Призраки, хоть и инопланетные, худо-бедно понимали правила и каноны, посему активные действия предпринимали исключительно по ночам, а днём отсыпались. Подойдя к дому, я заметил новые следы потусторонней активности: дом был обмотан туалетной бумагой. Рулоны разворачивались с крыши, падали на землю и тянулись до забора. Выглядело так, будто меня подвергли остракизму местные жители, но в этом мире подобные флешмобы были не в ходу, так что оставалось грешить на призраков.

Я в немом восхищении с ноткой ужаса постоял перед местом, которое совсем недавно было моим домом.

— Господин Соровский, Александр Николаевич? — послышалось сзади.

— Да, я.

— Вам письмо. Не соблаговолите ли зайти как-нибудь на почту и сообщить новый адрес? Я как увидел, что до вас корреспонденция, так и озадачился. О несчастье с домом-то весь город знает, и что вы ныне не проживаете…

Почтальон, какой-то квадратный, как из разного размера коробок составленный дяденька лет сорока, протягивал мне конверт. Я забрал его, взглянул на левый верхний угол. А, Михей, Владивосток.

Мы с гомункулом продолжали вести переписку умеренной активности. Бывший мертвец, казалось, чем дальше, тем больше восхищался жизнью. Его радовал процветающий Владивосток, он с ума сходил по кораблям, даже купил себе лодку и частенько выбирался на ней в море с женой и детьми. В последнее время полюбил собирать грибы.

Активно звал меня в гости в каждом письме, а я отвечал неопределённо. Как ни странно, авантюра с полноценным переездом казалась менее хлопотной, чем заезд в гости. Может быть, потому что «гощение» подразумевало возвращение, а я очень хорошо помнил, что это такое — путь на поезде во Владивосток. Я за свою жизнь перенёс этот кошмар дважды (второй раз — в обратном направлении). Удваивать этот опыт не было ни малейшего желания. Вот закончит Сицкий свои вокзалы нового типа для телепортирующихся через Ничто — тогда можно будет в гости наведываться. Хоть раз в месяц, если будет на то желание принимающей стороны. Впрочем, надо ещё посмотреть будет, как всё станет работать. Вдруг плохо.

— Спасибо, — кивнул я почтальону. — А насчёт адреса… Если вас не затруднит, черкните там самостоятельно, чтобы Фёдору Игнатьевичу всё приносили. Соровскому, знаете ведь?

— Как не знать! — обрадовался почтальон. — Извещу, запишем. Хорошего вам дня, господин Соровский.

Проводив его взглядом, я толкнул калитку и по шуршащей бумаге пошёл к дому. Вокруг двери бумагу оборвали. Дверь, после того как её выбила Диль, не запиралась и вообще висела косо — одна петля частично выдралась из косяка и почти не выполняла своих функций, а вторая, огорчившись от повышенной нагрузки, постепенно деформировалась. Всё как у людей…

Открылась дверь со скрежетом, от которого на душе сделалось тяжко, но я взял себя в руки. Вошёл в разорённую прихожую с валяющимися на полу шляпками, куртками, пальто и шубами — призраки разорили гардероб. Нет, я, конечно, не ксенофоб, но наш, родной французский полтергейст после всего этого уже вспоминается с нотками ностальгии. Тот так дико не лапсердачил. Правда мы ему толком раскрыться не дали…

Из гостиной доносились голоса:

— Вы, господин Акиньшин, меня, конечно, извините, да только говорите вы форменные глупости. И сами же это прекрасно сознаёте, если судить по бегающему взгляду.

— Как вы смеете! Я — аристократ! У меня не может бегать взгляд, он всегда прям и твёрд!

— Да-да, вот он прямо и твёрдо у вас и бегает.

— Мы с господином Соровским одного сословия, и я посему имею первостепенное право…

— Что же вы такое говорите, господин Акиньшин! Сословие какое-то, к чему это всё… Ох, не хотел я говорить, а всё ж таки скажу: вы в чужую частную собственность вторглись, не имея на то ни разрешения, ни основания. Тогда как я здесь живу. У меня и документ имеется, вот, полюбуйтесь, зачем я в комнату и ходил. Видите? «Проживает в доме нанимателя по адресу…» Так что находиться здесь я могу совершенно законно. И так же законно могу вас отсюда попросить. И даже полицию вызвать, сообщив им о вашем неподобающем поведении, господин Акиньшин.

Я, тихонько ступая по шубам, вошёл в гостиную. Оппоненты стояли друг против друга. К счастью, уже одетые. Только на волосах блестело досыхающее «молоко».

К доктору я уже попривык, а вот помолодевший Акиньшин удивил. Черты лица, конечно, узнавались, однако добрых двадцать килограммов лишнего веса улетучились. Я бы сказал, что передо мной некий внезапно объявившийся блудный сын господина Акиньшина.

— Ни о какой полиции не может быть и речи! — возмущался «блудный сын». — Что вы себе позволяете⁈ Я знаю Соровских не первый год! Эти люди никогда не стали бы возражать! Их доброта известна по всему миру, они единого раза не отказали в помощи страждущим! Но вы, якоже тать в нощи…

— Яко день Господень, господин Акиньшин, извольте договаривать. Мы хоть и не аристократического сословия, а тоже кой-что читали, да-с!

— Вы… — начал было я вмешиваться в ситуацию, но тут послышались шлёпающие шаги, и я вынужден был повернуть голову.

Со стороны чёрного хода на меня уверенно шла молодая женщина, будто бы вырвавшаяся со съёмок рекламы молочка для тела. Из одежды на ней было одно лишь полотенце, в которое она завернулась, причём, кривенько. Край задрался, обнажая чуть больше, чем мне следовало видеть. Собственно говоря, мне вовсе не следовало видеть эту женщину в полотенце. Зато я сразу понял, почему Акиньшин на ней в своё время женился. До сих пор это было загадкой — в женщине не было ничего привлекательного ни физически, ни духовно. Сейчас же она знатно преобразилась. Исчезли все дополнительные подбородки, расплывшиеся черты лица выразительно заострились, грудь при этом сохранила свои размеры.

— О Господи! — вскрикнула она, остановившись. — Что вы здесь делаете⁈

Я обернулся. Позади меня была только дверь. Значит, одно из двух. Либо госпожа Акиньшина, как спиритуалист, увидела что-то такое, чего не вижу я, либо вопрос, собственно, мне и адресуется.

— Живу…

— Вы… Знаете, Александр Николаевич, это уже с вашей стороны просто нижайший поступок! Мы от вас такого не ожидали.

— Я и сам обескуражен, не знаю, что такое на меня нашло. Обещаю бросить лет через пятьдесят-шестьдесят.

— Безобразие! Ипполит! Ипполит, мы уходим!

— Да, дорогая, — засуетился в гостиной господин Акиньшин.

Он схватил с кресла кучу какого-то тряпья, в котором я признал одежду его супруги, и подбежал к ней.

— Ох… Какая ты… Идём! Немедленно идём домой!

— Какой кошмар, какое бесстыдство, — повторяла Акиньшина, как заведённая, пока супруг вёл её к двери.

Проходя мимо меня, он скорчил странную рожу, которую я расшифровал так: «Не судите строго, Александр Николаевич, женщина в шоке, вот и несёт чушь. Что же до наших с вами дел — всё великолепнейшим образом в силе. Я готов подкрепить собою отряд спиритуалистов в борьбе с призраками. Сейчас вот только уведу домой, в спальню сию даму и уже через час, а лучше через два буду полностью в вашем распоряжении!»

Я кивнул. Закрыл дверь за соседями и вернулся в гостиную требовать от доктора объяснений. Собственно, я уже и злиться на него перестал…

Всё оказалось довольно просто. Доктор проснулся утром, подошёл к зеркалу порадовать себя своей молодостью и вздрогнул. Из зеркала на него смотрел практически прежний старый добрый доктор Снуль. Ну, может, поменьше морщин и седых волос.

Снуля эта метаморфоза взволновала. Он уже привык к мысли, что судьба дала ему второй шанс, и начал мысленно составлять список дел, которые хотелось исполнить, будучи молодым. И вдруг — всё, финита.

Доктор поддался мгновенному порыву и помчался к дому, наспех отовравшись Ульяну, что идёт за мемуарами. Здесь он разделся и через задний ход занырнул. Никуда не торопился, позволил себе поплавать всласть, надеясь, что, быть может, эффект от продолжительности станет долговечнее. Но тут открылась дверь, и в «молоко», один за другим, плюхнулись ещё двое.

Они заметили Снуля только минуту спустя — тот притих у дальнего края воронки и соображал, как быть. Дама подняла визг, сообразив, что её увидел в чём мать родила соседский слуга. Господин Акиньшин повёл себя более собранно. Он предложил доктору уйти в гостиную и обсудить разногласия. Снуль, уже наплававшийся, посчитал предложение разумным. Беседа у них затянулась, даме надоело плавать, и она явилась, чему я уже был свидетелем.

— Иными словами, — подытожил я, — вы хотите сказать, что даже когда — и если — мы изгоним из дома призраков, у меня на заднем дворе всё равно денно и нощно будут плескаться старики и старушки, преподнося моим детям непотребные зрелища без маркировки «восемнадцать плюс». И если я, дабы избежать этого, воздвигну забор, то обеспечу себе репутацию злодея, который отобрал у людей секрет вечной молодости.

— Я бы, Александр Николаевич, не хотел говорить, а всё ж таки скажу: сломают вам этот забор. Лучше не ставьте. Даже каменный сломают. Маги.

Доктор с каким-то крайне усталым видом опустился в кресло. То единственное кресло, которое не валялось вверх тормашками и не было разодрано в клочья буйством полтергейста. У него лишь подлокотник порвался, и из него торчала желтоватая набивка.

На колени доктор положил кипу бумаг. Документы, тетрадь с мемуарами. На последнюю упал его взгляд. Погладив ладонью обложку, доктор тихо сказал:

— Вы знаете, я ещё вчера предполагал прийти сюда, чтобы сжечь в камине сей труд. Зачем, казалось мне, цепляться за какие-то жалкие воспоминания, когда передо мною вновь открыта целая жизнь. Надо жить будущим, не прошлым. А утром, посмотрев в зеркало, я понял, что будущего нет. Осталось лишь прошлое… Молодость — что молодость! Поводок, которым держит нас жизнь. Сначала мы её не замечаем, а потом вспоминаем до гробовой доски. Как ту единственную женщину, которая была нашей судьбой, а мы уничтожили её чувство своим равнодушием…

— Дурак вы, доктор, — сказал я, в печали бродя по растерзанной гостиной. — И не лечитесь…

— Вам легко говорить, вы молоды. Жаль, не услышу, что вы скажете хотя бы лет через тридцать.

— Да то же и скажу. Чем скулить об упущенных возможностях, лучше пользоваться имеющимися. Потом и этих не будет — и вы опять будете скулить. Чего вам сейчас-то надо? Вот она, ваша молодость, на вас!

— На сутки!

— Примите душ, идите в какой-нибудь кабак и найдите там прекрасную даму, которая скрасит вам эти сутки. Не вы ли мне говорили, что баба — ключ ко всему? Вот и воспользуйтесь этим ключом. Даю вам отгул, мозги проветрить. Зачем мне нужен психиатр с депрессией — ума не приложу. И так весёлого мало.

Я пнул ножку стола, и она покатилась по полу.

— Как у вас всё просто…

— Ошибаетесь. У меня как раз всё очень сложно. Однако я в этих сложностях нахожу удовлетворение и не ною. Если же вам вдруг стало нечем заполнить жизнь, то на этой проблеме и сосредоточьтесь. Пробуйте одно, другое, пятое, десятое, пока на что-то душа не отзовётся. Не та жизнь плоха, которая скоротечна, а та, которая пуста и уныла для самого носителя. Всё, вон отсюда, не досаждайте мне.

Обескураженный доктор встал и пошёл… в душ. Ладно, забыли. Надеюсь, он потом действительно куда-нибудь свинтит.

— Диль!

— Да, хозяин?

— Найди коробки, а лучше деревянные ящики. Купи, или как там… В библиотеку их сразу, книжки выжившие соберём, раз пришли.

Провозились с Диль весь день. Доктор тактично не мешался — улетучился после душа. Мы же обходили дом, собирали и упаковывали важные или просто дорогие сердцу вещицы. Игрушки из детской, одежду, танькины украшения, постельное бельё…

Время от времени с заднего двора доносился плеск. Выглядывая в окно, я видел новых и новых соседей, увлечённо плюхающихся в инопланетном «молоке». Потом уже были не только соседи, а вовсе неизвестные личности. Лента с надписью от магической управы никого не смущала. Обещанные заклинания не работали. Всего вероятней их нейтрализовали ещё до Акиньшиных. Ну смешно же, право слово, от магов заклинаниями защищаться…

— Вечереет, хозяин, — намекнула Диль. — Прикажешь найти извозчика?

Я окинул взглядом пирамиду ящиков. Тут одним извозчиком не обойтись…

— А ты можешь всё это сама на дачу стаскать?

— Могу, конечно. А ты?

— А я не могу…

— Нет, хозяин, я имею в виду, как же ты тут, один?

— Диль, мне тридцать четыре года. Уж как-нибудь выкручусь. Приступай к транспортировке.

Диль приступила. Процесс этот был не слишком зрелищным: она бралась за ящик, исчезала вместе с ним. Минуту спустя появлялась и хватала следующий.

Убедившись, что всё идёт как будто бы правильно, я пошёл вниз по лестнице. И как раз тут в дверь позвонили.

Оказался Боря Муратов.

— На транспорте? — спросил я, заглянув ему за спину. — О! Вообще отлично. Мне бы как раз отсюда уехать на чём-нибудь. Вечереет, понимаете ли…

— Александр Николаевич, я всё прекрасно понимаю, но что вы тут делаете⁈

— Живу, Боря. Живу.

— Но ведь это же аномалия!

— А я, Боря, сколько себя помню — столько живу в аномалии.

— Но… Но…

— Вот давайте сядем в ваш экипаж, кучер скажет: «Но!» — и поедем, и помчимся, и отчаянно ворвёмся… Устал я, Боря. Целый день маковой росинки во рту не было. А ещё до дачи добираться.

Тут у Бори включилось конструктивное мышление, и он сказал:

— Так давайте заедем в ресторан, пообедаем!

— Невозможно отказаться, раз приглашаете.

Ресторанчик неподалёку от нашего квартала был мне хорошо известен, мы туда неоднократно ходили с Танькой и даже с детьми. Сказать по правде, ничего особенного, но и пожаловаться не на что. Кормят, не травят, цены умеренные, публика приличная. Иногда можно знакомых встретить, а иногда, что особенно приятно, можно и не встретить. Сегодня как раз выдался второй случай.

— Пустовато, — заметил Борис.

— Полагаю, вся округа занята купанием в моём бассейне и последующим удовлетворением потребностей омоложенных организмов, — вздохнул я, плюхнувшись за столик, покрытый белой накрахмаленной скатертью.

Официант немедленно приволок меню. Я отмахнулся, попросил жареной картошки с зелёным луком, бифштекс и салат из помидоров. Боря сидел с отвисшей челюстью, и официант решил, что тот пока не готов. Когда он убежал, Боря взял себя в руки.

— Александр Николаевич, вы что⁈

— Весь день голодный, — напомнил я. — Аж всхуднул. Надо немного утрамбоваться углеводами, как вы себе полагаете?

— Александр Николаевич, в аномалии купаются люди⁈

— Есть такое дело, — кивнул я. — Кто им запретит…

— Но… Но заклинание!

— И где оно, ваше заклинание?

Боря нахохлился от неудовольствия.

Как выяснилось, заклинание было таким себе. Куда слабее той «коптильни», что соорудил мне Антон Геральдович в своё время. По большому счёту оно лишь отправляло в управу сигнал, что кто-то вошёл на территорию.

Сигналы начали поступать с ночи. Никто на них не обращал внимания, так как дежурная смена посчитала, что сие лапсердачат полтергейсты. Может, так оно и было, ни у кого не хватало квалификации ни подтвердить, ни опровергнуть способность полтергейстов активизировать сигнализацию.

Утром они продолжились, но тогда новая смена решила, что это, должно быть, хозяева пришли за какими-то своими хозяйскими интересами. Собственно говоря, так сигнальное заклинание у них и мигало весь день, пока по чистой случайности под конец рабочего дня туда не заглянул Боря и не поинтересовался, за каким, собственно, ананасом сигнализацию установили, если уж скоро сутки как её спокойно игнорируем.

Дежурный маг не нашёлся с ответом. Однако он уже знал, что Боря выступил против старших, и использовал это в качестве контраргумента. Диалог быстро перешёл в плоскость «на себя посмотри!». Тут подскочил давешний Евгений Маркович. Он быстро во всём разобрался и наорал на Борю. Боря затруднился мне пересказать суть его претензий, однако сводилось всё к тому, что Боря — виноват, а значит, ему и расхлёбывать в личное время, ибо рабочие часы уже закончились. Вот он и приехал.

— Борь, давай по-простому, как в старые добрые времена: ну зачем тебе эта дурацкая служба? Там же сплошь какие-то нелюди…

— Опыт…

— Опыт, опыт… Вам настолько хочется по спиритуалистической части идти? В Москве?

— Ну… да. Это ведь Москва.

— Борь, посмотри мне в глаза.

Боря поднял взгляд.

— Что со Стефанией не так?

— Всё с ней прекрасно, почему вы спрашиваете⁈

— Да ты ж от неё бежишь, как от огня. Всю голову уже девушке сломал. Вон, сам же себе сейчас подстроил, что после службы ко мне послали. Ведь сам!

— Вовсе и не так, я ведь объяснял вам!

— Вы сегодня планировали встретиться?

Боря опустил взгляд.

— Мне можно рассказать, Борь. Я болтать не стану. Может, помогу чем.

Пару раз тяжко вздохнув, Боря сказал:

— Хорошо. Только, Александр Николаевич, правда — никому! Особенно — Стеше.