Было раннее утро, та самая мёртвая предутренняя пора, когда тьма за окнами особенно густая. Мне снились бесконечные типографские литеры, складывающиеся в слово «провал».

— Барышня, Лизавета Платоновна! Проснитесь, ради Христа! Там малец... От Даниила, говорит. Замёрз весь, трясётся, а в дом не идёт. Кричит, что только с вами знаться будет, — шептала Марфутка и теребила меня за плечо.

Я подскочила на постели, мгновенно сбрасывая остатки сна. Сердце ухнуло куда-то в область желудка. В прихожей, зябко кутаясь в облезлый воротник пальтишка, с которого стаивал грязный снег, стоял мальчик лет восьми. Востроглазый, худой, он подпрыгивал на месте то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Едва я появилась на пороге в одном халате, он кинулся ко мне, обдав запахом дешёвой махорки и морозной улицы.

— Вы Лизавета? Та самая? — зашептал он, озираясь на Марфу. — Даниил Иванович которую ждет?

— Я это, где он?

— Плохи они. За вами прислал. Совсем плохи. Велели передать: просят вас одну явиться. Слёзно просят. Сроку — до первого луча, иначе, говорят, всё прахом пойдет. И жизнь их, и честь.

— Где он? — спросила я, лихорадочно натянув сапожки и повязывая на голову первый попавшийся платок. — Марфа, шубу! Быстрее!

— Велено адрес не сказывать, пока в экипаж не сядем, боится он, — малец упрямо косился на Марфу, шмыгая носом. А я надевала шубу на халат.

— Идёмте, барышня, каждая минута на счету!

Мы выскочили в синеватый колючий сумрак, Марфа за моей спиной причитала, что все поперёк, и Николая Платоныча, как назло, дома нет! Кричала, что побежит Софью будить.

Город спал под толстым слоем свежего снега. Нам сказочно повезло: на углу дремал извозчик, укрыв лошадь попоной. Мальчишка ловко, по-обезьяньи, запрыгнул на сиденье и гаркнул адрес: где-то в недрах Песков, в районе самых злачных доходных домов.

Экипаж тронулся, колёса яростно загремели по обледенелой мостовой, высекая искры из камней. До рассвета оставалось не более двух часов, и этот предрассветный час казался мне преддверием плахи.

— Что с ним? Он ранен? Болен? — я пыталась поймать взгляд мальчишки, но тот лишь сопел и вжимал голову в плечи, вглядываясь в пролетающие мимо тусклые пятна фонарей.

— Не знаю я, барышня. Сказано: доставить. Остальное сами увидите.

Доходный дом встретил нас вонью прогорклого масла, кошачьей мочи и сырости. Мрачная громада в пять этажей давила своей серостью. Мальчишка потянул меня за руку, увлекая вверх по крутой склизкой лестнице на третий этаж. Ступеньки скрипели под моими сапожками так громко, что казалось, весь дом сейчас проснётся и выйдет смотреть на мой приезд.

Наконец малец остановился у обшарпанной, обитой рваным войлоком двери.

— Заходите. Он там. Ждёт вас с самого вечера, — он толкнул дверь и буквально впихнул меня внутрь, мазнув по лицу странным, почти жалеющим взглядом.

Я шагнула через порог, и тяжелый, перегретый, спёртый воздух ударил мне в грудь, вышибая дыхание. В комнате стояла невыносимая удушливая жара. Очаг полыхал, выстреливая искрами в тесном пространстве. Окна были занавешены тяжелыми грязными портьерами, не впускавшими ни единого глотка свежего воздуха. На единственной железной кровати в самом углу метался Даниил.

— Даниил! — я бросилась к нему, срывая на ходу тяжёлую шубу. Она упала бесформенной грудой на грязный пол, но мне было плевать. — Проснись, это я, Лиза! Что с тобой сделали?

Он не открыл глаз. Лицо его, бледное и тонкое, сейчас казалось восковой маской, по которой струился крупный блестящий пот. На губах блуждала идиотская улыбка, а дыхание вырывалось из груди с таким свистом и хрипом, будто внутри него работал сломанный кузнечный мех.

Я коснулась его лба и отшатнулась. Кожа была ледяной, мертвенной, несмотря на адское пекло в комнате. Он был в глубоком тяжёлом бреду, веки мелко подрагивали, но взгляд оставался обращённым внутрь какой-то кошмарной бездны.

— Помогите! Кто-нибудь! — я вылетела в коридор, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. — Очнитесь! Человеку худо! Доктора скорее!

На мой отчаянный крик из соседней двери, словно поджидая этого момента, вынырнула молодая горничная в подозрительно чистом для такого места накрахмаленном чепце. Она всплеснула пухлыми ручками, но в ее глазах я не увидела ни капли испуга. Напротив — странное, хищное, неуместное торжество.

— Ах, барышня, слава тебе Господи, явились! — запричитала она, почти силой загоняя меня обратно в душную комнату. — Он ведь вас звал, всю ночь кликал «Лиза, деточка моя, Лиза...». Мы уж думали, помрёт, сердешный, вас не дождавшись. Проходите, родная, присядьте к нему на постель-то, обнимите бедняжку. Он только вами и дышит!

— Что вы несете? Какая «деточка»? — я пыталась оттолкнуть ее, пробиться к столу, на котором стоял графин с водой. — Дайте воды! Где здесь ближайший врач? У него жар! Или отравление!

— Ну зачем же так громко, милая? — горничная вдруг осклабилась, и я увидела ее гнилые зубы. — Сейчас все будут. И врачи, и свидетели...

В этот момент дверь с грохотом распахнулась от удара сапогом. В тесную каморку, заполняя её запахом казенного сукна и морозного ветра, ворвались люди. Жандармы в синих мундирах, несколько мужчин в штатском с блокнотами — я сразу узнала в них газетчиков из самых низкопробных изданий, тех самых, которых сама недавно нанимала, чтобы написать несколько статей о нашем переезде в новое издание.

За ними семенили две пожилые женщины в чепцах, с театрально прижатыми к губам платками. И последним, медленно и торжественно, как верховный судья, вошел ОН.

Аркадий Столпянский. Он выглядел безупречно. Чёрное пальто, идеальный цилиндр, в руках трость с набалдашником в виде волчьей головы. Он обвёл взглядом комнату: меня с размётанными волосами, в легком халате, брошенную на пол шубу и полуобнаженного, метавшегося в бреду Даниила на смятых простынях.

— Господа, — голос Аркадия прозвучал густо, с нотками глубокого отеческого страдания. — Прошу вас, зафиксируйте эту прискорбную картину. Я до последнего не хотел верить слухам. Мой несчастный, неокрепший душой племянник... и эта женщина.

— Вы с ума сошли! — я попыталась сделать шаг к нему, но двое жандармов тут же преградили мне путь, положив руки на эфесы сабель. — Даниил болен! Вы его убиваете чем-то! Посмотрите на него!

Столпянский даже не взглянул в сторону кровати. Он смотрел прямо на газетчиков, которые уже лихорадочно строчили в своих книжицах.

— Вот видите, господа жандармы и представители прессы, что происходит, когда порочная страсть берёт верх над рассудком, — он указал на меня концом трости, и его взгляд стал колючим, как битое стекло.

— Эта девка, возомнившая себя королевой издательского мира, растлевает моего юного Даниила. Она заманила его в этот притон, она купила его юность своими грязными чарами, своим телом, привыкшим к ласкам светских повес. Они встречаются здесь тайно, под покровом ночи, предаваясь разврату, пока я, его законный опекун, сбиваюсь с ног в поисках мальчика.

— Аркадий, ты лжец! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы бессильной ярости обжигают щеки. — Его привезли сюда силой! Мальчик звал меня на помощь!

— О, конечно, — Столпянский горько усмехнулся, поправляя перчатку. — Все они так говорят. Но посмотрите на её наряд. Посмотрите на эту комнату, снятую на её имя через подставных лиц. Сегодня Петербург узнает правду о «Свете Петербурга». Ваша репутация, Елизавета Платоновна, теперь стоит меньше, чем эта грязная простыня. Жандарм, уведите её, передайте негодницу папеньке. А юношу — в закрытую лечебницу. Думаю, доктор быстро поймёт, что это её проделки и... истощение организма на почве чрезмерных любовных излишеств.

Я смотрела в его торжествующее лицо и понимала: это конец. Не просто скандал, а методичное профессиональное уничтожение. Капкан захлопнулся. И Даниил в нём был лишь наживкой, которую Аркадий не пожалел пустить в расход, лишь бы раздавить меня окончательно. Это был полный, абсолютный провал.