусть уж лучше зверушка.

— Вы уверены, что контролируете себя? — спросил я, чтобы хоть чем-то занять эти долгие часы дороги.

— Не стоит за меня беспокоиться, — отозвалась горилла.

— Вы даже одежды не взяли.

— Вас не касается моя одежда.

— Что если мы прямо оттуда будем переноситься домой?

— Полагаю, я смогу перенестись.

— Невелим Диаконович, давайте называть вещи своими именами: у вас срыв и серьёзный.

— И виноваты в этом вы! — Чёрный палец гориллы ткнулся мне в грудь. — Вы! В той же мере, в которой я виноват в случившемся с вашими детьми!

— Очень хорошо, значит, мы квиты.

— Никакие мы с вами не квиты, даже не надейтесь! Мне потребуется длительная работа с психиатром, чтобы научиться вновь чувствовать себя человеком…

— Да бросьте. Вытащим мы вас из Небытия, как уже вытаскивали.

— Я не желаю прибегать к вашей помощи! Вы мне отвратительны! И становитесь отвратительней с каждым днём!

— Невелим Диаконович, ответьте мне на такой раздражающий вопрос: вы зачем вообще ко мне пришли той ночью, если я настолько вам ненавистен? Это даже не личное, мне просто интересно понять психологию хейтера. Вот когда мне что-то — или кто-то — не нравится, я стараюсь от этого держаться подальше. Но что заставляет человека таскаться повсюду за объектом ненависти и бухтеть, бухтеть, бухтеть? Хотите узнать мою теорию на этот счёт?

— Не желаю. Теории могут выдвигать учёные, а вы — обыкновенный вертопрах! Избавьте меня от своих бредней!

— Не избавлю. Так вот, моя теория: люди не ненавидят, а завидуют. Да, чёрной-пречёрной, но — завистью.

— Вы безумны! По-вашему, я вам завидую⁈

— Именно так.

— Чему? Тому, как вы, ничего не смысля в науке…

— Да, да, именно так, Невелим Диаконович! Тому, как я, ничего не смысля в науке, обладаю именем существенно более известным, чем ваше. Тому, что, как бы я ни противился, но изобретение, которое делите вы с Прощелыгиным, молва приписывает мне. Возможно, тому, что у меня есть семья, возможно, тому, что я молод — не знаю. Но если вы как следует заглянете внутрь своего обезьяньего сердца, вы найдёте там глухую обиду на Творца за то, что он облагодетельствовал меня за ваш счёт. Вот и всё. Потому вы и притащились ко мне, подспудно желая, чтобы я всё это признал. Признал, что вы куда более достойны, что я получаю все свои блага незаслуженно. Только вот одна беда: вы понятия не имеете, что делать, когда я это признаю, когда склоню перед вами голову и повинюсь. Ведь ничего, ровным счётом ничего не изменится. Вы останетесь собой, я — собой. Что тогда случится с вами?

Мне казалось, горилла собирается броситься на меня и вцепиться в горло. На всякий случай я приготовился отшвырнуть её обратно толчком воздуха. Однако Невелим Диаконович сдержался.

— Всё, что вы сейчас сказали — бред несмышлёныша, начитавшегося дешёвых книжек с претензией на понимание человеческой психологии. Слышать это человеку с моим опытом попросту смешно. Было бы. Если бы я был склонен отнестись с юмором к этой ситуации торжествующего невежества…

— Вы правы, Невелим Диаконович. Я — невежда и невежа, я во всех отношениях хуже вас, и все те блага, которыми я обладаю, пролились на мою голову незаслуженно.

Я с любопытством смотрел на собеседника, гадая, что он будет делать. К сожалению, собеседником была горилла, и мне было сложно по мимике судить о её эмоциях. Одно мог сказать точно: горилла зависла. Она долго смотрела на меня чёрными блестящими глазами и глубоко дышала.

— Вот видите, — пожал я плечами.

Но тут противник, который уже казался поверженным, перешёл во внезапную контратаку.

— Позвольте спросить, Александр Николаевич, зачем вы взяли меня с собой?

— Потому что вы можете летать…

— Бред. Бред. Бред. Вы можете летать сами, если пожелаете. Вы — стихийник. Ваша супруга — стихийница. Вы могли просто взять у меня амулетов и перемещаться, куда хотите. Вы могли обратиться к кому-нибудь из студентов или преподавателей-анимагов, чьё общество вам не противно. Вы же вытащили во Владивосток меня. Вы не хотите в это погружаться, и я возьму сей труд на себя, памятуя об аналогичной услуге, которую вы оказали мне. Вам невыносима мысль, что кто-то, пусть даже шапочно с вами знакомый, несчастлив. Вы всем норовите помогать. При этом проблемы людей придумываете сами, выбирая те, которые вам худо-бедно по силам решить. Делаете вы это от доброты душевной? О, нет! Для того, чтобы вас любили, Александр Николаевич. Вам комфортно, когда к вам все относятся по-доброму, и вы всеми силами создаёте себе такой плюшевый мирок. Во мне вы увидели одиночество и вытащили меня в это путешествие, полагая, что оно превратит нас в друзей. Какое достижение для графа Соровского — подружиться с нелюдимым и одиноким профессором Сицким! Несчастным стариком, единственная глупая и нелепая радость которого — прийти среди ночи покуражиться достижением, предпосылку к которому вы же ему и кинули с барского плеча. Не врите себе, Александр Николаевич. Теперь, когда вы понимаете, что в результате ваших действий я вновь сорвался в бездны зоопсихоза, вы места себе не найдёте. В ваших нездоровых фантазиях вы меня спасаете, и мы становимся друзьями. Но этого не будет. И вы утратите здоровый сон. Что же касается меня, то мне нравится быть собой. Я уже немолод, и почему бы мне не прожить остаток жизни так, как я хочу, не оглядываясь на вас и вам подобных, из которых состоит общество? Жалких, зависимых, бесконечно врущих себе невзрослеющих детей. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

Я молчал. Молчал и Сицкий. Как два умных взрослых человека, мы поссорились посреди длинной поездки и теперь считали мгновения до её окончания. Мгновений накапало ещё на час, спустя который я увидел в окне колоссальную деревянную стену, опоясывающую крепость.

Выяснилось, что извозчик взял столь большие деньги даже не из-за расстояния, а потому, что понимал: ему придётся в этой крепости заночевать с лошадьми.

— Не любят их у нас, боятся, — сказал он, разминая кости перед воротами. — А мне просто деньги очень нужны, вот и думаю — рискну. Сами-то назад — завтра? Или как?

— Да посмотрим сначала, как вообще дела обстоят.

— Справедливо…

А дела обстояли достаточно странно. Ворота были приоткрыты. Я просунул голову внутрь и присвистнул. Кажется, мы пришли в самый подходящий момент. Посреди пустого пространства в землю были вкопаны три столба. К первому привязана Диль, ко второму — енот, а кто был привязан к третьему — сказать было сложно. Третий горел. Перед ним стоял, выкрикивая слова на неизвестном языке, некий неустановленный джентльмен в чёрном цилиндре.