Уйти сразу не получилось. В дверь гостевых покоев постучали, и на пороге появилась Элиза, в домашнем платье, с двумя книгами под мышкой. Разговор она явно репетировала заранее и всё равно не знала, с чего начать.

— Кузен… — медленно проговорила она, переминаясь с ноги на ногу. — У меня к вам два важных дела…

— Конечно, проходите.

— Себастиан, я не могу больше притворяться больной. — Она прошла в комнату, села на краешек кресла, а книги положила на колени. — Мама уже посылала за лекарем, он сказал, что я совершенно здорова, и теперь она смотрит на меня как на симулянтку. Алана вчера на приеме так меня хвалила за работу в казармах с пострадавшими от набега. Мама заверила, что я обязательно приду в фонд на практику, и в будущем стану помогать в работе. Поэтому завтра мне придётся пойти туда. Я обещала вам быть осторожной, но не могу вести себя как затворница.

Себастиан помолчал. Спорить тут было не с чем, постоянно сидеть дома девушка не могла, к тому же, далеко не факт, что к ней на самом деле подходил кто-то опасный. Возможно, это был просто словоохотливый человек с самым обычным лицом, хотя вероятность этого была довольно невелика.

— Хорошо. Идите. Только скажите точно, куда и когда пойдёте.

— Здание благотворительного фонда де Стардов, с десяти утра и до вечера.

— Тогда завтра я буду там же. Не рядом с вами и не на виду, но постараюсь проследить. И если человек без лица снова подойдет, вы не побежите ко мне, вы просто продолжите раскладывать одеяла и поговорите с ним. Узнаете, чего он хочет, а я прослежу, чтобы с вами ничего не случилось.

— Договорились. — Элиза выдохнула с облегчением, и тут же покраснела, потому что пришло время перейти ко второму делу. — А это… — Она протянула книги. — Это отцовские. Ваши. Стыдно признаться, но когда дядя распродавал библиотеку, я была девчонкой и стащила две книги с полки, самые толстые, потому что в них было больше всего картинок. Держала у себя все эти десять лет. А теперь вы вернулись, думаю, они должны достаться вам.

Себастиан взял книги. Тяжелые, в потертой коже, с ослабевшими корешками. «Атлас обитателей Пустошей», авторский экземпляр, и второй том, которого он никогда не видел: «О свойствах крови тварей и живых тканей», без имени издателя, отпечатанный, судя по бумаге, на собственные деньги и малым тиражом. Может, и вовсе в единственном экземпляре.

— Стыдно должно быть тому, кто распродавал библиотеку, — произнес он после паузы, глядя на переплеты. — А вы их спасли. Спасибо, Элиза.

Девушка ушла, а он открыл атлас наугад и понял, почему кузина назвала его самым толстым: между страницами лежали листы бумаги с пометками и дополнительными рисунками. Отцовская рука, аккуратная и стремительная, записывала мысли, разобраться в которых, вероятно, мог только он сам. Например, у статьи о катакомбном жнеце стояло: «клинок: живая кость, растет в течение жизни, прячется в кости руки?» У статьи о болотных кровососах: «кровь как среда, см. кровь, с. 40». Он открыл вторую книгу на сороковой странице и прочел: «связующее: кровь дроу. Держит ткань сорок дней. Дальше отторжение».

Себастиан закрыл книгу. Открыл снова и пробежался ещё по нескольким страницам, но вновь особо ничего не понял. Закрыл окончательно и положил обе книги на стол, очень аккуратно и даже с определённой долей уважения.

«Кровь эльфов», — негромко повторил Каэлар. — «Носитель, а твой папашка и правда стоял у самых истоков создания гибридов».

— Теперь это очевидно, — согласился Себастиан. — Даже не знаю, как на это реагировать, если честно.

«Гордиться, разумеется. Проделана такая серьёзная работа».

— Ладно, с книгами разберусь позже. Возможно, привлеку Ирен или даже профессора Менделя.

Он собирался быстро и привычно, машинально проверяя экипировку. Кинжал остался один, и его он зарядил от осколка камня души: руны занялись алым и погасли, впитав максимальный заряд. Второй поломанный клинок он заменил на тот, что забрал у Тихого, увы, совершенно обычный, хоть и сделанный из хорошей стали. Перебрал револьвер, обычные патроны бросил россыпью в левый карман, а три экстренных пачки разложил по отделениям. Ружье Тихого он повертел в руках и вернул за шкаф: внутри зданий длинный ствол только мешает, а по городу с ним и вовсе не побегаешь. Последний защитный амулет из своего запаса он надел на шею. Пустой кисет для пыльцы лег во внутренний карман.

До Ордена он добрался в восьмом часу вечера, спустился в лабораторию, толкнул дверь без стука и остановился на пороге.

Ирен стояла посреди лаборатории в темно-синем платье с высоким воротом, аккуратной шалью и с прической, на которую ушло явно больше двух минут. Рядом на столе лежала сумочка, в которую доктор пыталась уложить инструменты для взятия анализов.

Себастиан застыл на пороге, невольно залюбовавшись фигурой доктора Хольт.

— Себастиан? — обернувшись, удивилась она. — Что вы так странно смотрите?

— Не смотрю.

— Ещё как смотрите.

— Любуюсь, — поправил он. — Платье вам очень идёт. Было бы здорово, если бы вы надевали его почаще.

Ирен неуверенно улыбнулась.

— Спасибо, конечно, но это не мой стиль. В платье работать в лаборатории слишком опасно, оно может загореться, да и ткань не защищает от кислоты.

— Зачем же вы тогда его надели?

— Для дома де Стардов. Хочу навестить лера де Фалька, но являться в дом аристократов в обычной одежде как-то неуважительно. Да и могут просто не пустить, я же не истребитель «А»-ранга, которому открыты все двери.

Ирен взяла сумочку и прошла к двери с видом глубочайшего достоинства, но Себастиан остался стоять на месте, и женщина остановилась перед ним, глядя снизу вверх.

— Напоминаю, чтобы вы не подумали лишнего. Это профессиональный визит.

Себастиан продолжал стоять на месте.

— Тогда я снова напомню о своей профессиональной ревности.

— Мне это очень лестно, правда. Но наука не терпит моногамии, мы должны обращаться ко всем источникам информации. — Ирен ткнула пальцем в грудь Себастиану. — Вы позволите мне пройти?

Истребитель сделал шаг в сторону.

— Ох, извините, был настолько очарован вашим видом, что ноги отнялись.

— Ваша пыльца следопыта уже дозрела, — бросила на прощанье доктор Хольт. — Я разложила её по удобным мешочкам для вас, там, на столе.

— Какая забота, — искренне восхитился Себастиан. — На сердце сразу стало так тепло.

Ирен открыла рот, закрыла его и вышла, очень аккуратно притворив за собой дверь. Себастиан остался в лаборатории один, с несколькими мешочками пыльцы и с редким для последних дней ощущением, что мир еще не совсем сошел с ума.

На Свечную он пришел около девяти вечера, в сумерках. Винный погреб покойного Гроса стоял ровно там, где описал Бренн: низкая дверь под аркой, замок, объявление «закрыто на учет», выцветшее до нечитаемости. Старый замок продержался против отмычки полторы минуты.

Внутри не было ничего: стеллажи без единой забытой вещи, пол, выметенный до камня, и за отставшим кирпичом ниша, о которой говорил мародёр. Разумеется, совершенно пустая. Даже запаха не осталось, ни вина, ни реагентов, ни людей. Себастиан сыпнул щепоть пыльцы на пол у входа и подождал. Порошок лег ровно, мертвой белой пылью, не отозвавшись ни на что: за последние часы через эту дверь не прошел никто живой, а судя по пыли на полу, гораздо дольше.

«И снова зацепка, которая никуда не ведёт», — оценил Каэлар.

— Как будто это уже становится привычно, — пожал плечами Себастиан. — Камень воду точит, рано или поздно я найду их следы. Может, больше повезёт на Северной заставе.

Но до заставы он этой ночью так и не добрался. В Нижнем Городе, там, где Кожевенный переулок упирается в задворки рыбного ряда, стояли два экипажа секуритате с фонарями на козлах, и оцепление из полудюжины стражников уже растягивалось вокруг приземистого двухэтажного дома с лавкой внизу. Себастиан подошел, показал знак и услышал ровно то, что ожидал:

— Дальше нельзя, лер. Место преступления.

— Какого?

— Убийство. Дознаватель уже работает на месте.

Офицер секуритате и правда обнаружился у дверей, и лицо его не выражало ровным счетом ничего, кроме скуки, как и на кладбище неделю назад. Сухощавый, лет сорока, застёгнутый на все пуговицы несмотря на духоту, с аккуратными бакенбардами, подстриженными явно не позже сегодняшнего утра. Форменный сюртук вычищен, сапоги блестят, бланк на планшете разлинован от руки под линейку. Человек, который тридцать лет каждое утро выходит на работу, ненавидит её и при этом ни разу не опоздал. Кребиц. Себастиан мысленно отметил, что у судьбы своеобразное чувство юмора.

— Лер де Грейв. — Худощавый дознаватель даже не поднял глаз от бланка. — Дилетантов на место преступления не допускаем. Идите дальше по своим делам.

— Я работаю по заявке городского совета по делу Вивисектора. Если это его работа, то это мое место преступления не меньше, чем ваше.

— Дело Вивисектора ведет де Фальк.

— И он имеет достаточно мозгов, чтобы со мной сотрудничать, — не удержался Себастиан. — Предлагаю и вам последовать его примеру.

Кребиц наконец поднял глаза, и в них мелькнуло нечто отдаленно похожее на раздражение.

— Де Фальк прислал утром распоряжение через посыльного: истребителя «А»-ранга Себастиана де Грейва допускать ко всем материалам по делу Вивисектора и не чинить препятствий. Я считаю распоряжение неуставным, но и не вижу смысла с этим спорить. — Он зашёл внутрь и махнул рукой, чтобы истребитель следовал за ним. — Ничего не трогать. Вопросы задавать только мне. Со свидетелями не говорить, если они вдруг найдутся.

— Знакомые правила.

— Они не меняются.

Себастиан вошел и последовал за дознавателем. Убитый лежал в комнате над лавкой, на полу у стола, и первое, что бросилось в глаза, была рыжина: густые рыжие волосы, щетина, и волосы на крупных руках. А вот присмотревшись к телу внимательнее, Себастиан не смог сдержать вздох удивления. Живот покойного был вскрыт и снова зашит. Грубо, крупными стежками, как зашивают холщевые тюки, и из-под стежков выпирало то, чем его набили: серая кожа с чешуей, куски покровов с зазубренным краем, сизые железы в вощеной бумаге, которые кто-то заталкивал в человека прямо так, не разворачивая. Части тварей из Пустошей. Видимо, товары, украденные со складов сразу после недавнего набега тварей.

У стены стражника выворачивало наизнанку, и никто не делал ему замечаний.

— Марк Ламберт, — сухо сообщил Кребиц. — Тридцать восемь лет, бригадир похоронной команды, южный участок стены. Сосед нашел час назад, услышал шум. И записка при теле имеется. — Он кивнул на стол, где лежал лист, исписанный тем же ровным почерком, что и записка, оставленная рядом с судьей Ольсеном: даты, вес, цена, кому продано. — Впервые вижу, чтобы Вивисектор делал нечто подобное и объяснял причину убийства.

Бригадир с южного участка. Себастиан смотрел на рыжие волосы и слышал в голове голос Бренна: двое бригадиров, свести могу, они и не прятались особо. Один из двух. Вивисектор пришел к нему раньше и на этот раз решил действовать немного иначе — забил пузо тем, что крал этот бригадир, а потом оставил записку, которую обычно ранним утром отправлял в «Вечерний Грейфолл» репортёру Пиппсу.

— Он вынес приговор, — пояснил Себастиан. — Этот человек воровал части тел тварей из Пустошей и продавал контрабандой. Вот ему и вернули товар. Внутрь.

Кребиц помолчал.

— Я запишу это как версию.

— Запишите. — Себастиан достал кисет. — Вы сказали, что его убили всего час назад?

— Час с четвертью. Что вы делаете?

— То, что вы на кладбище назвали бесполезной тратой дорогого реагента.

Пыльца легла на пол у тела и тут же ожила: серебро потемнело, налилось и потянулось к окну двумя цветами сразу, янтарным и багряным, переплетенными в одну дорожку. Так светился след существа у особняка и возле склепа — гибрид человека и твари.

— Он ушел через окно, — сообщил Себастиан, распахивая створку. Под окном тянулась крыша лавки, а за ней дворы. — И дальше по крышам. Дознаватель, мне понадобятся ваши люди, чтобы держать фонари и не мешать.

А дальше выяснилось, что пройти по следу Вивисектора будет не так-то просто. Он не ходил, а прыгал. Дорожка пыльцы тянулась по крыше десять шагов и обрывалась у края, и Себастиану приходилось спускаться, искать глазами, куда мог приземлиться это прыгучий гибрид, сыпать новую щепоть и ждать, пока серебро отзовется двумя цветами. Потом еще десять шагов, и снова обрыв. Каждый прыжок стоил нескольких щепотей пыльцы, и их было очень много: тварь прыгала по Нижнему Городу с крыши на стену, со стены на навес, через дворы, через канал, по перилам моста. К первому часу ночи опустел уже второй мешочек пыльцы. Кребиц шел следом с двумя стражниками и фонарями, молча, и только раз, глядя, как истребитель вытряхивает в грязь очередную щепоть серебра ценой в недельное жалованье, произнес:

— Дорого.

— Дешевле, чем следующий труп.

— Не факт, — очень тихо произнёс себе под нос дознаватель.

Ночной Нижний Город ещё не спал: где-то плакал ребенок, где-то лаяла собака, а в окне над скобяной лавкой горела свеча и за ней сидела старуха, не спуская глаз с четверых людей, которые ползали по крышам с фонарями. Утром об этом будет судачить весь район, а может и весь город, отметил Себастиан и тут же забыл: пыльца на карнизе снова отозвалась двумя цветами.

«Заметь, как он идет», — вполголоса заговорил Каэлар. — «Не кратчайшим путем. Он обходит фонари и открытые площади, каждый прыжок с укрытия на укрытие. Не тварь и не человек, а самый настоящий гибрид, знающий, как ходят патрули и при этом способный скрыться от любого внимания».

— Настоящий хищник, — выдохнул Себастиан, спрыгивая с навеса. — При этом имеющий человеческие мозги и отлично знающий город.

След закончился на заднем дворе красильни у Мельничного канала, у чугунной решетки водостока, из которого тянуло теплом и краской.

— Следы ведут внутрь, — указал он стражникам.

Спустя пару минут тяжелая решетка была снята и аккуратно прислонена к стене. Двуцветная дорожка уходила в черный провал и терялась там, в темноте, откуда доносился шум теплой воды.

Себастиан посмотрел на провал, потом на оставшиеся мешочки пыльцы и двух уставших стражников во главе с дознавателем.

— Оставайтесь здесь. Держите вход, никого не пускайте и тем более не выпускайте, кроме меня. Если к рассвету я не вернусь, сообщите об этом месте де Фальку.

— А вы?

— А я вниз. Один.

— Нет, — спокойно произнес Кребиц.

Себастиан обернулся. Дознаватель стоял у решетки с фонарем, застегнутый на все пуговицы, и лицо его по-прежнему не выражало ничего кроме скуки.

— Мы преследуем убийцу, — безэмоционально пояснил он. — Протокол требует присутствия дознавателя. Городские коммуникации в ведении секуритате, а не Ордена, и запретить мне спуск вы не можете. Я иду с вами.

— Дознаватель, там внизу существо, которое прыгает на четыре человеческих роста и убивает одним ударом. Вы же сами видели, как он передвигался.

— Тогда вам точно понадобится лишний клинок.

«Возьми его», — неожиданно посоветовал Каэлар. — «Как минимум, пригодится как наживка. А если и погибнет, то это не твои проблемы, это даже не тот блондин с цепями, который постоянно вертится вокруг тебя».

Спорить было некогда: с каждой минутой след остывал. Себастиан забрал у одного из стражников фонарь, и первым спустился в провал. Кребиц двинулся следом, а стражники наверху задвинули решетку за ними, оставив внизу только два круга света от фонарей и шум воды.

Под Красильными рядами текла не вода, а преимущественно краска. Теплые сбросы мануфактур выходили в коллектор цветными ручьями, багровым, синим, грязно-желтым, и густая жидкость в главном рукаве переливалась мутной радугой, от которой шел пар. Фонари пробивали густой пар всего на десять шагов, и во всем этом химическом полумраке не было ни крыс, ни насекомых, ни тех бледных тварей, которыми пугают детей. Но пыльца успешно брала след и здесь, по кирпичному карнизу вдоль рукава, и первую метку Себастиан увидел через сотню шагов: три параллельные борозды на высоте плеча, глубокие, свежие, с белой кирпичной крошкой в бороздах.

— Что это? — Кребиц поднес фонарь ближе к стене.

— Граница. Он метит территорию. Три борозды, высота плеча, всегда одинаково. Дальше их будет больше, и ближе.

— Вы знаете о Вивисекторе подозрительно много.

— О, поверьте, я знаю о нем даже больше, чем он сам. Это и есть результат работы настоящего профессионала.

Идти приходилось по карнизу, скользкому от красочной пленки, и в двух местах, где карниз обрывался, переходить рукав вброд по колено в теплой синей воде. Кребиц входил в нее, не меняясь в лице, только придерживал фонарь над головой. Себастиан считал время: с ухода от решетки прошло около сорока минут, от убийства почти три. Пыльца держала, но серебро на карнизе отзывалось все ленивее, и это означало ровно то, чего он боялся: след остывает.

Меток становилось больше. Через двести шагов они шли через каждые двадцать, через четыреста через каждые пять, и все свежее, и все глубже, а теплый рукав уводил вправо, к сбросу, откуда пар шел уже горячий, как из бани. Кребиц считал шаги вслух, вполголоса, и записывал повороты в книжку, не останавливаясь, и Себастиан против воли признал, что от дознавателя есть польза: обратную дорогу этот человек найдет с закрытыми глазами.

«У тебя для этого есть я», — чуть ревниво напомнил Каэлар. — «Я запомню каждый поворот».

В этот момент дорожка пыльцы уперлась в лаз. Низкий, полукруглый, старой кладки, за которым угадывалось пространство побольше, сухое и теплое. Запах пришел раньше, чем свет: густой, сладковатый, тяжелый, и Кребиц позади коротко, судорожно сглотнул. Себастиан знал этот запах. Так пахнет разделочная яма у заставы на третий день жары, когда остатки туш тварей уже сняли со стены, а закопать еще не успели.

Он вошел первым, с револьвером в правой руке и фонарем в левой, и остановился, давая глазам и желудку привыкнуть.

Пещера была невелика, шагов двадцать в поперечнике, с низким сводом, с которого сочилась теплая влага, и с утоптанным полом. Свет фонаря доставал до середины, и на первый взгляд здесь было пусто. Но, как выяснилось, всё самое интересное пряталось по стенам, в тени, и чтобы увидеть это, надо было зайти чуть глубже.

Себастиан пошел вдоль левой стены, медленно, держа фонарь на вытянутой руке. Первой из темноты проступила ниша в кладке, выровненная доской, на которой в ряд стояли банки. Обычные стеклянные банки, какие в лавках держат под соленья, без крышек, до половины залитые затхлой водой, и в этой грязной мути плавало то, что тварь принесла с охоты. В первой лежала кисть руки, ладонью вверх, с пальцами, растопыренными водой, как у пловца. Во второй что-то, что он не сразу опознал: срез уха вместе с прядью рыжих волос. В третьей плавали глаза, целые, с обрывками нервов. Ни спирта, ни формалина, ни соли, просто теплая вода из сброса, и в этом тепле плоть жила своей, последней жизнью: у стенок банок стоял белесый налет, в самой плоти копошилось нечто живое, и над каждой банкой висело собственное маленькое облако запаха.

— Он их не обрабатывает, — произнес Себастиан, и голос его прозвучал в пещере глухо. — Просто хранит, сам не понимая, зачем.

Кребиц за его спиной молчал, и Себастиан не стал оборачиваться, чтобы не видеть, как дознаватель силится сохранить спокойное выражение лица.

Вторая ниша была ещё хуже первой, потому что там лежала аккуратно расправленная и разглаженная человеческая кожа со спины и плеч. Снятая одним куском, с двумя родинками у лопатки, которые еще можно было разглядеть. Под кожей, на камне, темнело пятно: ее положили сюда сырой, и она сохла просто лёжа на деревяшке.

Себастиан заставил себя дышать ртом и идти дальше. Третья ниша встретила его блеском. В ней, на куске чистой ветоши, разложенной с такой тщательностью, что она резала глаз посреди всей этой гнили, лежали предметы: судейская печать с гербом города, которой Ольсен скреплял приговоры. Тонкое обручальное кольцо. Пряжка от ремня с двумя буквами. Медная бляха стражника, старого образца, с номером, стертым до неразличимости, и Себастиан замер над ней на лишнюю секунду, потому что бляха лежала отдельно от всего остального, посередине ветоши, как кладут единственную вещь, которую считают по-настоящему ценной.

Дальше, в углу, где стена загибалась к своду, стояло обычное деревянное ведро, полное до краев, и над ним вились мухи, единственные живые существа, которых он до сих пор встретил в канализации. Разумеется, Себастиан заглянул в ведро, и тут же запретил себе запоминать увиденное.

В самой дальней части комнаты на большом плоском камне, явно используемом вместо стола, лежала тетрадь. Толстая, в клеенке, с загнутым уголком, чистая и сухая посреди всей этой сырости, единственная вещь, о которой здесь заботились по-настоящему. Себастиан поднял ее к свету и открыл. Похоже, это была тетрадь Ольма, которую он вел двадцать восемь лет. И Вивисектор решил воспользоваться ей и написать что-то своё, вот только неровные закорючки едва ли напоминали слова.

«Что-то мне подсказывает, что письма Пиппсу писал точно не житель этого места», — заметил Каэлар.

— Это очевидно, — согласился Себастиан.

Только теперь, обойдя пещеру по кругу и вернувшись к лазу, он сложил всю картину воедино. Тварь не просто убивала, а пыталась собирать доказательства, как это делает дознаватель. И хранила их так, как умела. Но всё это было лишь игрой больного разума, не способного мыслить здраво.

— Пусто, — выдохнул Кребиц за его спиной, и голос дознавателя впервые за ночь дрогнул. — Его здесь нет.

Себастиан не ответил. Он очень медленно ставил фонарь на камень, чтобы освободить руку и вытащить кинжал. Потому что за спиной дознавателя, в проходе, через который они только что вошли, в темноте кто-то мерно, с трубчатым присвистом, вдохнул…