Мне часто приходилось слышать такую точку зрения, что Владимир Кондрашин как тренер был гораздо сильнее Александра Гомельского, и что он за счёт грамотной ротации состава побеждал со средним игроками более сильные команды. Может быть, это было и так, а может и не так. Однако если верить фактам, то в Ленинграде превосходно работала селекция и мимо глаз Владимира Петровича не проходил ни один талантливый юниор страны. Его помощники высматривали перспективных ребят на первенствах области и юниорских соревнованиях. Потом привозили этих парней в 62-е училище и постепенно доводили до основы. Поэтому «Спартак» 70-х по составу уступал только ЦСКА, который переманивал к себе уже готовых мастеров. И сколько же раз «Спартак» одолел более сильных московских армейцев? Если посчитать все игры чемпионата СССР, то не больше десяти, а проиграла команда Кондрашина в два раза больше. При этом «Спартак» периодически уступал командам, что были значительно слабее. Так что я бы Гомельского недооценивать не стал.

Вот и в сегодняшней игре, в средине второго периода, наставник ЦСКА перехитрил своего ленинградского визави. А вышло это так — к 28-ой минуте матча, играя самой молодой пятёркой в мире, мы уверенно вели со счётом 64:51. Весь этот первый отрезок после перерыва Гена Капустин отработал просто гениально. Как только кто-то из нашей пятёрки, Белов, Тараканов, Белостенный и я, выходил на хорошую позицию, так тут же шёл своевременный пас от Генки. И нам оставалось только не промахнуться. В защите же буквально царил Саша Белов, забирая весь подбор. А совсем ещё молоденький Саша Белостенный отвешивал такие блок-шоты, что было любо дорого посмотреть.

Но потом Владимир Петрович бросил в бой свежие силы, усадив всё наше игровое сочетание на лавку. Идея заключалась в следующем — дать нам пять-шесть минут восстановить силы, а потом вернуть на площадку и спокойно дожать деморализованного соперника. Гомельский же в эти минуты выпустил всех лидеров: Сергея Белова, Ивана Едешко и, Алжана Жармухамедова. И эта ветеранская гвардия при поддержке двух «уральских самоцветов» Анатолия Мышкина и Станислава Ерёмина устроила такой ураганный баскетбол, что к 33-ей минуте счёт был уже равный — 68:68. В частности армеец Белов за этот промежуток времени вообще ни разу не промахнулся.

И когда основательно «запахло жареным», Кондрашин схватился за голову, взял тайм-аут и наорал на Силантьева, Арзамаскова и Макеева.

— Как ты играешь, Зяма⁈ Как ты играешь⁈ — голосил Петрович на Володю Арзамаскова. — Ты что баран, идиот или скобарь⁈ Кто ты такой?

— Как платят, так и граю, — пробубнил Зяма в ответ, имея в виду нашу последнюю зарплату в размере 169-и рублей и 15-и копеек.

— Ты учти, если не возьмёшься за голову, то этот сезон в «Спартаке» для тебя последний! — рявкнул Кондрашин.

— И с кем вы останетесь? С этими что ли? — Зяма кивнул на меня и моих юных друзей. В данный момент Белостенный, Белов, Тараканов, Капустин и я активно разминались, чтобы вернуться на площадку. — При таких зарплатах вы их после Монреаля больше не увидите! Даже в Минске платят по 500 рублей на брата. А в Тбилиси так вообще по косарю.

— Вот и езжай в Тбилиси, — отмахнулся от него главный тренер.

Нам же Петрович не сказал ни слова. И наша стартовая пятёрка вышла на паркет немного деморализованной. Лично я был просто уверен, что Белый, Тарик и Капуста в данную секунду переваривают сказанное Арзамасковым. Конечно, мы во время американского турне неплохо заработали. Например, у меня после Штатов появились две сберегательные книжки на предъявителя: одна на четыре тысячи рублей, другая, которою я планировал отдать деду, на тысячу руб.

Но одно дело сборная и совсем другое — родная команда. Когда нам сегодня утром выплатили декабрьскую стипендию в 169 рублей, то многие парни просто опешили — где премия в квартал, где двенадцатая зарплата? И первого секретаря Ленинградского обкома, Григория Романова, можно было понять — зачем ему поддерживать команду, которая играет в городе на Неве по очень большим праздникам? В этом сезоне «Спартак» получил возможность провести при своих болельщиках всего пять матчей с 19-го по 24-е февраля. И до следующего сезона — это было всё. Я и Кондрашин пообещали Романову привезти в Ленинград заокеанских профессионалов, но этот международный турнир перехватила более шустрая Москва.

Кроме того, прямо здесь в Вильнюсе я несколько раз видел, как к Белостенному, Капустину и Тараканову подходили представители разных баскетбольных команд и прощупывали их на тему перехода, предлагая улучшение жилищных условий и значительное повышение денежных вознаграждений. А Саша Белов, когда мы как-то раз выпили по кружечке пива, признался, что он любит Ленинград, что большой патриот своей страны и к Петровичу относится как к родному отцу. «Только с каждым днём мне всё сложнее найти мотивацию, ради чего работать? — произнёс он. — Всё что можно я уже завоевал. Даст Бог, в этом году мы ещё раз возьмём золото чемпионата СССР и выиграем Олимпиаду. А что дальше? Ради чего выкладываться на сто процентов и терпеть усталость и боль?». Потом Александр спросил: «сможет ли он заиграть в НБА?». И я дал ему утвердительный ответ.

— Мужики, пока мы на паркете, пока мы в игре, давайте не думать о деньгах, — сказал я своим парням, прежде чем возобновился матч.

— Тебе хорошо рассуждать, тебе квартиру сняли, — проворчал Тараканов. Сергей хотел перевезти в Ленинград маму из Красноярска, но пока квартиру нашли только мне. А ещё Тарика усердно обрабатывали «разведчики» из ЦСКА, где его хотели видеть сразу после Олимпийских игр.

— Отдам я тебе эту квартиру к концу января, — буркнул я.

В этот момент мяч из-за лицевой линии выбросил Саша Белов. И я, получив эту передачу, буквально полетел на кольцо нашего грозного соперника. Армейцы после тайм-аута вышли чуть-чуть на расслабоне, вот я и решил их взбодрить. Пока Сергей Белов, Иван Едешко, Алжан Жармухамедов, Анатолий Мышкин и Станислав Ерёмин смотрели друг на друга и вопрошали — кто должен встречать меня? Я пересёк центральную линию, затем лихо влетел в трёхсекундную зону и, за счёт евростепа переиграв Жармухамедов, забил очередные свои два очка. Счёт сделался — 70:68 и болельщики из Вильнюса разразились аплодисментами.

— Ещё раз повторяю — потом о деньгах поговорим! Не время сейчас бабки считать! — прокричал я.

— Кто Майка слушать не будет, с тем я отдельно поговорю в раздевалке! — прикрикнул на молодых парей Саша Белов и, кажется, все всё правильно поняли.

По крайней мере ни о зарплате, ни о квартире больше никто не высказывался. Вместо этого мы взвинтили темп и какое-то время вели в счёте. Но ближе к окончанию матча, поймавший кураж, ЦСКА подобрался к нам на расстояние одного точного выстрела — 83:81. Правда владение мячом было на нашей стороне. И Гена Капустин перевёл этот мяч в нападение. Табло показало, что до финального свистка осталось 1 минута и 10 секунд. Кондрашин от бровки потребовал держать мяч как можно дольше. Чем мы и занялись, передавая баскетбольный снаряд друг другу по периметру в отдалении от армейского кольца. В принципе мы и так понимали, что атаковать нужно тогда, когда истекает время владения мячом. 30 секунд на нашу атаку, 30 на ответный выпад ЦСКА и конец игре.

Однако армейцы пошли в активный и агрессивный прессинг и оголили свою трехсекундную зону. В «краске» остались Алжан Жармухамедов и наш Саша Белостенный. Поэтому Капустин отдал передачу Белому. И тот принялся обыгрывать ветерана ЦСКА спиной — удар в пол, резкий разворот на 180 градусов на одной ноге, неплохо отработанный на тренировке. И Жару ничего не оставалось, как пихнуть нашего центрового в спину. Но Белостенный умудрился, падая за лицевую линию, забить с отскоком от щита. Счёт стал — 85:81 и мы радостно заорали: «даааа!», так как судья, засчитав мяч и дал пробить ещё один штрафной бросок.

— Красава, Белый! Красава! — хлопали мы Александра по плечу.

Правда смотреть на то, как он забросит или промахнется никто не остался. Мы вчетвером дружно откатились на свою половину поля, думая теперь больше об обороне. И увы, Белостенный свой штрафной бросок не реализовал.

И тут как назло за 40 секунд до конца, зеркальная ситуация повторилась около нашего кольца. Толя Мышкин получил в трёхсекундной зоне передачу от Стаса Ерёмина. Потолкался с Серёжей Таракановым и тоже забросил мяч с фолом, сделав счёт — 85:83.

— Бараны! Скобари! — прокричал Кондрашин.

Хотя если бы не злополучная пятиминутка, которую сочинил нам именно Владимир Петрович, мы бы уже, поздравив друг друга с победой, сидели в раздевалке и пили горячий чай. Но как говориться — беда не приходит одна. Мой друг Мышкин, зараза такая, забил дополнительный штрафной бросок. Счёт стал — 85:84 и переполненный зал «Статиба» загудел в предвкушении жаркой развязки этого противостояния.

Теперь уже, когда мы перешли в нападение, Капустин отдал мяч в оим цепкие руки. Парни даже организовали для меня изоляцию, отойдя к левому краю площадки и уведя за собой игроков ЦСКА. А напротив меня остался защищаться друг Мышкин.

Кстати, мы с ним в первый же день этого вильнюсского турнира хорошо посидели в баре гостиницы и о многом поговорили. Жил теперь товарищ Князь в комнате армейского общежития. Жалование ему положили около трёхсот рублей в месяц и пообещали однокомнатную квартиру ближе к лету.

«Да нормально всё, — признался Толя после пары кружек пива. — В команде приняли хорошо. Бывший одноклубник по „Уралмашу“, Стас Ерёмин, скучать особенно не даёт. Веселимся с ним в меру сил и способностей. И если сказать честно, то я бы и так после Олимпиады перебрался в ЦСКА. В общем, жить можно. Всё окей». Я же подумал, что от судьбы не убежать. Коли Мышкину выпало родиться в семье военного, то стало быть играть ему в ЦСКА до конца игровой карьеры, а потом и тренировать одноимённый женский баскетбольный коллектив.

Но в данный момент времени я о том разговоре даже не вспоминал. Я привычно перевёл мяч между ног. Сделал шаг назад и после перевода мяча за спиной, резко двинулся на кольцо. Мышкин на полтора метра отстал. Наперерез мне с левого края рванул Жармухамедов. Но я уже, сделав два огромных шага, взмыл в воздух и одной рукой словно гвоздь мощно вколотил баскетбольный снаряд в корзину ЦСКА. Зал взорвался от восторга. Счёт за 15 секунд до конца поединка стал — 87:84. И мы быстро понеслись на свою половину поля, дабы не пропустить стремительную контратаку московской команды.

— Собрались, мужики! — проревел Саша Белов. — Осталось ещё чуть-чуть потерпеть!

«Хорошо, что нет трёхочковых бросков, — усмехнулся я про себя. — И теперь главное не фолить, не тупить и не глупить».

Тем временем армейцы бодренько прибежали в нападение и после пары передач доверили мяч почётному ветерану и лидеру своих атак — Сергею Белову. Против Белова защищаться пришлось именно мне. Он укрыл мяч корпусом и лихорадочно соображал как выбраться на бросковую позицию.

— Время, Сергей Саныч, время, — шепнул я Белову, подгоняя его и заставляя спешить и нервничать.

— Отвали, — прошипел он и, высоко выпрыгнув верх, развернулся и выстрелил по нашему кольцу.

Но мяч от его руки, ударившись в заднюю дужку, отлетел на центр трёхсекундной зоны. Всё же Белов немного поспешил. Как вдруг из «краски» выше всех взмыл Толя Мышкин. И он, пока мы хлопали глазами, легким движением правой кисти подправил мяч в нашу баскетбольную корзину. Счёт сделался — 87:86. Но армейцы это попадание встретили без особой радости, так как истекли последние секунды матча. После чего литовские болельщики встали со своих мест и устроили нашим двум командам громкие и дружные аплодисменты.

— Спасибо за игру, — протянул я ладонь Сергею Белову.

— Отвали, — прорычал он и, развернувшись ко мне спиной, быстро пошагал в раздевалку.

— Спасибо, Стас, за игру, — сказал я Ерёмину, у которого краснел бланш под глазом. Видать его кто-то из наших зацепил, когда толкались под кольцом.

— В следующий раз мы вас обязательно дожмём, — обиженно ответил он, пожав мою руку.

— Спасибо за матч, Князь, — обратился я к Мышкину. — Приедешь на новый год в Питер? У меня теперь там своя съёмная квартира с алкашами по соседству. Будет весело. Ха-ха-ха.

— И тебе спасибо, испортил нам праздник, — пробурчал Толя, а потом захохотал. — Алкаши за стенкой — это весело. Ха-ха. Но извини, обещал родителям, что приеду к ним на праздник в Свердловск.

— Тогда с наступающим, — приобнял я своего друга и соперника.

— Хороший матч, — потрепал меня по голове наш капитан Саша Белов.

— Бараны, — погрозил нам кулаком Владимир Кондрашин, за то что я дал армейцу Белову бросить по кольцу, а Александр упустил Толю Мышкина и позволил ему забить два очка.

«Чудеса в решете, — подумал я, направляясь в подтрибунный коридор. — Гомельский бы от радости прыгал на месте, если бы его парни победили. А Кондрашин опять чем-то недоволен. Конечно, можно было выиграть матч и без нервов. Но это же игра, где многое решает удача и спортивное везение. К тому же теперь для первого места в чемпионате СССР достаточно во втором круге обыграть всех, кто значительно слабее нас по составу. И в самом последнем матче против ЦСКА можно и не напрягаться. Странный всё-таки человек наш Владимир Петрович Первый».

* * *

Во вторник 30-го декабря в своей съёмной квартире я устроил генеральную уборку. Не хотелось встречать Новый год в грязи и в бардаке. К сожалению, с компанией на этот любимый для всех советских людей праздник, у меня получился полный облом. Гена Капустин укатил к родителям в Пензенскую область. Саша Белостенный улетел к родственникам в Одессу. Серёжа Тараканов, которому я пообещал передать эту квартиру ближе к концу января, умчал к маме в город Красноярск. Увы, но с остальными товарищами по «Спартаку» у меня таких отношений, чтобы напрашиваться к ним в гости либо приглашать кого-то к себе, не сложилось. Единственный с кем из старожилов я хорошо общался — был Александр Белов. Но он запланировал провести новогодний вечер в обществе Шуры Овчинниковой, и я им мешать не желал.

В общем, именно в этот предновогодний день я очень остро ощутил себя лишним человеком, который вывалился из своего времени и теперь здесь в 1975-ом году куролесит от души. Поэтому, вытащив на улицу старый ковёр, с которым мне досталось данное съёмное жильё, я принялся валять его в снегу, а потом, перекинув через детскую железную лесенку, хлопать специальной пластмассовой хлопушкой.

Глухие удары этой «мухобойки» разносились по всему двору. Падал мелкий белый снежок. И я подумал: «А почему бы мне завтра не поехать в Выборг? Для деда подарок у меня готов — это сберкнижка на предъявителя. Для бабушки у меня остались американские джинсы фирмы „Levi’s“. Всё же моей бабуле всего тридцать лет и носить джинсы ещё не поздно. А для мамы, которой исполнилось всего чуть больше двух месяцев, можно прикупить пелёнки или распашонки, или и то и другое вместе. Завтра днём приеду к ближайшей родне в гости, 1-го января вернусь обратно, а 2-го числа наступят самые обычные производственные будни и я снова пойду на тренировку».

Как вдруг поток моих мирных мыслей, под которые я хлопал ковёр, прервал истошный женский вопль: «Ой-ой-ой помогите! Ой-ой-ой убивают!». Это верещала соседка с моей лестничной площадки. Эта полная 40-летняя женщина с короткими и вечно грязными волосами выбежала из подъезда в калошах и в телогрейке поверх белой длинной ночнушки. А за ней вылетел её законный супруг, сосед-алкоголик. Тоже в телогрейке, тоже в калошах на босу ногу и в старых спортивных трико. В руках же поборник пьяного образа жизни сжимал молоток для заколачивания гвоздей.

«Убивают!» — кричала соседка, улепётывая от собственного супруга. Однако никто на помощь этой даме бальзаковского возраста не спешил. Так как двор давно привык к подобным театрализованным представлениям и вмешиваться в подобные разборки было себе дороже. Шибанёшь соседа в лоб, а потом жертва бытового насилия сама же на тебя напишет заявление в милицию.

Я ещё раз хлопнул хлопушкой по ковру, пытаясь сделать вид, что ничего не слышу. Но тут из подъезда выбежали дети этой ненормальной парочки — дочь лет двенадцати и ещё четверо более мелких ребятишек. И мне просто пришлось вмешаться.

— Эй, сосед! — рявкнул я и, сжимая в правой руке пластмассовую хлопушку, поспешил на помощь. — Подожди! Давай поговорим спокойно без молотка!

Соседка в этот момент плюхнулась в сугроб, а её муж-алкоголик остановился и уставился на меня мутными налитыми кровью лазами.

— Тебе чё больше всех надо⁈ — гаркнул он. — Это моя жена, чё хочу, то с ней и делаю! И вообще она у меня трёшку свистнула, сука! Её за это убить мало!

Я же, мысленно обозвав себя дураком, в несколько больших шагов оказался рядом с бузотёром и сказал ему одно слово: «ху!», чтобы спровоцировать на отмашку молотком. И сосед почти моментально им и отмахнулся. После чего я отскочил чуть в сторону, поймал алкоголика за шиворот, когда он по инерции завалился вперёд, и аккуратно макнул его головой в сугроб со снегом.

— Ой-ой-ой спасите, моего мужа убивают! — буквально тут же заверещала соседка.

— Спокойно, гражданочка! Спокойно! — рявкнул я. — Никто вашего законного супруга не трогает! Все мои действия согласованы с советским законом и именуются пропагандой здорового образа жизни!

— Какой ещё пропагандой? — визгливо спросила женщина.

— Газеты читать надо, гражданка, — криво усмехнулся я. — Иногда они сеют разумное, доброе и вечное. Между прочим, в них только и пишут про снежные ванные и снежное обтирание.

И как только голова её мужа высунулась из сугроба, я повторно приподнял тело домашнего тирана за шиворот и окунул его в следующий свеженький снежный холм.

— Вот теперь порядок, теперь снежную ванну можно занести в зачёт, — хмыкнул я и, подобрав молоток, добавил, что это есть холодное оружие, и что за него можно загреметь на приличный срок в места не столь отдалённые. — Муж протрезвеет, отдам, — закончил я маленькую лекцию о трезвом и здоровом образе жизни и пошагал сворачивать свой ковёр.

* * *

А уже через час, когда я драил полы, ко мне заглянул участковый и сделал первое серьёзное внушение, за то что я нанёс вред здоровью гражданина Горбушкина. Потом прибежала мадам Горбушкина и потребовала драгоценный молоток назад. Затем в мою квартиру позвонила их двенадцатилетняя дочь. Эта худущая как жердь девчонка сказала: «спасибо» и попросила какой-нибудь еды для себя и своих братьев и сестёр. Пришлось отдать девочке кастрюлю с недавно сваренным куриным супом, так как дети ­– это святое. И в СССР было всё для счастливого детства.

Поэтому во второй половине дня я сбежал из этой нехорошей квартиры, проклиная тот день, когда согласился пожить в подобных хоромах. Поел я уже в ресторане на Невском. А затем направился в Дом ленинградской торговли, что располагался на пересечении улицы Желябова и Волынского переулка. Там в это 30-е декабря было просто не протолкнуться. Ленинградцы словно с цепи сорвались в поисках новогодних подарков. Кроме того, здесь на первом этаже установили большую искусственную ёлку и дополнительные торговые ряды с новогодними игрушками, где были навалены: блестящие шарики, стеклянные зайцы, белки, медведи и конечно же шишки с гирляндами.

Правда мне эти игрушки были ни к чему, так как у меня и ёлки-то никакой не было. Но взбудораженной толпе разве что-то объяснишь? Вот я и пробирался еле-еле к каким-нибудь более практичным товарам. Однако меня неумолимо отнесло к стеллажам с книгами. Я ещё подумал: «Взять что ли что-нибудь для легкого чтения в электричке?». И тут мои глаза упали на скромную книженцую, которая называлась — «Следователь по особо важным делам». Я протянул к ней руку и мои мощные баскетбольные пальцы соприкоснулись с нежной женской ладонью. Я повернул голову и не поверил своим глазам — на меня смотрела Лена Орехова, которая тоже заинтересовалась этой книжкой.

То есть в этой дикой гудящей толпе, где проще было потеряться, чем встретиться, я столкнулся с девушкой, о которой думал все последние дни. Вот и не верь после этого в ангелов хранителей.

— Привет, — опешил я.

— Здравствуй, — натужно улыбнулась Лена. — Выбираешь новогодний подарок для своей новой подруги?

— Какая ещё подруга, когда я весь декабрь провёл в разъездах? — хмыкнул я и мысленно про себя добавил, что встреча с Живиле — это не в счёт. Такие любовные интрижки нельзя сравнивать с серьёзными отношениями.

— Тогда почему ты мне не позвонил?

— Я звонил несколько раз, но твоя мама сказала, чтобы я тебя больше не беспокоил. Вот я тебя и не беспокоил.

— Когда это она такое говорила? — нахмурилась Лена.

— Молодые люди, вы покупать что-то будет? — влезла между нами какая-то суетная женщина.

— Нет, — хором ответили мы и отошли в сторону от стеллажа с книгами.

Слева и справа от нас перемещались какие-то люди в шубах и в пальто, а мы стояли друг напротив друга, словно на маленьком островке в бушующем море людской толпы.

— Я звонил где-то в начале декабря из Каунаса, — смущённо пробурчал я.

— Начало декабря, это когда я вернулась из Москвы, — задумчиво проговорила Лена. — Господи, так она тебя перепутала с одним сумасшедшим поклонником из института. Он мне весь телефон оборвал. Я ему раз сказала, чтобы он отвязался. Два сказала. А он ничего понимать не хочет и не желает.

— Может мне ему стоит об этом сказать? — улыбнулся я. — Я недавно заметил, что у меня неплохой дар убеждения.

— Было бы замечательно! — захихикала девушка. — Кстати, а ты где встречаешь Новый год?

— В Выборг хочу съёздить к родственникам.

— А давай этот Новый год встретим вместе? — предложила она.

— Замечательная идея, — засмеялся я. — Что ж она мне самому в голову не пришла?

— Кто-то из двоих должен быть умным, — прыснула от смеха моя подруга Лена.