Как раз примерно в ту пору, когда я в кабаке встретил Павла Терентьевича Авеля, возле нашей дачи стали происходить любопытные события. Для начала туда пришла девушка. Совсем, абсолютно, неприлично юная девушка в тёмно-зелёном сарафане, запылившемся от долгого пути, и с волосами, собранными в простейший хвост. Она постучала в калитку. Не дождавшись ответа, привстала на цыпочки, и стёршиеся от долгой ходьбы пятки в результате этого движения выскочили из туфель.

— Нету их, — сказала соседская служанка, вышедшая за ворота посмотреть, кто стучится к соседям. — Самого как будто бы ещё с ночи нет, а сама с мужиком уехала ни свет ни заря.

— Как — с мужиком? — изумилась девушка.

— А вот так вот, бывает. В тихом омуте-то — ого-го, чего творится!

К счастью, тут из той же калитки выскочил старый верный слуга Серебрякова, Анисий, на ходу дожёвывая пирог.

— Ты что такое несёшь, анафема⁈ Ни с каким не с мужиком, а с Вадимом Игоревичем Серебряковым Татьяна Фёдоровна уехала и исключительно по делу!

— А что ж, твой хозяин — не мужик, что ли? — расхохоталась служанка. — Кто ж ему тогда дитё заделал? Ты постарался?

— Ты… Да ты… Да он сам кому хочешь столько детей сделает — считать замучаешься!

— Ох, ну, уболтал, зови, котлеток пожарю.

— Молчала бы, дура! — замахнулся на неё Анисий пирогом.

— А ты пока пироги мои лопаешь, обзываться не моги! Тоже мне, разважничался.

Впрочем, женщина нисколько не обиделась, только хохотнула и ушла обратно, заниматься какими-то своими делами. Анисий проводил её гневным взором и обратился к девушке уже совсем с другим выражением лица и голосом:

— Здравствуйте, госпожа Догадкина. Взаправду, пустой дом стоит.

— Но… как же так? — пролепетала Даринка. — Меня ведь Татьяна Фёдоровна пригласила…

— Ох, да у них там такое творилось… Я и сам всего не понял, но как будто бы дети пропали.

— Близнецы⁈ Сашка и Валерик⁈

— Других как будто и не было.

— Как пропали? Почему⁈

— Ничего не знаю, госпожа. Я вот у Копыловых обосновался. Погожу, пока вернётся кто. Если мой не приедет — тогда сам домой двину, как лошади отдохнут. Могу и вас подвезти. А хотите, спрошу, может, Копыловы вас и приютят? Я-то со слугами, а вам, может, и гостевую комнату дадут, и накормят.

Даринка покачала головой. Вообще, она имела вид человека, находящегося под гнетом толщи воды. Который, к тому же, оказался под этим гнетом после сильнейшего удара по голове.

Анисий коптил небо не первый год и мало-мало разбирался в состояниях юных барышень, которых душевная буря заставила пешком пройти длиннющий путь от города до дачи Соровских. Сословная разница мешала ему подойти к Даринке, обнять её, погладить по голове и сказать: «Ну чего ты, дура, мнёшься? Пошли! Всё фигня, и это тоже. Этот разлюбил — значит, другой ещё лучше будет, какие твои годы». Всё, что мог сделать Анисий — это предложить вынести воды, на что Даринка согласилась.

Осушив ковш и ощутив вкус давно уснувшей в памяти полудеревенской жизни, Даринка немного ободрилась. Дождавшись, пока уйдёт Анисий, прошлась вдоль забора, заглядывая внутрь, словно пытаясь застигнуть там прячущихся хозяев. Раз, забывшись, она уж было схватилась за верх забора и начала задирать ногу, но тут же спохватилась. И сарафан не очень предназначен для подобных предприятий, и гордое звание аристократки налагало некоторые ограничения. Тринадцать лет — это тебе не восемь. В тринадцать лет некоторые уже замуж выходят!

Замуж… Выходят… Везёт же некоторым!

Проиграв битву с гормонами, Даринка села на корточки, прижавшись спиной к забору, и заплакала, спрятав лицо в ладонях.

Сквозь слёзы ей послышался стук копыт, фырканье лошади, чьё-то ворчание — вероятно, кучера. Надо было срочно перестать плакать! Если вернулись Соровские — а кто ещё это может быть! — их следует встретить хотя бы подобием приличного лица! Но слёзы всё лились и лились, а тело содрогалось, как в судорогах, и не было никакой возможности поднять голову, оставалось лишь надеяться, что благодаря какой-нибудь неизученной ветви магии она сделалась невидимкой. Успокоится, попросит у Анисия умыться и после этого придёт к дяде Саше с тётей Таней как подобает. И они ни намёка не увидят на то, что Дарина чем-то расстроена.

Надежды не оправдались. О жестокий, страшный мир! Кто-то подошёл к Дарине, встал перед нею и, вероятно, беспардоннейшим образом на неё смотрел. Что ж, смотрите. Смотрите, если у вас нет сердца! Смотрите так, будто бы вы никогда не любили и не были отвергнуты! Пейте чужие слёзы, упивайтесь не своим горем. Это ведь гораздо дешевле театра и ходить далеко не надо, правда⁈

— Хочется пожелать вам доброго утра, Дарина Кузьминична, — послышался тихий, спокойный, женский, но вместе с тем совершенно не знакомый голос. — Вы не расцените это как насмешку? Пожалуйста, не расценивайте, это всего лишь вежливое пожелание.

Жизнь — такая штука интересная. Можно приготовиться к чему угодно, предусмотреть любой поворот событий. В конце концов тебя всё равно выбьет из колеи нечто совершенно неожиданное. Поэтому я уже давно перестал к чему-либо готовиться, а Даринка ещё пока этим искусством не овладела.

Она вздрогнула и машинально подняла голову. Тут же устыдилась своего зарёванного лица, попыталась отвернуться, но сочла, что это уже будет глупо, и решительно смахнула слёзы с глаз.

Перед нею стояла, переминаясь с ноги на ногу, молодая брюнетка в облегающем чёрном платье, которое уместно было бы видеть на торжественном вечере у какого-нибудь аристократа, но никак не утром в загородном частном секторе. В руке дама держала чемодан.

— Мы знакомы? — пролепетала Дарина.

И тут жизнь нанесла сокрушительный удар. Внезапный и смертоносный, как укус африканской змеи Чёрная Мамба. Губы брюнетки дрогнули. Она поставила чемодан рядом с Дариной, села на него, закрыла лицо ладонями и заплакала.

— Что с вами⁈ — всполошилась Дарина и вскочила на ноги. — Вы попали в беду?

— Да! — прорыдала незнакомка. — Я попала в беду в далёком детстве. Никто не знает о моём существовании! Я — Наталия Викторовна Штерн!

— Простите, я…

— Ах, ничего страшного, не извиняйтесь! Когда я была в вашем возрасте, маме приходилось каждый год ходить в гимназию, доказывать, что я существую, потому что иначе я пропадала из списков. И так всегда!

— Натали! — воскликнула Дарина. — Точно, я вспомнила! Вы — лучшая подруга Татьяны Фёдоровны!

— Только она одна меня и помнит! За это я вечность буду ей благодарна. Вы тоже в гости к Соровским? Татьяна пригласила меня…

— Да, и меня. Только, верно, она забыла, дома нет никого и даже нет никакой записки.

Натали перестала плакать и посмотрела на Дарину так, будто решилась броситься под поезд назло всем мужикам.

— Извините, — сказала она голосом неупокоенного мертвеца, и у Дарины мурашки побежали по спине.

— За что? — спросила она, отступив.

— Это всё из-за меня. Видимо, и Татьяна теперь забыла обо мне, а вы невинно пострадали. Господь ненавидит меня, теперь я это поняла. Наверное, в прошлой жизни я была ужасным человеком.

— Наталия Викторовна, не вздумайте так говорить, вы что! Всё это просто совпадение, видите ли, у Соровских как будто бы пропали близнецы…

— Какой кошмар! — вскочила Натали. — Что с ними случилось⁈

— Не знаю, никто не знает…

— Это какое-то безумие. Какой автор в здравом уме допустит похищение детей у главного героя? Нет, это невозможно, надо иначе. Детей не похитили, они сбежали сами, да, точно! Сбежали, но заблудились. А почему не послать на их поиски фамильяра? Какая-то причина, какие-то сложности… Выходной? Ах, это такое дешёвое совпадение… Нет, необходимо раскопать что-либо из прошлых книг, что-то такое, что может сыграть теперь…

Изумлённая Даринка смотрела, как Натали, будто вовсе забыв, где и зачем находится, открывает чемодан, достаёт оттуда кипу листов формата А4 (в этом мире никто не знал, что формат бумаги так называется, но сердцем что-то такое чувствовали) и принялась строчить карандашом.

— Госпожа… Штейн? — Вопросительная интонация в голосе Даринки была двойственного характера. Ей хотелось и окликнуть Натали и уточнить, правильно ли она запомнила фамилию.

Натали её проигнорировала. Её глаза пылали. Она ушла в ту единственную стихию, в которой чувствовала себя абсолютно хорошо. Новое невероятное приключение графа Соронского рождалось здесь и сейчас.

И тут жизнь сжалилась над Дариной. Жизнь прекрасно понимала, что две девушки, пребывающие в смешанных чувствах и к тому же стоящие на распутье, пытаясь понять себя и мир, ничего толкового от пустого дома не добьются никогда — и прислала на помощь тяжёлую артиллерию.

К калитке подъехал скромный городской экипаж с недовольным похмельным извозчиком.

— Приехали, — хрипнул он.

Открылась дверь, и наружу вышел недовольный невыспавшийся Акакий Прощелыгин собственной персоной. Он протянул руку и помог спуститься Насте, которая немедленно начала дышать. Громко, тщательно — так, будто всю дорогу от города старательно сдерживала дыхание.

Причина сего прояснилась спустя минуту. Прощелыгин, рыча непонятные ругательства сквозь зубы, вытащил из недр экипажа за подмышки тело. Тело принадлежало доктору Снулю и источало такой могучий аромат перегара, что Дарина отпрыгнула в сторону. Папа тоже любил заложить за воротник, однако настолько свирепого амбре от него не исходило ни разу.

— Благодарю, вы можете быть свободны, — сказал Акакий и протянул извозчику деньги.

Доктор при этом лежал на дороге и похрапывал. Рубаха на нём была разодрана, лицо украшали синяки и ссадины.

— Ой, Даринка, привет! — сказала Настя, продышавшись, и устремилась к подруге, в которой никак не хотела видеть аристократку.

Аристократка, впрочем, тоже ни в какую не желала видеть в Насте прислугу. Они обнялись и расцеловались.

— Сие презренное тело, — сказал Акакий, указав на доктора, — испортило мне весь сон. И я сейчас просто настаиваю на том, чтобы господин Соровский натянул свой гамак в том прекрасном тенистом местечке. Я лягу там и буду спать сутки!

— Соровских дома нет, — сообщила Даринка. — У них дети пропали, и они куда-то уехали.

— Сюрреализм, — рыкнул Акакий и подошёл к калитке. — Быть до такой степени неподготовленным к моему визиту… Что ж, пусть не думает, будто я стану ему платить за это.

Жалобно звякнул и опал замок. Легко забыть, что хотя Акакий и выдающийся зельевар, по основной специальности он всё-таки психокинетик. Именно этот дар ему утвердила Хранительница в те незапамятные времена, когда матушка младенцем носила его к озеру.

— Прошу, — махнул рукой Акакий

— Но, прошу прощения, разве так можно? — изумилась Натали, оторвавшись от писательской деятельности.

— Пусть я и не имею чести знать ваше имя, госпожа, — процедил сквозь зубы Акакий, — но склонен предположить, что вы имеете какое-то дело к Соровским. В то время как ваше открытое и доверчивое лицо выдаёт в вас неизлечимое дитя света, которое только и делает, что резвится в лучах его, подобно бабочке-однодневке. Александр Николаевич и Татьяна Фёдоровна склонны окружать себя именно такими персонажами, вероятно, чтобы разгонять мысли о вечности под могильной плитой. Что ж, не всем дано выдержать гнет этих мыслей, я понимаю. И, коль скоро уж вы, обладая всем упомянутым набором качеств, явились сюда, вам будет удобнее ожидать хозяев в доме, нежели снаружи. День обещает быть жарким.

День, собственно, уже начинал быть жарким, и всем хотелось пить и в тенёк. Особенно хотелось доктору, пусть он никак и не выражал этого желания. Он только краснел и всхрапывал, но делал это до такой степени банально и неотвратимо, что звуки сии воспринимались исключительно как явление природы, частью которой доктор и являлся.

Натали переступила через него и подошла практически вплотную к Акакию, чем удивила его — Акакий приподнял левую бровь на пару миллиметров.

— Вы! Как вы можете говорить, что не знаете моего имени⁈ Вы фактически видели меня без одежды. Я была вашей подопытной крыской, когда вы с Александром Николаевичем и прочими открывали принцип перемещения людей в пространстве, за который вы теперь получаете отчисления. И это я придумала тот принцип! Я написала идею! Как вы можете⁈

Натали вновь начала плакать. Даринка подскочила к ней, запнувшись о доктора, и обняла.

— Господин Прощелыгин, это подло с вашей стороны, — сказала она, гладя по безутешной голове подругу, которую вспомнила пять минут назад.

— Акакий, действительно, — подхватила Настя. — Надо запоминать имена девушек, которых видишь обнажёнными. Этого требуют элементарные приличия.

— Склонен разделить всеобщее возмущение, учитывая, что таковых девушек в моей жизни было не столь много… Однако причудливый эффект. Пройдёмте в дом.

Акакий не умел извиняться и предпочитал этого не делать. Свои косяки он внутренне конвертировал в долги и старался рассчитываться. Не все это понимали, но те, кто понимал, скрепя сердце, признавали возможность дружбы с Акакием.

Он при помощи психокинетики поднял тушку доктора и потащил внутрь. Доктору не понравилось плыть по воздуху. Он засучил ногами и захныкал. Но Акакий быстро шлёпнул его в шезлонг под тентом и выдохнул. Так же бесцеремонно, как с калиткой, разобрался он и с дверным замком. Делегация званно-незванных гостей прошествовала в кухню.

Напились воды, вскипятили чайник. Поскольку стихийных магов среди гостей не было, кипятили на печке, чем подняли температуру в доме. Настя собрала немудрёный завтрак: настрогала бутербродов с мясом.

Кое-как успокоившаяся Натали тоже слопала бутерброд, запила глотком чая и вздохнула.

— Прошу меня простить, господин Прощелыгин, госпожа Догадкина. Вы не виноваты, что не узнаёте меня. Дело, по всей вероятности, во мне. Когда я ещё училась, мне это было не так, чтобы в тягость, я любила уединение, боялась людей и предпочитала проводить время с книгами, сначала чужими, а потом своими книгами. Но теперь, и вот уже скоро два года, я в натуральном отчаянии. Мои книги издают только благодаря протекции Татьяны Фёдоровны. Мне забывают выслать гонорар. А что самое обидное — меня никто не знает! Все говорят лишь о графе Соронском, так, будто он сам пишет о себе книги, а обо мне никто знать не знает, как будто бы имя на обложке вовсе не указано! Вы, например, читали «Лезвие слова» от пятнадцатого марта сего года?

Все пожали плечами. Они были далеки от того, чтобы запоминать даты выхода газет.

— А я читала, и эта дата навсегда врезалась в мою память! Там было написано, дословно: «Продолжение приключений графа Соронского не разочарует читателей. Кем бы ни был автор этой выдающейся эпопеи, мастерство его лишь растёт». Вы понимаете⁈ Я не то чтобы хочу, чтобы за мной ходили толпы поклонников, но… Но… Но, может, и хочу, вот, представьте себе!

Уже в третий раз за это утро слёзы готовы были пролиться. Даринка схватила Натали за одну руку, Настя — за другую, пытаясь утешить. Однако помогли в итоге не они, эти презренные дети света, пытающиеся затянуть ещё одного мотылька потанцевать в ласковых лучах, а мрачное существо, привыкшее обитать во мраке и с презрением глядеть оттуда на залитый светом мир.

— Кто вас не забывает? — спросил Акакий.

— П-простите? — взглянула на него Натали.

— Есть какой-то человек, который вас не забывает.

— Татьяна Фёдоровна!

— Вы дружите с детства?

— Чуть ли не с рождения!

— Что она вам дарила?

— Помилосердствуйте… Много чего. Мы часто обменивались подарками и продолжаем…

— Что-то, что вы получили от неё в далёком детстве, и что до сих пор с вами. С чем вы не расстаётесь. Что находится у вас прямо сейчас.

Под пристальным взглядом Акакия Натали съёжилась. Задумалась, кусая губы, и вдруг её осенило:

— Колечко!

— Какое?

— Вот это, серебряное, видите? На мизинце. Она подарила мне это колечко, когда нам было по восемь лет, на день рождения. На нём ещё гравировка, но она почти стёрлась. Тогда она не угадала с размером, я носила кольцо на большом пальце, оно всё время сваливалось. А теперь, вот, на мизинчике…

— Вы позволите?

— Если вам угодно…

Ничего не понимающая Натали стянула с мизинчика кольцо и отдала Акакию. Тот повертел его в руке, разглядывая с плохо скрываемым презрением, и встал. Все проводили его взглядами. Акакий, впрочем, не ушёл далеко. Он открыл печку и бросил кольцо в огонь, пожирающий дрова.

Натали испустила яростный крик, бросилась к печи, но Акакий, оттеснив её плечом, закрыл входное отверстие.

— Что вы наделали⁈ Как вы посмели! Вы — подлец, вы — негодяй, вы…

— Не утруждайтесь. Я слышал про себя все мыслимые и немыслимые гадости. С некоторых пор воспринимаю их как комплименты. Не жду благодарности, прошу лишь об одном: держитесь от меня подальше, когда за вами начнут повсюду таскаться толпы поклонников. В отличие от вас, я действительно не люблю общество.

С этими словами Прощелыгин удалился на улицу — натягивать гамак. Никто пока ничего не понял, но все очень изумились. Я тоже изумился, хотя и был во Владивостоке, но, по иронии судьбы, первым почувствовал результат загадочного поступка Акакия.