Утром случилось так, что Вадим Игоревич Серебряков, краса и гордость российской аристократии, возвращался домой в прескверном настроении. Он зашёл вечером в клуб «Зелёная лампа» всего на минуточку, просто показаться. Потом — будто какой-то провал, и вдруг он оказывается в другом клубе — бойцовском, принадлежащем Бекетовым. Делает ставку на господина Четвергова, вышедшего на ринг против однокурсника с утраченной фамилией, который имел неосторожность устно пройтись по человеческим достоинствам Четвергова, да ещё и сделал это в присутствии Воробьёвой.

Кто все эти люди, Серебряков знал весьма посредственно, а если не врать, то не знал и вовсе. Однако в лице Четвергова ему почудилось истинно аристократическое величие, и он поставил на самый дух.

Чем закончился бой, Серебряков не помнил совершенно, однако судя по неприлично большому количеству денег в карманах, аристократический дух Четвергова победил. Несмотря на это, Серебрякову было стыдно и грустно.

Любой рабочий мужик, возвращаясь домой после подобной ночи, знал бы, что дома его ждёт скандал, который быстро закончится, как только он вывалит из карманов выигрыш. Серебряков же знал, что денег у него и без того — куры не клюют, и жена и сын, увидев трофейные купюры, только плечами пожмут. Нет, это хорошо, когда семья не знает нужды! И скандала никакого не будет, потому как нет причин для скандала, Прасковья Ивановна знала, за кого шла, да и Игорь должен был понимать, от какого отца рождается.

И всё-таки было стыдно и грустно. Казалось, жизнь идёт как-то не так, и надо бы её изменить, но как менять — непонятно.

«Мне уже за тридцать, — думал трезвеющий и уставший Серебряков, покачиваясь в карете, — а живу я до сих пор так, будто только выпустился из академии. Удержу не знаю. Чего ради живу я на земле? Не попросить ли на службе больше полезной работы? Давненько я никуда не ездил…»

Тут Серебряков опять вспомнил, что у него есть семья, и свинтить на несколько месяцев в дальние края (где образ жизни его мало поменяется, прямо скажем) было бы цинично. Семью надо брать в расчёт. Но больше пяти тихих семейных вечеров подряд Серебряков выдержать не мог. Могучее непокорное сердце звало его туда, где кипела, бурлила жизнь!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — услышал Серебряков с улицы и поначалу не обратил внимания.

Его мысли занимала собственная жизнь. Может быть, внутри себя он сам кричал так же, а потому посчитал крик сей внешним отражением своего состояния.

Но крик длился и длился. Сначала он приближался, потом начал отдаляться, становясь тоньше, сообразно доплеровскому эффекту. И Серебряков встрепенулся. Быть может, здесь речь идёт о приключении!

Все тяжёлые мысли разом вылетели из головы. Глаза сверкнули. Серебряков стукнул кулаком в стенку кареты и крикнул:

— Анисий, стой!

— Тпр-р-р-ру! — проскрипел Анисий, и экипаж остановился.

— Что там такое? — Серебряков высунулся в окно.

— Не имею понятия, господин. Орут, в доме.

— Это же Соровского дом!

— Так точно, он самый и есть.

— А чего не сказал, что орут?

— Так орут громче, чем я бы орал.

Серебрякову очень хотелось сорвать злость на Анисии, но он понимал правоту слуги. Действительно, сам мог бы услышать, если бы хотел. Посему пришлось покинуть экипаж и пешком вернуться к месту основного действия.

Дом являл собою зрелище плачевное. Теперь в крыше зияли дыры, а из дыр сверкали вспышки. В дополнение к непрекращающемуся крику послышался нечеловеческий рёв. А потом всё покрыл сильный мужской голос:

— Господа! Тщета! Отходим! Отходим!!!

Двери не существовало вовсе, и, не встретив никаких препятствий, во двор высыпала пятёрка молодых мужчин, из которых Серебряков признал только Борю Муратова. Тот выглядел изумительно: правой штанины не существовало, сорочка разодрана в клочья, а фалды пиджака натянуты на голову.

Остальные, впрочем, выглядели не намного лучше.

Серебряков перешагнул границу, которая некогда была обозначена забором.

— Господа! — провозгласил он. — Не могу ли я быть чем-нибудь полезен?

Боря сорвал с себя пиджак и в сердцах швырнул его на землю. Впрочем, тут же взял себя в руки.

— Господа, это Серебряков, Вадим Игоревич. Вадим Игоревич, сие спиритуалисты. Господин Нестеров, некогда председатель нашего студенческого братства, господа Чесноков, Костиков и Пожарский. Полагали, что сумеем изгнать духов…

— Тщета, тщета, господин Серебряков! — оборвал друга Нестеров и протянул руку Вадиму Игоревичу. — Не соизмерили сил своих с масштабами задачи. Однако же, любопытно! Инопланетные призраки — серьёзнейшее дело. Вы только не полагайте, будто мы собираемся сдаваться! Отступили, обдумали новую стратегию, вернулись…

— А кто так кричал? Призрак? — полюбопытствовал неопытный в спиритических делах Серебряков.

Один из молодых людей поднял руку и тут же опустил её так, будто хотел сказать: «А пошло оно всё!»

— Нет-нет, ни в коем случае! — улыбнулся Нестеров. — Это господин Пожарский и его знаменитый боевой клич, с которым он идёт в атаку на любую опасность. После академии господин Пожарский пошёл по военной части, но сейчас у него очень кстати образовался отпуск, и он разделил с нами радости боя сего.

— Каковы же лёгкие у господина Пожарского! — восхитился Серебряков.

— Весьма основательны, — приосанился Пожарский. — Могу на десять минут занырнуть в воду.

— Немыслимо…

— Однако, к величайшему сожалению, это не помогает нам одолеть призраков! — перехватил инициативу Нестеров, который, как всегда, нервничал, если не оказывался в центре внимания. — И ничто не помогает… Пятеро далеко не самых слабых спиритуалистов — и чувствовали себя милыми котятами, атакующими ротвейлера.

— Нужна какая-то совершенно иная стратегия, — покачал головой Боря.

— Об этом я и говорю. И уже обладаю идеей!

Почему-то Серебрякову показалось, что Боря посмотрел на Нестерова скептически. Нестеров же этого взгляда либо не заметил, либо не придал значения.

— Господа, взгляните правде в глаза. Кто сильнее любого духа в двадцать раз?

— Daemon ordinarius, — произнёс на латыни господин Чесноков. — Но при чём тут…

— А вот этого самого демона мы с вами и обратим против призраков.

— Господин Нестеров, вы с ума сошли⁈ А что мы потом будем с этим демоном делать⁈

— Если бы вы, господа, не прогуливали занятия по демонологии, то знали бы, что демон, исполнивший желание призывателя, возвращается обратно — туда, где ему и место. Что вы на меня смотрите, будто первокурсники на аспиранта? Для чего, скажите мне, господа, мы учились эти семь лет, если теперь боимся применять наши знания и умения на практике, ограничиваясь лишь тем детским садом, что любой абитуриент знает? Надо жить широко, господа! Необходимо рисковать! И никогда — заметьте! Никогда! — не ставить подлую страсть к покою и комфорту превыше долга, превыше вызовов судьбы!

— Ваши слова глубоко отозвались в моём сердце, господин Нестеров, — вторично протянул руку Серебряков. — Позвольте искренне пожелать вам удачи в вашей авантюре. А я навещу господина Соровского. Недостойно аристократа предаваться унынию, когда друг в беде!

Поддержанный дружными восклицаниями спиритуалистов, Серебряков вскочил в экипаж и крикнул Анисию:

— Гони на дачу к Соровским!

— Да Вадим же Игоревич, побойтесь бога! Всю ночь куролесили, чай, Прасковья Ивановна места себе не находит!

— Она поймёт!

— Лошадёнки-то совсем устали, овса бы…

— У Соровских море овса!

Не было у Соровских никакого овса, поскольку лошадей отродясь не держали, но в полухмельной голове Серебрякова дача Соровских превратилась уже чуть ли не в райский сад, куда если попадёшь, то ни в чём не будешь знать отказа. Очень уж вдохновил его могучий и отважный Пожарский своим боевым кличем.

Анисий, ругнувшись, хлестнул поводьями, и лошади пустились в дальний путь. А оставшиеся спиритуалисты переглянулись.

— А почему Серебряков вдруг предаётся унынию? — спросил Чесноков.

— Не наше дело, — отрезал Нестеров. — Я не позволю перемывать кости моему другу за его спиной!

— Господин Нестеров, уже и не смешно даже! В вашем возрасте до такой степени цинично пытаться втереться в круг высших аристократов, не имея к тому ни малейших оснований…

— Молчать! Кто позволил вам высказываться на сию тему, господин Чесноков⁈

— Давайте сменим тему, — подхватил Муратов. — Господин Нестеров, вы это серьёзно, насчёт демона?

— Я серьёзен всегда. В жизни нет места глупым шуткам, она слишком коротка! Не за уморительные прибаутки нас будут помнить после нашей смерти, но за великие дела, кои мы совершили!

— Вопрос сей спорный, однако я не в настроении дискутировать. Хочу лишь уведомить, что призыв демона — это запрещённый ритуал, за исполнение которого полагается ответственность, и я вынужден буду поставить в известность начальство.

— Вы, господин Муратов, цинично пытаетесь быть хорошим, в то время как провели толпу не занятых в управе спиритуалистов на опечатанную, между прочим, территорию, в аномальную зону, чем уже грубо нарушили закон, не говоря о внутреннем режиме. Так что на вашем месте я взял бы себя в руки, вспомнил, что значит быть мужчиной, и прошёл этот путь до конца с товарищами по оружию! Мы сделаем всё чисто и аккуратно, этой же ночью. Что может пойти не так?

Боря не знал, что может пойти не так, хотя в курсе демонологии об этом определённо что-то было, а потому высокомерно промолчал. С Нестеровым иначе нельзя. Если не будешь высокомерным — прожуёт и выплюнет, не поморщится.

Серебряков же прекрасным образом поспал в экипаже больше часа и был разбужен знакомым девическим голосом. Он тряхнул головой, сдвинул брови, пытаясь таким образом привести себя в чувства, и открыл дверцу остановившегося экипажа.

— Ну как же так, барыня, чтобы не было овса⁈ — голосил снаружи Анисий. — Что вы такое говорите, сударыня⁈

— Да отродясь у нас ничего такого не было! — изумлялась в ответ Танька. — У соседей разве спросить, вон, дача Копыловых, они должны быть у себя, только час ранний…

Анисия ранний час не волновал. Он знал, что у любых господ есть слуги, которые встают гораздо раньше, и нет такого слуги, который за плату не помог бы уладить некоторого дельца. А потому, мигом утратив к Татьяне интерес, он направился к воротам указанной дачи.

— Доброго утра, любезная Татьяна Фёдоровна, — поздоровался Серебряков.

— Здравствуйте, Вадим Игоревич. Вы уже знаете?

— Ну разумеется! А о чём вы?

— Близнецы пропали.

— Как пропали⁈ Пошлите Диль!

— Диль пропала.

— Безумие. А ваш фамильяр?

— И Пафнутий пропал.

— Так где же, в конце концов, Александр Николаевич⁈ Мы с ним сей же час что-нибудь придумаем!

— Как интересно, что вы спросили! Александр Николаевич также пропал.

Когда-то возле ворот дачи росла сосна. Чем-то она не угодила, видимо, прежним владельцам. Может, свет заслоняла, или же росла в какой-то неприличной форме — в общем, её спилили. Остался хороший крепкий пень. На этот самый пень Вадим Игоревич и опустился, шокированный услышанным.

— Не расстраивайтесь вы так, — попыталась утешить его Танька. — Саша не пропадёт.

— Уже пропал…

— Вадим Игоревич, мне, глядя на вас, плакать хочется. Уверяю, Саша вернётся!

— Как он пропал, при каких обстоятельствах? Расскажите мне всё, не щадите моих чувств!

— После того как все остальные пропали, он достал торрель, задал ему несколько вопросов. Вышло, что близнецы во Владивостоке. Тогда Саша побледнел, сказал мне, чтобы я ничего не предпринимала и ждала его. Выбежал из дома… Это было уж часов пять назад. Я понятия не имею, где он.

Неизвестность тяготила Серебрякова. Он ненавидел её сильнее, чем эндшпиль против коня. Сильнее, чем эндшпиль против двух коней! Серебряков предпочёл бы неизвестности любую, самую страшную правду, вплоть до конца мироздания. А если найти ответы здесь и сейчас не представлялось возможным, он подставлял первые попавшиеся и действовал в соответствии с получившимся результатом.

— Зиновьев, — сказал он, сжав кулаки.

— Да, полагаю, без него тут не обошлось, однако в конкретной ситуации он напрямую не виноват. К нам, видите ли, заходил господин Сицкий…

Танька рассказала про амулеты для перемещения в пространстве.

— Еду к нему! — вскочил Серебряков. — И еду немедля! Растреклятый старикашка, он у меня поплатится!

Но пыл господина Серебрякова охладил его возлюбленный слуга.

— Окститесь, барин! Не погоню я сейчас кобылок обратно в город! Хотите — стреляйте. Вот прям в грудь, сюда! Бейте, барин, не стесняйтесь, Анисий хорошую жизнь прожил, жаловаться не на что!

— На что мне бить тебя, дурак⁈ Мне ехать нужно!

— Нет, вы бейте, бейте! Убивайте, располагайте мною как вам будет угодно, да только лошадки ещё даже поесть не успели, их после скачки выдержать надобно, а про овёс я договорился. Стреляйте!

— Нечем мне стрелять!

— Так извольте, я принесу! Вы револьверу-то свою в карете оставили, портупея, видать, смущала.

— Неси, нехорошо это, зря оставил. Всё усталость, мысли путаются…

Анисий ушёл к карете, которую умудрился уже загнать на участок к Копыловым. С участка вышел местый слуга, зевая и щурясь на солнце.

— Барин! — окликнул он Серебрякова. — Вам в город?

— Необходимо! — подтвердил Серебряков.

— Так я поеду через полчаса, если подождать изволите.

Эти полчаса Серебряков провёл с пользой. Танька напоила его кофием и скормила бутерброд, потому как выглядел Вадим Игоревич донельзя опустошённым.

— Я с вами поеду, — решила Танька.

— Александр Николаевич завещал вам ждать дома!

— Во-первых, что это за «завещал»? Прекратите немедля! А во-вторых, вы там бед наделаете, если за вами никто не присмотрит. Решено, еду!

Спорить было бесполезно. Если Танька на что-то решилась, так тому и быть.

Выехали в экипаже Копыловых — слуга должен был забрать хозяйскую дочку с вокзала. Поскольку было по пути, он довёз своих пассажиров сначала до пустующей лаборатории, а потом и до самого магического министерства. К тому времени утро уже настолько превратилось в день, что министерство вовсю работало, однако ничего хорошего это не принесло. Выяснилось, что господин Сицкий тоже исчез.

— На службу не явился, на станции его нет, дома пусто, — сказал грустный секретарь, поправляя парик. — Может быть, в загородной лаборатории. Послали туда…

— Пусто там, — буркнул Серебряков. — По пути заехали. И дверь сломана.

— Ох, как нехорошо-то… Опять во все тяжкие человек пошёл. Одна надежда — может, хоть без зоопсихоза нынче. В таком-то возрасте…

Танька с Серебряковым вышли на улицу изрядно обескураженными.

— Чертовщина какая-то, — решил Вадим Игоревич. — Это точно Зиновьев, со своей магией Ананке. Вы, Татьяна Фёдоровна, ступайте к отцу, полагаю. А я навещу этого негодяя!

— Вы на самом деле полагаете, что я буду сидеть сложа руки, когда мои дети и мой муж находятся непонятно где по вине этого самого негодяя? Я — маг, Вадим Игоревич! И достаточно сильный. Я еду с вами, и это не обсуждается. Но там нас ждёт тульпа…

При мысли о тульпе Вадим Игоревич вздрогнул. После стольких лет, после стольких курсов реабилитации он продолжал с ужасом вспоминать ту противную сердцу страсть, охватившую его при взгляде на тульпу невооружённым взглядом.

— Если бы была Диль! — вздохнула Танька. — Мы бы попросили её сделать нового «Персея», лучше даже двух…

— Есть кое-что получше «Персея», — нехотя сказал Вадим Игоревич. — Но придётся ещё покататься. Нам нужен извозчик.

Следующим пунктом назначения был секретный правительственный объект, к которому Вадим Игоревич имел некоторое отношение. Раньше там держали тульпу. Теперь тульпы не было, но, поскольку объект не ради неё строился, он продолжал существовать, и какие-то секретные люди там делали всякие таинственные вещи. Одним из этих людей оказался Афанасий Павлович, давний знакомый Вадима Игоревича, в кабинет к которому и заявилась отчаянная команда.

— Не люблю я вас, господин Серебряков. Никогда вы мне не нравились.

— Так и вы мне тоже глубоко неприятны! Однако мы оба с вами состоим на службе и преследуем одинаковые цели. Я точно знаю: что бы вы ни затеяли, это будет ради блага Родины, и вы, полагаю, обо мне знаете ровно то же самое.

— Неприятно признавать, что вы правы. Вдвойне неприятно, Вадим Игоревич! Ибо противно признавать, и противно, что правы! Вы что, собираетесь навестить тульпу? Мне казалось, это против правил.

— Правила, Афанасий Павлович, изменились. Один из важнейших людей государства Российского в беде.

— Ну так что же вы тогда здесь разглагольствуете⁈ Идёмте скорее!

Всю бюрократию взял на себя благородный Афанасий Павлович. А Серебряков и Танька, с двумя парами массивных очков, поехали к дому Зиновьева. По пути, сидя в экипаже, Серебряков угрюмо проверял револьвер. Вытаскивал и снова вставлял патроны, крутил барабан, смотрел в ствол на предмет прозрачности и шевелил усами. Таньке сделалось завидно, она достала свой револьвер и занялась тем же самым, только усами не шевелила — не было у неё усов. Вадим Игоревич посмотрел на неё с неудовольствием.

— Не вздумайте там пытаться эту штуку использовать, Татьяна Фёдоровна.

— Отчего же?

— Тульпе вы не навредите, да и Зиновьев — боевой маг.

— Когда вы мне этот револьвер продавали, вас это не беспокоило.

— Когда я вам этот револьвер, как вы выражаетесь, продавал, про Зиновьева речи не шло, вы просто сказали, что хотели бы иметь оружие для душевного спокойствия.

— Так и есть. — Танька лихо, дёрнув кистью, защёлкнула крутящийся барабан. — Вы же зачем-то со своим возитесь.

— Я — мужчина! Заниматься с оружием — у меня в крови. Это, если хотите, успокаивающее занятие, помогающее концентрироваться на своих мыслях.

— Вот и у меня то же самое.

Серебряков проворчал неразборчиво, однако тему замял. Убрал и револьвер. Танька через минуту последовала его примеру.

— Каков наш план? — спросила она.

— Войдём и потребуем ответов. — Серебряков не раздумывал ни секунды.

— Саша придумал бы лучше…

— Нисколько не сомневаюсь, у него и возможностей обычно больше.

Вздохнув, Танька взяла с сиденья небольшой ящик, выданный Афанасием Павловичем, и откинула крышку. Внутри лежали очки с толстенными стёклами, тяжёлые и явно не предназначенные для постоянного ношения.

— Разработка на основе магии мельчайших частиц, — заметил Серебряков. — Вы с супругом этого не замечаете, но дисциплина сия просочилась уже во многие области человеческого знания и существенно изменила мир.

— Через них точно можно смотреть на тульпу?

— Ну…

— Вы сомневаетесь⁈

— На ослабленную тульпу смотрели совершенно спокойно. А провести эксперимент с полной силой не успели — из-за нас с Александром Николаевичем.

— Постойте. Вы что, хотите сказать, что тульпе планировали дать полную силу ради эксперимента?..

— Ну да, её ведь необходимо было изучить.

— И эти люди ещё пытались в чём-то обвинять моего мужа…

— Наука, Татьяна Фёдоровна….

Однако тут на Вадима Игоревича внезапно навалились и тридцать пять лет прожитой жизни, и бессонная ночь, богато пропитанная непотребными напитками, и экзистенциальный кризис, и многое другое. Поэтому, выдержав беспомощную паузу, Серебряков завершил свою сентенцию обтекаемо.

— Наука, Татьяна Фёдоровна, такова.

— Да-да. И больше — никакова.

К дому Зиновьева подъехали к полудню. Серебряков, взглянув на карманные часы, отметил, что к этому времени в обычных обстоятельствах он бы даже не начал просыпаться. Силы катастрофически заканчивались. С тоской и благодарностью вспоминался бутерброд, который Танька заставила его сжевать непередаваемо далёким утром.

— Подождать вас? — спросил извозчик, когда пассажиры вышли.

— Будьте так любезны, — проворчал Серебряков. — Заплатим… Н-да-с, заплатим.

Он как будто со стороны наблюдал за собой и с ужасом лицезрел то, что раньше видели только другие. А именно как живой и настоящий Серебряков превращается при раннем пробуждении в автомат, произносящий случайные фразы и даже не напоминающий ни коим образом человека.

В таком состоянии нельзя было идти к врагу, но другого состояния у Серебрякова, увы, не было.

Ворота оказались заперты на замок с обратной стороны. На стук никто не отозвался — привратника Зиновьев не держал, видимо, тонко таким образом намекая, что не очень хочет принимать визитёров.

Визитёры, в свою очередь, решили тонко намекнуть, что склонности и предпочтения господина Зиновьева им до сиреневой звезды. Танька вытянула руку, призвала все свои таланты в области магии мельчайших частиц, и замок осыпался на землю горсткой металлической пыли. Серебряков, чтобы показать, что он тоже не лыком шит, врезал по воротам ногой, и они, скрипя, раскрылись.

— Приготовились, — буркнул Серебряков, водружая на нос очки.

Танька последовала его примеру.

Очки как будто бы сделали мир тусклее. Погасли краски, превратив пусть позднее, но лето, в умирающую от безысходности осень. Идя по саду, Танька бросила взгляд на леди Годиву, заросшую и почти мимикрировавшую под окружающую среду, словно не человеческий гений создал её, но сама природа.

Проследив за взглядом спутницы, Серебряков буркнул:

— Был.

— Что? Кто был?

— Да.

Серебрякову хотелось плакать. Он пытался сказать: «Признаться, я скучаю по прежнему Зиновьеву. Когда он голый гонялся по саду за галлюцинациями, он был гораздо веселее, чем сейчас. Жизнь буквально кипела в нём. А теперь — взгляните! — в какого затворника он превратился. Беда…»

Дворецкий выскочил на крыльцо, не дожидаясь стука.

— Что вы делаете⁈ — шёпотом закричал он. — Что вы себе позволяете⁈ Неужто вы не понимаете, чей этот дом, и чем может быть чревато такое ваше вторжение⁈

Серебряков молча его отстранил и вошёл внутрь. Он понял, что в разговорах от него сегодня никакого толку не будет, а потому лучше притвориться, будто разговаривать он и не собирается, а настроен исключительно на действия.

Как ни странно, именно теперь у него в голове зашевелились здравые сомнения. Наверное, не стоило так вторгаться к человеку с тульпой и фамильяром, да к тому же — к боевому энергетику… До тех пор, пока Татьяна не сломала замок, всё шло гладко, но тогда… Тогда надо было её остановить, однако именно в ту пору Серебряков начал терять контроль над собою. Теперь же отступать было попросту невозможно.

Шестое чувство повело Серебрякова в столовую, и он оказался полностью прав. Всё семейство, если можно было так это назвать, сидело там. Тульпа, мало изменившаяся за прошедшие годы, разве что к лучшему, Килька и… старик в инвалидном кресле во главе стола. Старик держал в левой руке вилку с куском яичницы. Килька раскрытым ртом тянулся к этой самой вилке. Все замерли, пытаясь осмыслить происходящее.

Дворецкий метнулся в обход Таньки, тараторя:

— Я пытался их остановить, пытался, господин Зиновьев, но не сумел, не сумел!

Килька сориентировался первым. Он закрыл рот, вытер губы салфеткой и встал.

— Господин Серебряков. Госпожа Соровская. Что означает этот визит?

Танька, которую больше всего шокировало даже не сверхскоростное старение Зиновьева, а то, что он кормит с вилки фамильяра, посмотрела на Серебрякова. Тот сверлил диким взглядом Зиновьева и не мог ничего сказать. Пришлось брать переговоры в свои руки.

— Наш визит, Кирилл Умоляевич, означает, что мы намерены положить конец происходящему. Сию же секунду верните мне мужа и детей, иначе вы все пожалеете о том, что однажды начали влачить то, что называете своими жизнями!

Больше всего Татьяна боялась, что присутствующие фыркнут, сразу обозначив, что ровным счётом ничего она им сделать не сумеет. Но они озадаченно переглянулись. Даже тульпа продемонстрировала полнейшее непонимание.

— Сашенька и Валерочка пропали? — спросил старик.

— Не смейте их так называть! — возмутилась Танька. — Да, пропали! Как будто бы вы не знаете. Что за безумную авантюру вы затеяли? Как вам удалось заманить в ловушку фамильяров⁈

— Ловушка для фамильяров? — заинтересовался Килька. — Что имеется в виду?

— Вы ещё и притворяетесь неосведомлёнными? Вы, Кирилл Умоляевич, только что разочаровали меня и разочаровали страшно! Диль была уверена, что вы её любите, но теперь я вижу, как она ошибалась!

Килька посмотрел на Зиновьева.

— Хозяин, дозволь…

— Ступай. И детей найди!

Килька исчез. Возникла пауза. Выразительнее всех молчал Серебряков, но на него никто не обращал внимания. Это ему не понравилось, и он достал револьвер. Зиновьев покосился на оружие и сказал:

— Килька!

Ничего не произошло.

— К-килька? — робко выдавил Зиновьев.

Ноль реакции.

— К-к-кирилл У… У… Умоляевич?.. — произнёс он в отчаянии полное имя фамильяра.

— Ха! — сказал Серебряков и взвёл курок.

Танька осторожно коснулась его руки.

— Не надо, Вадим Игоревич. Теперь я вижу, что господин Зиновьев действительно не причастен к случившемуся.

Немного подумав, она добавила:

— Получается, мы вовсе зря сюда вломились.