Письмо Даниила жгло пальцы. Я понимала: мальчишку надо вытаскивать. Но лезть в логово Столпянского в одиночку — самоубийство. Я дождалась Николая в малой гостиной. Он вошел, пахнущий морозом и дорогим табаком, и замер, увидев моё лицо. Без лишних слов я протянула ему помятые листы.

Брат читал молча. Его брови ползли вверх, а челюсть сжималась так, что желваки ходили ходуном.

— Это... это за гранью, Лиза, — выдохнул он, откладывая письмо. — Если это правда, Аркадию мало каторги.

— Что нам делать, Коко? Мы не можем оставить его там. Ему шестнадцать.

— Ты — ничего, — отрезал брат. — Сейчас же поеду к Евгению. Шелестов лучше знает этот гнилой дом, он знает изнанку этой семьи лучше кого бы то ни было. Он разберётся, где правда, а где ловушка. А ты... — он шагнул ко мне и крепко взял за плечи. Его взгляд был непривычно серьёзным, почти жёстким.

— Ты займись делом. Нам нужны деньги, Лиза. Большие деньги. Иначе через полтора месяца Столпянский придет за нашим домом. И за новой типографией. И всё это — кровь, пот, наши нервы и страхи — всё уйдет ему в карман. Ты это понимаешь?

Я впервые осознала, что мой легкомысленный брат прав. Без капитала мы просто героическая декорация. Николай ушёл, а я быстро нацарапала ответ новому заказчику. Короткий, сухой: «Жду. Можно сегодня.».

Записку забрал мальчишка-посыльный, который всё это время топтался в прихожей, шмыгая носом. Не успела дверь закрыться за ним, как Марфа доложила о новом посетителе.

Отец пропадал на складах, и это было кстати. Я приняла гостя в парадной гостиной. В комнату вошел мужчина, от которого за версту пахло духами, да так густо, так приторно, что начинала болеть голова.

— Александр Дубрович, — представился мужчина. — Звезда Императорских театров!

Красив до зубовного скрежета. Высокий, с идеальной осанкой, волосы уложены волосок к волоску. Но в глазах лихорадочный блеск пойманного на краже зверька. Хотя, уверена, обычно эти глаза в случае необходимости льют мёд такого качества, что ни одна не устоит!

— Лизавета Платоновна, — он приложился к моей руке, обдав ароматом мускуса. Скинув довольно лёгкое для зимы, но так выгодно облегающее фигуру пальто, он, осмотревшись, прошёл в гостиную. — Вы моя последняя надежда. Моя репутация... она висит на волоске.

А потом вздохнул и присел в кресло, картинно заломив руки. Я смотрела на актёра по жизни и вспоминала рассказанные недавно Николаем сплетни о нём: жена Авдотья Петровна была старше его на семнадцать лет. Сказочно богата, патологически ревнива и держала на очень коротком поводке.

— Извольте по существу, Александр, — я сложила руки на коленях. — Ваша интрижка с юной балериной Сивцовой уже стала темой для анекдотов в Гостином дворе. Что вы хотите от меня?

— Это была ошибка! — он почти вскрикнул, но тут же понизил голос. — Мимолетное увлечение. Но Авдотья... она грозит разводом. А это значит, что я останусь в одной рубашке на мостовой. И, что хуже, она закроет мне доступ во все театры. Она влияет на дирекцию, понимаете? Мне нужно, чтобы она поверила: ничего не было. Чистая платоническая дружба!

Дубрович смотрел на меня с надеждой. Я видела, что он знает цену своей красоте и привык, что женщины тают. Но мне было скучно. Этот жиголо не вызывал симпатии. Я решила отпугнуть его сразу. Суммой, которая заставила бы его заикаться.

— Мои услуги стоят дорого, — я чеканила слова. — Это будет стоить...

Эта сумма покрывала треть нашего долга Столпянскому. Я ждала, что он вскочит и выбежит вон.

— Конечно. Без проблем, — быстро ответил он. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Я опешила. Если это карманные деньги, которые дает ему жена, то это время тоже в какой-то мере лишено рассудка!

— Авансом, — вставила я, щурясь. — Прямо сейчас.

— Я могу оплатить сегодня же, Лизавета Платоновна. Это не вопрос.

— Наличными, — я шла ва-банк, уверенная, что у этого павлина нет и копейки собственных средств в кармане.

— Да, можно и наличными. Завезу через час.

Я почувствовала странную смесь досады и азарта. С одной стороны: помогать этому лжецу было противно. С другой — деньги спасали нашу семью.

— Хорошо, — я поднялась. — План прост. Мы не будем доказывать, что вы святой. Мы докажем, что балерина Сивцова... безнадежно влюблена в другого. И этот другой — человек, которого ваша жена знает и уважает.

— И кто же это? — Дубрович подался вперёд.

— Поэт, которого вы сами ей представите. Мы найдём молодого, бедного, но безумно талантливого юношу. Мы создадим «тайную переписку». Я напишу такие письма от его имени к балерине, что ваша Авдотья Петровна сама начнёт их сводить. Она станет плакать над их любовным романом, будет извиняться, что подумала о вас такое! А ваши визиты к балерине? О, вы просто были посредником. Носили письма. Передавали мольбы. Вы — благородный друг влюбленных. Вы рисковали своей репутацией ради чужого счастья!

Дубрович замер. На его лице расплылась восторженная улыбка.

— Гениально... Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке.

— Деньги привезёте сейчас же, и я начну работать, — отрезала я. — А теперь идите. Мне нужно обдумать весь план целиком. Но если вас не будет через час, считайте сделку сорванной!

— Не извольте подозревать меня, уважаемая спасительница. Я до банка: обналичу чек и уже через двадцать минут буду у вашего порога!

Когда он ушёл, я долго смотрела на заснеженный сад. С этими неожиданными, да к тому же лёгкими деньгами у меня появилось ощущение, что мы выплывем. Нужно скорее начинать работать с рекламодателями по нашему шоу. Побегать придётся, но… «волки любят бегать».

Деньги от актера Дубровича лежали в моём бюро через сорок минут. Тяжёлая пачка ассигнаций, пахнущих старой кожей и дорогим парфюмом. Каждая бумажка жгла мне совесть. По сути, Авдотья Петровна сама оплачивала спектакль, поставленный для её же ослепления.

План был прост и циничен. Актер сам найдёт нищего поэта с горящими глазами. Да и балерина была не против получить сумму, которая позволит ей жить несколько месяцев не впроголодь. А ещё, она без проблем согласилась сменить объект «страсти». Теперь они должны были разыгрывать безумную любовь на глазах у всего света.

Дубрович же оставался в стороне — невинный друг, едва знакомый с «этой парой». Я чувствовала себя отвратительно. Грязно. Но долг перед Столпянским висел над домом гильотиной. Деньги были нужны так остро, что совесть пришлось запереть на замок.

«Да простит меня Авдотья!», — шептала я, подкрашивая губы перед зеркалом, но отражение смотрело на меня с нескрываемым презрением.

Николай вернулся с Евгением. Они вошли в гостиную молча. По их лицам я поняла: письмо Даниила – серьезная вещь. Мы быстро собрались и выехали в сторону особняка моего бывшего жениха. Карета подпрыгивала на обледеневшей мостовой. За окном мелькали серые фасады, а внутри было тесно от невысказанных опасений.

— Как долго эта семья будет приносить нам одни неприятности? — Николай нервно стукнул по подлокотнику, но тут же он вспомнил, что Евгений — часть этой семьи, хоть и бывшая, но всё же! И осёкся. — Простите.. Я не хотел...

— Нет, Николай, вы совершенно правы, — Евгений грустно улыбнулся, глядя в окно. — Они утомили и меня. Но Даниил... он другой породы. Я прочёл его строки, и мне стало страшно. Надеюсь, мальчишка просто преувеличил масштаб трагедии. Юности свойственен драматизм.

У дома Столпянского Евгений велел нам ждать в конце улицы. Он выпрыгнул из кареты, запахнул пальто и быстрым шагом направился к парадному. Мы с братом остались в тишине. Не хотелось обсуждать планы, не хотелось строить догадки. Мы просто выгорели. Каждый из нас смотрел в свою сторону, считая минуты.

Евгений вернулся быстро. Он шел размашисто, почти бежал. Вскочил в карету, и мы сорвались с места.

— Его нет дома, — выдохнул он. — Сказали, мальчик в университете.

Кучер погнал лошадей в центр города. Университет встретил нас колоннами и холодным ветром, стайками замёрзших студентов у центрального входа и рядом припаркованных экипажей. Но и там нас ждал провал. Декан сообщил сухо: Даниил Кожухов не посещал лекций уже неделю. Его место пустует.

— Но он же писал... — я схватилась за край сиденья. — Он писал, что дядя спит и видит, как забрать его наследство и не пустить учиться. Что химия и физика — это единственное, что его держит.

Что-то в этой истории нечисто.

Николай нахмурился:

— Если его нет ни дома, ни в университете, где он?

— Я сам с этим разберусь, — голос Евгения стал жёстким, как металл. — Сейчас же поеду в жандармерию. Если потребуется, я покажу им это письмо. Семья семьёй, но это уже пахнет преступлением. Вы разрешаете мне это, Елизавета? Это ваш документ.

— Да, конечно, — ответила я без малейших сомнений. — Делайте всё, что нужно. Главное, найдите его.

Мы высадили Шелестова у полицейского управления и поехали домой. Город погружался в вечерние огни, а в моей голове царил такой хаос, что мне по силам было только лечь спать.

Нужно было дописать сценарий шоу для генерала. Нужно было встретиться с балериной и её новым «поэтом», чтобы отрепетировать их ложь. Работа — лучшее лекарство от липкого страха. Колонки сами себя не напишут, а счета сами себя не оплатят.

Но я заснула, как только голова коснулась подушки. Хоть прилегла я на пару минут только для того, чтобы отдохнуть.