Мы сидели в столовой. За окном валил густой тяжёлый снег, засыпая следы ночного безумия. Свет свечей дрожал в хрустале. Мы с папенькой только что вернулись от нотариуса, ввалившись в дом, как два заговорщика, удачно ограбивших банк.

Николай и Софья сидели напротив, едва притронувшись к обеду. Их жгло любопытство. Коко нервно крутил в руках салфетку, а Соня застыла с вилкой, глядя на нас так, будто мы только что спустились с Луны.

— Ну?! — не выдержал Николай. — Не томите. Марфа сказала: вы уехали ещё до первых петухов. Весь город гудит, что Столпянский рвёт и мечет.

— О, Аркадий Павлович может грызть себе локти, — я откинулась на спинку стула, чувствуя приятную тяжесть в теле. — За эту ночь мы успели больше, чем он за весь год. Пока он пытался продать наше старое имя «Вестнику», Фомич со своими ребятами напечатал четыреста листовок. Объявления расклеены по всем тумбам и раздаются в каждой кофейне.

— Оформили новое издательство, — добавил отец, довольно прищурившись на бокал вина. — И, что самое важное, решили вопрос с генералом.

— Неужто согласился? — с придыханием спросил Коко. Его глаза округлились.

— Согласился, — кивнула я, откусывая кусок хрустящего хлеба. — Хотя пришлось пообещать ему бессмертие в колонках светской хроники.

— Новое название? Какое же? — Софья почти перебила Николая, подавшись вперёд. — «Грифон»? «Ведомости Лизаветы»?

— «Свет Петербурга», — ответил отец, и в его голосе прозвучала не вызывающая сомнения гордость.

— Почему именно «свет»? — Николай нахмурился, словно пробуя слово на прочность.

— А почему не «свет»? — я подмигнула ему, вспомнив нашу “старую” шутку из двадцать первого века. Коко замолчал. Он словно покатал название на языке, прислушиваясь к звукам. В кабинете стало тихо, слышно было только, как в камине щелкают дрова. Через минуту его лицо разгладилось.

— А ведь... неплохо, — признал брат. — Знаешь, сначала не понял. Но сейчас оно мне кажется даже интереснее, чем старый «Светский Петербург». Есть в этом какая-то чистота. И вызов.

— Вот и папенька так сказал, — я улыбнулась отцу.

Мы весело болтали. Громко смеялись, вспоминая, как за ночь перевернули свою жизнь с ног на голову. В этот момент мы совершенно забыли о главном. О том, что до выплаты долга осталось ничтожно мало — всего полтора месяца!

Заказчиков на рекламу не было. Сама газета ещё не принесла ни гроша: ей нужно было время, чтобы раскрутиться, «прогреть» публику. Мы стояли на краю пропасти, но ощущали себя уверенно, будто под ногами гранитная набережная.

Эту идиллию прервал грохот в прихожей. Через секунду в столовую ввалился генерал Почечуев. Он был красный с мороза и сиял так, что мог бы заменить люстру.

— Лизавета Платоновна! Платон Сергеевич! — генерал проигнорировал все правила этикета и сразу плюхнулся на свободный стул, который мы давно называли “почечуевским”. — Слухи! Слухи летят по Невскому быстрее моих рысаков! Таки мы начинаем?

— Начинаем, генерал, — я кивнула, жестом предлагая Марфе подать гостю приборы. — Вы готовы стать самой обсуждаемой персоной империи?

— Готов? Душа моя, я для этого рождён! — Почечуев грохнул ладонью по столу так, что звякнули ложки. — Я уже и название для нашего... как вы это назвали? Шоу? Проекта? В общем, для этой затеи с невестами придумал! «Сердце старого воина в сетях Амура»! Как звучит, а?

Я едва не подавилась вином.

— Генерал, при всем уважении, это звучит как название бульварного романа для горничных. Мы назовем это иначе. Чётко и хлёстко. Например, «Выбор Генерала». Или... «Холостяк его Величества».

— «Холостяк»... — Почечуев задумчиво пожевал губами. — Немножко по-французски, немножко дерзко. Мне нравится! А как мы это обставим? Вы же обещали, что это будет состязание!

— Именно, — я подалась вперёд. — Мы объявим конкурс. Пять - шесть самых достойных, самых знатных девиц Петербурга. Каждую неделю вы будете встречаться с ними. А мы станем описывать ваши впечатления. Кто-то уйдёт, кто-то останется. В финале — только одна. Та, кому вы вручите символ своей симпатии.

— Саблю?! — азартно выкрикнул генерал. — Свою наградную саблю?! И пусть за неё сражаются в саду!

— Нет, генерал, никаких сабель, — мягко перебила я, видя, как Николай пытается сдержать хохот в салфетку. — Мы остановимся на розах. Или на фамильном перстне. Но сабли оставим для дуэлей, которые, я уверена, вспыхнут между отцами претенденток.

— Розы — это поэтично, — согласился Почечуев, уже явно видя себя в центре толпы красавиц. — Я буду суров, но справедлив. Опишите меня так: «Генерал смотрел сквозь фальшь корсетов и пудры прямо в души, ища ту единственную, что сможет выдержать выкованный в битвах и окутанный запахом пороха характер генерала и блеск его славы!».

Я искренне восхищалась этим мужчиной: иметь такое самомнение и так грандиозно преподносить свое нищее и побитое молью существование мог либо безумец, либо гений!

— Лизавета, он нас разорит на бумаге, если мы будем печатать все его цитаты, — шепнула Софья мне на ухо.

— Ничего, — ответила я ей так же тихо. — Это шоу купит нам новую жизнь.

— А портреты? — не унимался генерал. — Будут ли мои портреты в каждом номере? Я хочу, чтобы дамы, открывая газету, чувствовали мой взор! Чтобы Столпянский, басурманская его душа, когда увидит продажи, лопнул от зависти и несварения! Чтобы зависть — спутница и истинная суть этого человека — душила его, но не до конца, а… почти до смерти, и всё время!

— Он обязательно лопнет, — пообещала я. — Можете не сомневаться. Завтра мы даём первый анонс. Готовьтесь, генерал. Скоро у вашего дома будет очередь из карет, а почтальоны надорвут спины, таская в ваш дом мешки с письмами.

— Пускай надорвут! — Почечуев подмигнул мне, и в его глазах блеснул тот самый огонёк озорства, который делает даже самого нелепого человека обаятельным. — Лизавета Платоновна, вы — чертовка в юбке. И я это обожаю!

Он ещё долго рассуждал о том, какие вопросы он будет задавать невестам. Причём половина касалась знания устава и умения ездить на лошади, стоя в стремени. А я смотрела на него и понимала: это будет грандиозно. Или мы прославимся на весь мир, или нас вышлют из города за неслыханную дерзость. Но скучно точно не будет!

Когда генерал, наконец, откланялся, оставив после себя запах терпкого одеколона и предвкушение скандала, отец посмотрел на меня очень серьезно.

— Лиза, ты понимаешь, что мы идём ва-банк?

— Папа, — я встала и подошла к нему, положив руки на плечи. — Мы уже пошли ва-банк, когда не сбежали из той типографии под свист Столпянского. Теперь остаётся только одно: сиять так ярко, чтобы враги ослепли.

Николай поднял бокал.

— За «Свет Петербурга»?

— За «Свет Петербурга»! — хором ответили мы. Я знала: впереди еще много ночей без сна и битв за каждый лист бумаги. Но в этот день в тёплом кругу семьи я впервые за долгое время по-настоящему поверила, что мы победим. Главное — использовать не только голос, но и мозги. И капельку генеральского безумия.

Последний выпуск «Светского Петербурга» вышел в свет без единого хрипа. Мы ждали засады. Ждали жандармов, запретов, опечатанных дверей. Но Аркадий, видимо, слишком увлекся делёжкой прибыли, чтобы сообразить, как подставить нам подножку на финише.

Номер продался вчистую. Отец получил свою долю за издательство. Деньги были смешные, почти издевательские. Нотариус, поправляя пенсне, долго бубнил, что можно судиться. Что новый совладелец — это ещё не конец света. Но я-то знала правду. Видеть каждый день за соседним столом нового Столпянского? Нет уж, увольте. Мы выдохлись. Нам нужна была чистая страница, а не захватанный чужими пальцами черновик.

К тому же, я напоследок устроила совладельцу, отказавшемуся перекупить для нас наше издание маленький сюрприз. Мы продали свою долю такой паршивой газетёнке, что Брусянскому в «Вестнике», ставшему теперь их партнером, впору было стреляться. Я лично обошла пять самых сомнительных редакций, пока не нашла его — Илью Петровича.

Плюгавый мужичонка из «Хроники Петербурга»: дёрганый, амбициозный и абсолютно безумный в своей страсти к склокам. Мы отдали ему права почти даром, лишь бы он вцепился в Брусянского мертвой хваткой. Теперь они будут спорить о каждой запятой, пока не сожрут друг друга.

Утро застало меня в постели. Я сидела в подушках, вгрызаясь карандашом в бумагу. План нашего нового шоу обретал плоть. Анонс «нового проекта» уже вылетел на улицы в тех самых листовках, и результат оглушил. Тринадцать писем! Тринадцать девиц были готовы бороться за руку и сердце генерала Почечуева.

Я чертила схему. Первый этап — кастинг. Вторая неделя — выход в свет. Статьи должны быть дерзкими. Петербург ещё не знал слова «реалити», но он уже жаждал его всеми фибрами. Я билась над этим вторым днём, и в голове наконец-то выстроилась чёткая линия.

В комнату тихо вошла Марфутка. Она несла мое пальто, то самое, в котором я валялась на Сенном рынке, изображая жертву.

— Вот, барышня, — она аккуратно повесила его в шкаф. — Почистили, как просили. Грязь отошла, да только холодно его уже носить. До весны, наверно. Ой, чуть не забыла! Там, в кармане-то... письмо нашлось.

Я нахмурилась. Письмо? Какое ещё письмо? Но когда Марфа протянула мне измятый, чуть пожелтевший конверт, внутри всё похолодело. Перед глазами всплыло лицо того юноши из толпы. Лихорадочный блеск глаз, цепкие пальцы на моём плече. Его шепот: «Прочтите... молю, только когда будете одна. Жизнь... не только моя».

Боже, какая я дура. Как я могла про него забыть в этой чехарде со станками? Я сорвала печать, почти разрывая бумагу. Письмо было длинным.

Писал Даниил Иванович Кожухов. Шестнадцать лет. Брат Аглаи. Племянник Столпянского… Будь он проклят трижды, этот семейный подряд!

Даниил писал сбивчиво, но страшно. Он в своём письме раскрывал все планы дяди по захвату типографии ещё до того, как они случились. Он предупреждал о продаже издания. Но самым страшным было другое.

«Я совсем не такой, как они…», — читали мои глаза, а сердце сжималось. Даниил описывал свою жизнь как плен. Столпянский держал его под полным контролем, распоряжаясь его содержанием и будущим. Мальчик писал, что дядя заставляет его делать то, о чем «стыдно признаться даже на исповеди». Моё современное сознание тут же подставило самые скверные картинки.

В те времена за закрытыми дверями богатых домов творились извращения, от которых кровь стыла в жилах. Изверг Аркадий ломал ребёнка.

— Софья! — крикнула я, вскакивая с кровати. Я не дочитала до конца, лишь увидела внизу номер абонентского ящика. — Соня, быстро сюда!

Я схватила первый попавшийся клочок бумаги. «Встретимся в новой типографии. Это безопасно. Приходи в четверг в шесть вечера. Я помогу. Л. В.». Я набросала схему проезда к нашим ангарам у леса. Там чужих не бывает, а Синицын и его люди — лучшая охрана.

— Отправь это немедленно! — я всучила записку вбежавшей Софье. — Лично проследи, чтобы доставили.

Когда дверь за ней захлопнулась, я вернулась к чтению. Парень мечтал о химии и физике. Он верил, что его наследство отложено на университет. Но подозревал, что Столпянский и не думает дать ему путь в жизнь. Я опустила письмо на одеяло. Все мои победы — станки, листовки, генерал — померкли. Там, в лапах этого паука задыхался живой человек, который надеялся только на меня.

А я... я спала, ела утку и радовалась удачной сделке, пока он ходил к своему почтовому ящику и находил там пустоту. Через пару минут Марфа снова деликатно постучала.

— Еще одно, барышня. С курьером только что пришло. Просят немедленного ответа.

Я взяла конверт. Почерк незнакомый, властный. Человек требовал встречи прямо сейчас, обещая явиться в дом Вторых сразу, как только я дам знак. Я посмотрела в окно на падающий снег. Кажется, тишина закончилась. Опять.