— Мертвецы? — забеспокоился Сицкий. — Какие мертвецы? Мне ничего не говорили ни о каких мертвецах, речь шла о детях!

— О, дети! — Леонов покачал головой. — Да, с детьми у них интересно вышло.

— А что, они уже тут как-то о себе заявили? — удивился я.

— Шутите, Александр Николаевич! В академическом мире произвели натуральный фурор, взрыв!

— Ну, это они могут, да… А забрать их?..

— Кого забрать? Не понимаю вас.

Недоразумение, впрочем, быстро разрешилось. Оказалось, что мы говорим о разных детях. Я — о своих, а Леонов — о детях мертвецов. Надо будет Натали сказать, чтобы если начнёт писать книгу об этой части моих приключений, то назвала её «Дети мертвецов». Звучит же! Но наверняка завернёт идею. Мол, мрачно, читатели будут пугаться… И назовёт как-нибудь по-дурацки, вроде «Восточный экспресс». Ладно, тоже хорошо. Впрочем, я надеюсь, что на востоке мы не задержимся.

— Первым отметился Михей, вам хорошо известный, — докладывал Леонов. — Пять лет назад родился у него сын, назвали Митяем, это означает Дмитрий, видимо, хотя записали именно как Митяя. Мы внушили родителям, что ребёнку необходимо регулярно обследоваться, а под эту марку его изучали. Я же тут не один сижу, у меня команда целая! И маг-целитель, и мелкочастотник появился. С московским образованием, малость бестолковый, но худо-бедно справляется. Ребёнок во всех отношениях был нормальный, все органы на месте, работают — дай бог каждому, чтоб так работали. Здоровый, как бычок. Прицепиться не к чему. Прицепился, по сути, один лишь спиритуалист — тоже из моей команды. Впал в панику — души у ребёнка нет, и всё тут. Мы в недоумении, мол, как же так, не бывает подобного, чушь не мели. А он упёрся — нет, говорит, души, и всё тут, хоть режьте, хоть вдоль, хоть поперёк — не найдёте. Так и записали. Потом у других дети пошли — и ровнёхонько такая же песня. От обычных женщин дети, или у женщин-гомункулов — от обычных мужчин. Выходят без души.

— Звучит безрадостно, — сказал я. — Хотя если задуматься…

— Если задуматься, то тут очень многое можно вывести, — перебил Леонов, у которого явно давно не было подходящих ушей, чтобы на них присесть. — Первое: мы научились создавать жизнь. Мы, люди! Пусть, конечно, на основе материала Творца, но уже что-то. Считаю, имеем дело с величайшим достижением. Второе: теперь мы можем с высочайшей степенью уверенности предположить, что душа в своей основе всё-таки есть не то, что взращивается человеком самостоятельно — это уместно назвать психикой, личностью, — а нечто свыше, этакая божья искра.

— И этой искры гомункулы лишены…

— Да, но что им с того? Александр Николаевич, тут — философия, прошу внимательности. Люди почему так за душу свою держатся и переживают? Потому что полагают, будто душа — это они, собственно, и есть. И после окончания земного пути уже в качестве души отправятся куда-то дальше. Но ведь это — обывательское представление! Разумеется, душа куда-то отправляется, но она к этому моменту человеком более не является. Человек, увы, смертен. Знаете, сколько сильнейших магов клялись друзьям, что после смерти найдут способ связаться оттуда? Множество! Ни один не связался. И каждый, у кого были околосмертные переживания, говорит одно и то же: тянет, мол, куда-то туда, и есть понимание, что там — хорошо, а всё, что было — форменная ерунда и бессмыслица к тому же, о которой и помнить-то не хочется. Так что есть у человека душа, нет у человека души — для человека, как субъекта восприятия, это не имеет ни малейшего значения.

— Погодите, — заинтересовался Сицкий. — Но если всё именно так, как вы говорите, молодой человек, чем же тогда занимаются спиритуалисты? Что означают эти их призывы духов, общение с умершими родственниками, прочее?

— А тут мы, Невелим Диаконович, ступаем на совершенно не исследованную землю. Чем маются спиритуалисты — загадка. Заметьте, что ни один призванный дух ни разу и никак не обмолвился о том, где он обитает после физической смерти. Складывается впечатление, что они просто провалились в беспамятство, а спиритуалисты их разбудили временно. То, что это не душа, можно утверждать категорически. У самих же спиритуалистов понятия предельно жёстко разделены: душа, дух… Призывают — именно что дух. Но душу ощущать умеют.

— А дух-то у гомункулов есть? — зевнул я и, поймав взгляд официанта, кивнул — мол, ещё квасу явно не помешает, разговор серьёзный.

Возле двери наметился движ, и я с тоской обнаружил, что аж трое человек пришли с книжками и крутят головами в поисках меня. Искать долго не пришлось, устремились с радостными лицами.

— Этого ничего сказать не могу, — отвечал тем временем Леонов. — С этой всей мутью — к спиритуалистам, мне не столь интересно. Интересен ребёнок! Который начал расти, что называется, не по дням, а по часам. И это не фигура речи, а буквально так и есть. Митяю сегодня пять лет, выглядит он при этом на восемнадцать-двадцать. Ведёт себя соответственным образом. Флиртует с девицами, работает, как ломовая лошадь, ест за четверых, пьёт… Ох, видели бы вы, Александр Николаевич, как он пьёт… А как дерётся! Тут однажды случай был…

Про случай Леонов рассказать не успел. Граждане с книгами достигли стола.

— Александр Николаевич, здравствуйте, я так рада с вами познакомиться! — затараторила девушка лет двадцати, глядя на меня сияющими глазами. — Я все-все ваши книги читала…

— Да они не мои, они…

Леонов пнул меня под столом, и я принуждённо улыбнулся, свернув сентенцию на середине.

— Подпишите, пожалуйста!

Потрёпанная, зачитанная книга легла на стол. Я открыл форзац, пошарил взглядом вокруг.

— А карандаш у вас есть?

— Ой, — спохватилась девушка. — Нет… Да и негоже карандашом, сотрётся ведь…

Тут как раз подошёл официант и принёс квас.

— А можно у вас чернил спросить? — обратился я.

— Найдём, — кивнул тот благосклонно.

Пока несли чернила, мне пришлось разговаривать с поклонниками. На вопросы отвечал обтекаемо, задавал временами свои. И понял, что у Натали всё складывается как-то очень уж грустно. Не знаю, как в Белодолске и других городах, но во Владивостоке её никто знать не знал. Зато все знали графа Александра Николаевича Соронского, который смешался в массовом сознании с Соровским и стал являть этакое композитное чудище с весьма мутной биографией, каковое, впрочем, народу нравилось.

— Расскажите, как вы познакомились с господином Полевым? — пробубнил бородач в очках, по виду — студент, сунув мне какую-то вовсе странную книгу.

«Граф Соровский и проклятая чума», — гласил заголовок. Но в качестве автора значилась вовсе не Наталия Штерн, а некий Степан Полевой. Впоследствии я увидел ещё три книжки за авторством левых граждан, одну — Ангелины Грэй и четыре — Брониславы Сандаловой. Все подписывал, всем улыбался, но не забывал смотреть на выходные данные.

Книги левых авторов печатались во Владивостоке. Это хорошо, а то бы я Черёмухову голову оторвал за Натали. Но в местную типографию надо будет наведаться, коль скоро уж я тут оказался. Сначала, конечно, надо порешать более насущные дела. Детей найти… А, да, дети.

Подмахнув очередную книжку, я провозгласил:

— Дамы и господа, прошу прощения, но на сегодня автограф-сессия завершается!

Народ выразил огорчение, однако обошлось без некрасивых сцен. Читатели расползлись по столикам, и бар оказался заполнен.

— Так, господин Леонов, — сказал я, допив квас. — Меня тут внезапно мысль озарила, которая, если подтвердится, делает ненужным заполнение торреля. Вообще, мог бы и раньше сообразить, но — стресс, недосып, общая нервозность… В общем, я себя прощаю, что и вам советую. Вы мне скажите, а гомункулы живут — где? На карте показать сможете?

— Смогу, только карта нужна.

— Нет ничего легче! Пройдёмте ко мне в номер.

Но стоило нам подняться со стульев, как подошёл мускулистый невысокий мужик с коротко стриженными волосами и лицом уголовника.

— Добрый день, ваше сиятельство, — более чем корректно поздоровался он. — Меня зовут Геннадий Афанасьевич, это моё заведение. Надеюсь, вам всё понравилось?

— Квас великолепен, Геннадий Афанасьевич, помещение приятное, обслуживание хорошее.

Геннадий Афанасьевич помолчал. Я предположил, что аристократия в принципе нечасто заглядывает в этот кабачок, хоть и приличный, а всё-таки весьма простенький.

— Коли так, — собрался с мыслями Геннадий Афанасьевич, — то заходите ещё. Вот так же, как сегодня. С книжками.

— Читать любите?

— Нет, времени нет на это дело. Но ваши поклонники, пока ждали очереди, мне за час дневную выручку сделали. Ваш квас, господа, за счёт заведения, платить не нужно. Вы главное приходите, приходите почаще! У нас и еда есть хорошая.

Еды действительно хотелось. Но я уже расставил приоритеты, а потому пообещал Геннадию Афанасьевичу, что вернусь.

Мы поспешили в гостиницу. Там, в номере, я развернул на кровати карту, и Леонов, не задумываясь, ткнул пальцем в схематическое изображение домиков к юго-западу от города.

— Вот, тут у них натуральная крепость. Забор — выше гор, толстенный. Возмущались, какие-то жалобы писали… А что ж — не запрещено, на своей земле могут делать, что захотят. Да и вообще, власти местные гомункулов стараются защищать в любом случае. Работящие, нетребовательные. Но с рабочими постоянные стычки, не любят их рабочие за то же самое, за что власть любит. То поджечь пытались, то побить… Ну, побить их ещё та задачка, а вот с поджогами — там да… Вот и огородились. Там у них и скотина, и огород, то есть, в случае надобности, могут вовсе закрыться и жить довольно долго на всём своём, осаду выдержат.

— Тяжело в нашем мире без души… Что ж, господин Сицкий, вы всё поняли?

— Я? — озадачился учёный. — Да, у меня не осталось вопросов по поводу обиталища гомункулов. Но при чём здесь я?

— Так летите же.

— Что?

— Полно, Невелим Диаконович. Летите-летите. Через полночь и солнце в зените.

Сицкий хлопал глазами. Я вздохнул:

— Есть веские основания полагать, что мои дети находятся там, у мертвецов. Ваша задача быстро, даже стремительно это подтвердить или же опровергнуть. Если всё так, как я предполагаю, то мы сейчас же едем туда. Заодно и у Михея погощу, давно собирался.

Грустью наполнился взгляд профессора Сицкого.

— Так я вам только потому и был нужен? Потому что я — анимаг?..

— Ну да. А вы что думали?

— Я полагал, что необходим в качестве учёного.

— Да ну… Я и сам своего рода учёный. Летите, Невелим Диаконович, искупайте грехи. Пусть с загробной жизнью нам и не всё понятно пока, но лучше ведь не рисковать. Я, всего вероятнее, буду в том чудном заведении, где мы только что сидели. Хочу, наконец, пообедать. Или позавтракать. В общем, как получится.

Сицкий выразил желание вылетать из своего номера. Дело в том, что ему требовалось для этого раздеться, что делать перед нами с Леоновым он не хотел ни коим образом.

— Как дела в Белодолске? — спросил Леонов, когда мы остались одни. — Сюда новости, как вы понимаете, доходят плохо, зато имеется море.

— Море многое уравновешивает, согласен. В Белодолске — по-разному, как всегда. — Чуть подумав, я зачем-то присовокупил: — Фёдор Игнатьевич на покой собрался. Мне место своё предлагает.

— Так это же прекрасно! — завопил Леонов так, что я даже вздрогнул. — Соглашайтесь не раздумывая!

— Да бросьте вы. Зачем мне эта головная боль, лишняя ответственность, не говоря уж о нагрузке…

— Что вы за глупости такие говорите, Александр Николаевич! Мне тогда, в двадцать шестом, предложили, помню, перепрофилирование, на эту, иномирную филологию. Я сначала со всей радости схватился за идею. Мол, дело, востребованность, не окажусь выброшен на обочину жизни… А потом представил — это снова учиться всему, ковыряться, как дитяте в песочнице. Шаг назад, болото — вы понимаете? Тогда написал заявление, что хочу исследовать гомункулов. Решился! Получил дозволение, уехал к чёрту на рога. Пришлось полностью изменить всю свою жизнь. И ни о чём не жалею! Шаг вперёд, Александр Николаевич — это всегда лучше, чем топтание на месте. Даже если поначалу будет казаться, что после этого шага всё сделалось хуже — надо лишь немного подождать. И вы поймёте, что сделали правильный выбор.

— Я не большой поклонник вертикальной философии жизни. Вы вот свой выбор сделали скорее в горизонтальной плоскости, и я вас прекрасно понимаю…

— Как же так — в горизонтальной? Нет, Александр Николаевич, вы извините. Горизонтальное перемещение, разумеется, было, но я полностью сознавал, что сделаюсь главой целого исследовательского отдела. Ответственность, полномочия, деньги. Вы не подумайте, ваш подход мне также вполне понятен. Быть может, вас это мерзкое чувство никогда и не постигнет…

— Какое чувство?

— Погружения в болото. Горизонтально можно что-то менять хоть каждый день. Но в конце концов приходит понимание, что нужно радикально поменять ракурс. Что ж, я, пожалуй, должен идти, мне необходимо показаться на службе и в целом, там… Если вдруг понадоблюсь, или просто по дружбе — вы заходите, вот карточка. После семи вечера всегда дома, ложусь поздно, не обеспокоите. Приятно было вас повидать до чрезвычайности, Александр Николаевич!

— Полностью взаимно.

На прощание мы с Леоновым даже обнялись. И вот я остался один. Рассмотрел чёрную, с белыми буквами визитную карточку, бросил на стол. Сам сел на кровать в позу мыслителя и задумался. Посещали меня когда-нибудь мысли о вертикальных передвижениях? Как будто бы и нет… Я довольно рано понял, что не переношу ответственности за людей. Как вообще можно отвечать за кого-то, кроме себя? Это надо либо им свою голову приставлять, либо верить в них, как в самого себя. А чтобы верить, надо как-то… настраивать, руководить грамотно, чтобы точно знать, что твои приказания будут исполнены. Этому учиться нужно, а учиться тому, к чему душа не лежит абсолютно — та ещё каторга.

От тяжких размышлений захотелось есть ещё сильнее. Я отыскал в ящике стола половинку карандаша и блокнот. Выдрал страничку, написал Сицкому записку, что ушёл в знакомый кабак, и оставил на столе. Окно оставил открытым, дверь запирать не стал. Красть всё равно кроме карты и записки нечего, а Сицкий может явиться и как человек, и как птица, и может даже забыть, что я его предупреждал. Кто его разберёт, учёного.

В кабаке было ощутимо меньше народа. Основной наплыв посетителей, видимо, ожидался вечером, а сейчас официанты работали на расслабоне. Как только я вошёл, навстречу мне выскочил сам Геннадий Афанасьевич.

— Очень хорошо, что вы вернулись! Вас как раз ожидают.

— Опять поклонники?

— Того не знаю. Господин очень хотел с вами повидаться, я осмелился сказать, что вы обещали заглянуть-с.

Вот-вот. А если бы я наврал и не заглянул, Геннадий Афанасьевич выглядел бы в глазах господина крайне отвратительно. И всё из-за меня. Вот она, ответственность! Сам себе не хозяин, зато другим — да. И как такое может нравиться?

— Вон тот столик, в углу. Видите, седовласый господин с прямой спиной сидит, скучает?

— Вижу. Ладно, пойду поздороваюсь. А как у вас насчёт еды?

— Настоятельно рекомендую вам суп харчо и шашлык! Шашлык буквально вот-вот доспевает, пальчики оближете!

— Уговорили, давайте и то, и другое. И можно с хлебом.

— Всё будет, всё устроим, а вы присаживайтесь!

Геннадий Афанасьевич усвистал, а я подошёл к указанному столику. Прямой и седой господин в костюме в мелкую клетку поднял взгляд, встал.

— Господин Соровский, я полагаю?

— Верно. С кем имею честь?..

— Павел Терентьевич Авель, к вашим услугам.

— Авель?

— Авель. Такая вот фамилия, с вашего позволения.

Авель смотрел на меня пристально. Судя по ощущениям, взгляд был рентгеновским, проникал прямо под череп и копался в мозгах. Ментальный маг? Возможно. К сожалению, у меня нет при себе Диль, чтобы ответить на этот вопрос.

— Я не имею чести принадлежать к аристократическому сословию, — развеял мои опасения Авель. — Всего лишь успешный делец. Моё основное дело — издательское. И основную кассу — так уж вышло — делаете мне вы. Узнав, что вы в городе, я постарался встретиться с вами, потому что, как мне кажется, нам есть что обсудить.

— Вы полностью правы, — кивнул я. — Имеются вопросы. Давайте для начала присядем.