В Выборг, в город своего босоногого детства, я приехал только через несколько дней — в воскресенье 4-го января. Ибо 31-е декабря и все последующие посленовогодние январские дни я провёл в обществе Лены, с которой у меня завязались настоящие и крепкие отношения. По крайней мере, мне так хотелось думать и так казалось. Лена была умна, красива, вкусно готовила и мне было комфортно с ней говорить на самые разнообразные темы.

Что касается соседей алконавтов, то глава семьи, товарищ Горбушкин, сдержал обещание и 2-го января привёл-таки подмогу. Эти нехорошие мужчины переполошили весь двор, долго орали и грозились меня закопать. Поэтому мне ничего не оставалось, как выйти на улицу и прямо на глазах у школьников, которые в хоккейной коробке гоняли шайбу, закопать всю эту гоп-компашку в снег, само собой в целях профилактики правонарушений и пропаганды здорового образа жизни. Поэтому Горбушкин ни вчера, ни сегодня утром больше не буянил. А соседи нашего подъёзда буквально косяком потянулись в мою квартиру, чтобы сказать несколько приятных слов благодарности. Я даже подумал, что жаль будет съезжать отсюда в конце января.

Тем временем я подошёл к родному дому и нажал на кнопку звонка. Сторожевой пёс Тузик, выбежав из будки, на сей раз меня признал и вместо злого рычания и грозного лая до моих ушей донёслось чуть слышное погавкивание и жалобный скулёж. Тем самым Тузик давал понять, что он меня помнит, рад видеть и спрашивает: «Что вкусненького я ему принёс?».

«Извини, братец, про тебя-то я и забыл. В следующий раз куплю тебе сладкую косточку», — мысленно буркнул я и ещё раз вдавил кнопку звонка.

Наконец из придомовой пристройки вышел дед, сжимая в руках кочергу. Именно такую картину я рассмотрел в шель между досок ограды.

— Чё надо⁈ — рявкнул он. — Я же сказал, что интервью больше не даю!

— Григорий Фадеевич, это я — Миша, — помахал я рукой из-за высокого и плотного ограждения. — С Новым годом! С новым счастьем!

— Не ори, — проворчал дед, быстро открыв мне дверь.

Затем он выглянул на улицу и посмотрел — нет ли за мной хвоста? А потом так же быстро втянул за калитку во двор.

— Чё случилось-то? — зашептал я.

— Копает под тебя кто-то, Миша, — прошептал дед и повёл меня в дом. — Давеча пришёл один. Вот такой — подпиздыш, — дед обозначил рукой рост незнакомца примерно в метр сорок. — Представился корреспондентом «Комсомольской правды» и стал задавать какие-то нелепые вопросы. А потом он нам с Полиной что-то подсыпал в чай и мы буквально на минуту вырубились. И мне кажется, что я ему сболтнул лишнее. И теперь кто-то знает, что ты — самозванец.

Последние слова дед произнёс шёпотом, так как бабушка, Полина Никаноровна, была не в курсе, что я не тот Миша, за которого себя выдаю. Это известие, словно тяжёлая дубина, шарахнуло меня по голове. И я сразу же представил себя сидящим в комнате без окон и опутанным проводами, а вокруг меня суетятся врачи в белых халатах, пытаясь разгадать тайну перемещения во времени. «Меня же живым из этих застенков не выпустят», — проворчал я про себя. И тут из большой комнаты вышла совсем молодая бабушка и крикнула:

— Мишенька!

Она бросилась мне на грудь и только потом обратила внимание, что я гораздо выше ростом, чем мой двоюродный дед Миша.

— Как ты вырос? — пролетела она. — И мышцы какие накачал?

— Да уж, — крякнул я. — Я когда ещё в сентябре пошёл ягоды собирать на болото, поскользнулся, упал и ударился головой. И врач сельской больницы, куда меня проводил один лесник, и где я целую неделю пролежал, предположил, что я повредил гипофиз. А гипофиз отвечает за выработку гормона роста. Вот я чуточку и подрос. Ха-ха. Зато сейчас могу играть в баскетбол.

— Главное, что живой остался, — хмыкнул дед, покосившись на свою супругу.

После чего мы все вместе пошли смотреть мою двухмесячную маму, которая мирно спала в маленькой кроватке. 'Чего только в жизни не бывает, — мысленно пробормотал я, видя как моя родная мама спит и во сне сосёт большой палец. А потом я перешёл к раздаче подарков.

— Это тебе ба… кхе, Полина Никаноровна, настоящие американские джинсы, — улыбнулся я и вытащил обновку из спортивной сумки. — Можно носить хоть на работу, хоть в кино.

— Сколько же они стоят? — удивилась моя 30-летняя бабуля.

— Мелочи — 20 долларов, — отмахнулся я и далее вынул почтовый конверт со сберкнижкой на предъявителя. — А это тебе де… кхе, Григорий Фадеевич, деньги. Здесь одна тысяча рублей, чтобы новорожденная питалась, как следует. Чтобы у ма… кхе, у Маши было вдоволь жиров, белков и витаминов.

— С ума сошёл? — прошипел мой 30-летний дедуля. — Деньги девать некуда? Швыряешь такие суммы направо и налево.

— Спокойно, у меня ещё есть, — усмехнулся я и подумал, что клад с золотыми царскими червонцами, который поможет мне и бабушке выжить в трудные годы, тоже придётся закопать самому. — А взамен, дорогие мои родственники, я попрошу вас, когда родится внук, повесить ему баскетбольное кольцо во дворе дома. И не такое, которое болтается сейчас. А настоящее — по размерам. Пусть тренирует дальний и средний бросок. Ему эти броски в будущем очень пригодятся.

«И в прошлом, кстати, тоже», — добавил я про себя.

* * *

А спустя несколько дней, в пятницу 9-го января, произошло сразу несколько знаменательных событий. Во-первых, в Москву прилетели американские баскетболисты из команды «Нью-Йорк Нетс». И лидер их атак, афроамериканский форвард Джулиус Ирвинг, дал большое интервью нескольким печатным изданиям страны, а так же нашему центральному телевидению. И в этом своём послании он уверил, что его команда надеется только на победу в турнире, и что им прекрасно известны все сильные и слабые стороны лучших советских баскетболистов. Во-вторых, без большой помпы в Москву прилетел и белградский «Партизан». Главный тренер югославов, Борислав Чоркович, пообщался только с «Советским спортом» и сказал, что его команда сделает всё возможное для победы, и как сложится турнир в реальности — никому неизвестно. А в-третьих, на заседании Федерации баскетбола СССР приняли решение, что команды, занявшие первые два места, сыграют в суперфинале за золото чемпионата страны. Далее команды, расположившиеся на третьей и четвёртой строчке, поборются за бронзу. В общем, в советском баскетболе в кои-то веки появилась настоящая интрига. Тем более что после первого круга на заветное четвёртое место претендовало целых шесть команд: «Статиба», «Строитель», «Динамо» Москва, «Динамо» Тбилиси и даже минский РТИ.

Однако Владимир Кондрашин пришёл на обед в ресторан гостиницы «Юность», где поселили наш ленинградский «Спартак», злой как собака. Он сначала наорал на Арзамаскова, который вчера вечером пришёл в гостиничный номер чуть теплёнький. Затем досталось Белостенному, Тараканову и Капустину за то, что они громко смеются за обедом. Наконец, главный тренер добрался и до меня:

— Ну что, Юрьев, рад, что всё вышло, как ты хотел?

— Рад, Владимир Петрович, — кивнул я, поедая мясную солянку. — Рад за весь советский баскетбол, который буквально погряз в болоте. И вот сейчас в интересах сборной — у нас появился интересный чемпионат, где всё решится только в самый последний день.

— Идиот, — обозвал меня Кондрашин. — И даже хуже, ты — идиот с инициативой.

— У Фёдора Достоевского вроде бы идиот был неплохим человеком, — заметил я.

— Скобарь, — рыкнул тренер и закончил нашу дискуссию.

А во второй половине дня случилось четвёртое знаменательное событие. В мой гостиничный номер постучался Толя Мышкин и сделал просто шикарный новогодний подарок — два билета на «Гамлета» в знаменитый «Театр на Таганке».

— Не благодари, — сказал он. — У нашего форварда Жени Коваленко супруга работает администратором в этом театре. Вот мне два лишних билетика и перепало. Ленка-то с тобой прилетела?

— Со мной. Еле-еле её поселил в номер на восьмом этаже. Дал двадцать рублей, чтобы нашлось свободное место. Кстати, как раз собирались сходить погулять.

В подтверждении этих слов я показал одёжную щётку, которой чистил свои джинсы. Почему-то в Москве, не смотря на суровый месяц январь, было как-то слякотно и грязно.

— Вот и замечательно, козырь в тему, — загоготал всегда весёлый и неунывающий Мышкин.

* * *

А вечером того же дня за полчаса до спектакля, когда я и Лена прогуливались в фойе «Тетра на Таганке», до меня дошёл суть Толиного подарка. Оказывается, сюда чуть ли не в полном составе пожаловал московский ЦСКА. Хитрец Александр Гомельский тем самым решил встряхнуть своих парней перед сложнейшим матчем против американской профессиональной команды. Привёл их на «Гамлета», чтобы игроки меньше зацикливались на своём грозном сопернике. И многие парни явлись в сопровождении жён и подруг. Как по мне, то моя Лена была одной из самых красивых среди всех этих баскетбольных жён.

— Здравствуй, Миша, — поздоровался со мной 47-семилетний Гомельский и представил свою уже вторую супругу. — Познакомься, это Лилия.

— Очень приятно, — кивнул я высокой и круглолицей девушке. — А это моя подруга Лена, волейболистка ленинградского «Спартака».

— Это просто замечательно, когда подруга — тоже спортсменка, — захихикал наставник ЦСКА. — А то некоторые заведут роман с какой-нибудь актрисой, а потом бегают и от ревности волосы рвут на голове.

— Полагаете, что жёны-спортсменки не изменяют? — хмыкнул Лена.

— По разному бывает, — согласился Гомельский, — Только подруга-спортсменка быстрее поймёт друга-спортсмена, чем какая-нибудь актриса, — сказал он и предложил мне отойти для конфиденциального разговора.

Тем временем из зала в фойе вышли актёры, переодетые в толстые свитера и запели «Балладу о любви»: «Когда вода всемирного потопа / Вернулась вновь в границы берегов / Из пены уходящего потока / На сушу тихо выбралась любовь…». Увы, но среди актёров не было самого Владимира Высоцкого, автора этой песни.

— Тут такое дело, Миша, — Гомельский мгновенно перешёл на деловой тон, — завтра на игру к девяти часам вечера пожалует товарищ Брежнев с высокопоставленными товарищами из ЦК, и проиграть мы с разгромным счётом просто не имеем права. И я хочу, чтобы ты вышел за нас хотя бы во втором периоде.

— Как за вас? — опешил я. — Я завтра с пяти до семи играю против югославов за «Спартак». И скорее всего, проведу на паркете все сорок минут чистого игрового времени.

— Надо, Миша, надо, — зашептал наставник ЦСКА. — И кому сегодня легко? Тут дело идёт о государственном престиже. И если ты не согласишься сам, то завтра к вам раздевалку войдёт маршал Гречко и просто прикажет.

— Это же какая-то чушь? — всплеснул я руками и покосился на Толю Мышкина, который сделал виноватое лицо, дескать, меня заставили и я ни в чём не виноват.

— Я ещё раз повторяю — это не моя идея, — замялся Гомельский, потому что, скорее всего, соврал. — Ты представь ситуацию — сидит товарищ Брежнев, а нас «проклятые янки» громят с разницей в тридцать очков. В Федерации тут же полетят головы с плеч. И моя, кстати, тоже.

В этот момент актёры театра очень эмоционально заголосили следующие строчки песни: «Свежий ветер избранных пьянил / С ног сбивал, из мертвых воскрешал / Потому что, если не любил / Значит, и не жил, и не дышал…».

«Час от часу нелегче, — буркнул я про себя. — Кто-то подозревает меня в том, что я — самозванец. Следовательно, эта информация рано или поздно где-нибудь да всплывёт. Отыщут по весне останки моего двоюродного деда и что делать тогда? Куда бежать? Обратно в будущее? А что касается завтрашней игры, то если подключится маршал Гречко, то упираться и отказываться нет никакого смысла. Сыграю два матча подряд. Не развалюсь».

— Так что ты решил, Миша? — спросил Александр Яковлевич.

— Если согласуете этот «финт ушами» с Кодрашиным и с американцами, то я не возражаю, — тяжело вздохнул я и пошагал к Лене.

Очень жаль, но после такого разговора я долго не мог сосредоточиться на самом спектакле. А там под лучами софитов на страшной серой сцене с какой-то огромной, катающейся туда и сюда, занавеской разворачивалась трагедия маленького чёрного человека, который ломал голову отомстит за смерть отца или не отомстить. «Быть или не быть, вот в чём вопрос, — хрипел Владимир Высоцкий. — Достойно ль смиряться под ударами судьбы, / Иль надо оказать сопротивленье / И в смертной схватке с целым морем бед / Покончить с ними?».

И моя Лена была так поглощена театральным действием, что вцепившись в мою ладонь своими длинными изящными пальцами, буквально не отрывалась от сцены. Я же был поглощён совсем другим. «Кто копает под меня? Кого заинтересовал мой секрет? — думалось мне. — Если ЦСКА, то они бы давно разыграли этот козырь и вывели бы меня из игры. А если это не ЦСКА? Следовательно мной заинтересовались за океаном».

— Ну конечно! — прошептал я про себя и, мысленно хлопнув по голове, вспомнил странный вопрос одного американского журналиста: «я — тот за кого себя выдаю или нет?». — Они сейчас активно собирают информацию и вывалят её на суд мировой общественности прямо перед самой Олимпиадой. Это будет жёсткий удар и по сборной, и по мне. Правда есть один нюанс — если они не найдут тело моего двоюродного деда Миши, то вся эта сенсационная информация будет лишь плодом воспаленного воображения. Конечно, они могут весной нанять и поисковиков, но к этому моменту я ещё что-нибудь успею придумать.

Я непроизвольно улыбнулся и наконец-то обратил внимание, что нашего Гамлета уже вызвали на дуэль. И тут меня ждало разочарование. Как такой дуэли зрителям не показали. Высоцкий и ещё один актёр в белом свитере корчили лица, рычали друг на друга и грозно стучали клинками на расстоянии в несколько метров. «Условность, — догадался я. — Хотя как по мне, то поединок — это не тот место, где требуется условность. Сам по себе контакт уже заставляет по-настоящему напрячься и сопереживать или Гамлету, или Лаэрту. Убить или не убить — вот в чём главный вопрос».

Зато Лена была просто в восторге. Когда мы после спектакля в свете уличных фонарей медленно прогуливались по Фрунзенской набережной, моя подруга на все лады беспрерывно расхваливала Владимира Высоцкого: «Ах, какой мужчина, какой мужчина! Какой напор, какой талант!».

— Тебе разве не понравилось? — спросила она, когда я недовольно засопел.

— Сильное произведение, — расплывчато ответил я. — Однако я хочу заметить, что спорт и баскетбол в частности — это тоже в каком-то роде спектакль. Только наш спектакль более настоящий, более живой, где всё решают доли секунды. Одно неудачное решение и ты проиграл. Или вдруг случился один удачный отскок мяча — и ты на вершине блаженства, ты победил. И гениальный спортсмен ничем не уступает гениальному актёру.

— Просто ты приревновал, — захихикала Лена.

— Если только самую малость, — улыбнулся я и, прижав к себе подругу, с жаром поцеловал её тёплые и мягкие губы. А через пару минут, когда мы вдоволь нацеловались, я добавил, что завтра покажу такой спектакль, что его надолго запомнит вся огромная страна. — У меня сейчас спортивная форма — лучше некуда. Эге-ге-гей! — прокричал я в сторону реки Москвы.

— Сдаётся мне, что я полюбила хвастуна! — прыснула от смеха Лена.

— Это мы ещё посмотрим, хвастун я или нет, — с важным видом произнёс я и снова поцеловал свою подругу.

* * *

А уже меньше, чем через сутки, я впервые в своей жизни столкнулся с вязкой, жёсткой, а порой и жестокой югославской защитой. Удары локтями по рёбрам и удары по рукам, тычки исподтишка сыпались на меня как из рога изобилия. Команда гостей, коей являлся белградский «Партизан», была в корне не согласна со своим статусом аутсайдера и мальчиков для битья. Парни в серой мышиной форме, на которой большими белыми буквами было написано: «PARTIZAN», делали всё, чтобы затащить нашу первую игру дня в клатч, то есть в напряжённую и нервную концовку. И до 35-ой минуты матча им это вполне удавалось.

Так на табло горел счёт — 62:59 в нашу пользу. А ещё за пять персональных замечаний у нас покинули площадку Саша Белов и Володя Арзамасков. Оба этих спортсмена слишком много горячились в первом периоде. И хитрые югославы своими симуляциями их легко выбили из игры.

— Бараны, — шипел на них Владимир Кондрашин.

А переполненные трибуны лужниковского Дворца спорта, которые сегодня вместили 14 тысяч человек, болели за нас, как за футбольный московский «Спартак». «Спартак!» — скандировали они и ритмично хлопали в ладоши, выбивая ритм: «та-та-та-та та-та». Само собой благодаря такой горячей поддержке игралось горздо лучше, чем на некоторых унылых матчах чемпионата СССР. Кстати, на последние минуты игры мы вышли в следующем составе: Саша Белостенный, Владимир Павлов, Сергей Тараканов, Гена Капустин и я, Михаил Юрьев. Отдельно хотелось бы сказать про Павлова. Как только присел на лавку Саша Белов, двухметровый Владимир достойно заменил его в защите, где бился как лев. И где не успевал дотянуться до мяча Белостенный, там приходил ему на помощь Павлов.

Что касается наших соперников, то они весь матч отыграли в семь игроков. В атаке у них выделялись игроки сборной Югославии: 192-сантиметровый Драган Кичанович, номер 5-ый, и 197-сантиметровый Дражен Далипагич, номер 14-й. Этот кучерявый и усатый Далипагич набрал львиную долю очков своей команды. Далее под кольцом у «Партизана» боролся юный 18-летний центровой Миодраг Марич, рост — 206 сантиметров, номер 11, и 23-летний Душан Керкез. Керкез имел рост — 202 сантиметра и играл под номером 7. И наконец, разгонял атаки нашего неуступчивого соперника миниатюрный 183-сантиметровый Борис Беравс. Его игровой стиль чем-то напоминал игру нашего Саши Большакова: быстро, просто и надёжно.

Вот и сейчас Беравс ускользнул от Генки Капустина, забрался в наш правый угол и оттуда сделал пас на набежавшего из глубины Далипагича. Саша Белостенный поднял руки вверх и постарался этого югослава даже не касаться, чтобы судья не свистнул фол. Поэтому 14-й номер гостей, приземлившись на две ноги, прыгнул чуть левее Белостенного и с отскоком от щита забил очень сложный мяч. Счёт стал — 62:61 и я мысленно выругался: «Ёкарный бабай, да когда же ты перестанешь попадать?». Однако когда Капустин получил мяч, и хотел было пронестись через всю площадку, подобно болиду на звёздном небе, я крикнул:

— Гена! Не спеши! Играем, мужики, с чувством, с толком и после нормальной расстановки в нападении.

После чего мы шагом перешли центральную линию площадки. Белостенный занял место в «усах», на границе трёхсекундной зоны. Павлов и Тараканов расположились в углах. А я и Капустин встали в семи метрах от кольца гостей, примерно под сорок пять градусов к плоскости щита. Гена ещё чуть-чуть постучал мячом в пол, а потом сделал резкую передачу на Тарика. И Тараканов смело пошёл из левого угла на кольцо соперника. «Решил выполнить передачу на уллей-уп», — догадался я и для подстраховки двинулся в трехсекундную зону, толкаясь с югославским игроком. И точно, через секунду Саша Белостенный взмыл вверх и, поймав передачу от своего друга и товарища, всадил мяч в кольцо «Партизана».

— Даааа! — закричали московские болельщики, которым такие слэм-данки особенно нравились.

— Давай ещё! — проорал какой-то горластый парень, сидевший около самой площадки. — Даваааай!

— Защита! — рявкнул я и при счёте 64:61 понёсся на свою половину поля, словно почувствовав неладное.

И тут игрок югославской команды сделал длинный пас на рывок Дражена Далипагича. «Вот такой баскетбол нам нужен», — мысленно усмехнулся я и в высоком прыжке прервал данную передачу. И пока все игроки соперника застыли в полупозиции, не понимая, кто кого должен встречать и держать, рванул на кольцо белградского «Партизана». За несколько секунд я лихо ушёл от одного игрока гостей, затем от другого и когда до корзины соперника осталось четыре метра, сделал два шага и ещё один мяч с громким хлопком воткнул сверху.

— Дааа! — радостно вскрикнули зрители на трибунах.

Счёт за четыре минуты до конца поединка сделался — 66:61 и тренер Борислав Чоркович тут же потребовал тайм-аут.

— Отличный данк, — поздравил меня с успехом Володя Павлов.

— Самое главное — вовремя сделанный, — улыбнулся я и напомнил парням, что с югославами нужно играть внимательно, осторожно и не подаваться на их провокации.

Однако как я и предвидел, за 40 секунд до финального свистка при комфортном счёте — 72:68 в нашу пользу, случилась эта самая провокация. А произошло это так: Саша Белостенный поборолся за отскок и уверенно схватил мяч двумя руками. Ему бы тут же сделать передачу на стоящего напротив Сергея Тараканова. Но Белый развернул свой корпус, чтобы посмотреть — кто находится в лучшей позиции? И игрок югославского «Партизана», так здорово подстроился к нашему юному и малоопытному центровому, что отлетел на четыре метра в поле и грохнулся на спину.

Польский судья так и застыл со свистком во рту. Саша Белостенный тоже замер, как статуя, не понимая, когда он успел нанести такой сокрушительный и нокаутирующий удар. Тренер гостей Борислав Чоркович буквально тут же запричитал, что его парня покалечили, сломали ему лицо в нескольких местах и вообще лишили нормальной полноценной человеческой жизни. Вот польский судья и купился на данный спектакль нескольких баскетбольных актеров, которые сыграли не хуже Высоцкого в «Гамлете».

— Да вы чё⁈ — заорал Александр. — Я его даже пальцем не тронул! Это симуляция! Это гольная и позорная симуляция!

— Всё-всё, лучше не лезь, хуже будет, будет хуже, — я приобнял Белостенного, попытался его успокоить и оттащить подальше от товарища судьи.

Кстати, поляк показал ему фол и назначил два штрафных броска в наше кольцо, что было неприятно, но не смертельно.

— Сколько тебе заплатили за такое судейство⁈ Сколько⁈ Я дам больше! — не выдержал мой юный друг и тут же получил ещё один технический фол и отправился на лавку.

«Ой дурак», — схватился я за голову. И на паркет вместо Белостенного выбежал Андрей Макеев, и мы остались вообще без центровых. Бросать в бой малоподвижного Мишу Силантьева Владимир Кондрашин откровенно побоялся, и скорее всего, правильно сделал. Тем временем на линию штрафных бросков вышел Дражен Далипагич, так как того юголсавского игрока унесли на нослках. И Далипагич послал все три броска точно в цель. Таким образом, за 40 секунд до конца игры счёт стал критический — 72:71.

— Держим, мужики, мяч все 30 секунд! — потребовал я от своих партнёров по команде.

Но не тут-то было. Югославы включили командный прессинг. Володя Павлов, который проводил первоклассный матч, выскочил за лицевую линию и отдал передачу прямо в руки Драгану Кичановичу. Лично у меня после такой передачи челюсть отвсила. А Кичанович обыгрался с Далипагичем, и метко бросил со средней дистанции. Счёт стал — 72:73 и лужниковский дворец спорта притих, как на похоронах кого-то из членов ЦК.

— Бараны! — проорал Кондрашин, но тайм-аут за 25 секунд до конца встречи не взял.

Поэтому в следующую секунду на своей половине я получил пас от Макеева и крикнул, что играем изоляцию, и что огромная просьба не тупить! Теперь вся надежда оставалась на моё хладнокровие и на мою меткую руку, которую я тренировал с трёх лет. Югославы тем временем откатились на свою половину поля и принялись ждать наших дальнейших действий. Их наставник прокричал, чтобы никто не фолил. Я же медленно перевёл мяч через центральную линию, так как спешить теперь было некуда и атаковать требовалось непременно на самых последних секундах.

— Давааай! — закричали с трибун. — Дави югов!

Тут ко мне приклеился один из игроков «Партизана» и начал тихо материть меня на хорошем русском языке. Остальные же наши парни отошли к левой бровке и увели за собой всех баскетболистов соперника.

— Не умеешь по-русски материться, не берись, — криво усмехнулся я и, дождавшись, когда на табло осталось всего три секунды, перевёл мяч между ног, сделал шаг назад, и вдруг моя нога в кроссовке поехала на какой-то луже. Кто-то, упав на паркет пару минут назад, оставил на нём часть своего пота и теперь из-за этого пота я не успевал пойти в проход.

«Ёкарный бабай!» — прокричал мысленно я и бросил по кольцу с этих восьми метров. Секунды на табло истекли, а мяч, ударившись в дужку кольца, подпрыгнул вверх, затем коснулся щита и провалился в сетку, словно невидимая рука мифического бабая подправила его внутрь.

— Дааааа! — радостно заорал я от счастья и просто стал прыгать на месте, подняв обе руки вверх.

— Даааа! — заревели переполненные трибуны, когда на табло загорелся окончательный счёт — 74:73 в нашу пользу.

Затем на меня накинулись те игроки, которые были в поле и начали пихать, толкать и трепать мои непослушные волосы. Потом выскочили парни со скамейки запасных и все вместе они подняли моё тяжёлое тело на руки и три раза легко подбросили вверх. Наконец, ко мне подошёл Владимир Кондрашин и сказал:

— Ты извини меня, старика, за то, что я на тебя часто злюсь. Характер у меня сложный. И спасибо тебе, Майк, за победу.

— Да я уже привык к вашему характеру, Владимир Петрович, — улыбнулся я. — И вам спасибо за матч. Теперь мы просто обязаны обыгрывать югославов на Олимпиаде.

— Теперь наверняка, — крякнул Кондрашин и тут увидел, как травмированный, почти что мертвый, югославский игрок уверенным шагом и без посторонней помощи направляется в раздевалку. — Одним словом — артисты.